Не могу остаться в стороне от просьбы московской интеллигенции к Медведеву не вводить дополнительные военные формирования в день запланированного оппозицией митинга 24 декабря.

Моторизованный "Каратель", водомётные машины и автозаки не только нервируют граждан, реализующих законное право на свободу собраний, но и нарушают благостную атмосферу на улицах столицы накануне рождественских праздников, не служат ни в глазах соотечественников, ни международных наблюдателей авторитету власти, отвечающей демонстрацией силы на единодушную критику.

Известно, что среди политически ангажированных участников собраний встречаются не только сахарные барашки. Однако численность армейских подразделений и формирований МЧС, по опыту двухнедельной давности, создаёт впечатление явной переоценки гипотетических локальных угроз со стороны оппозиции.

К просьбе о превентивности присутствия охранителей на митинге граждан автором этих строк добавляется просьба о прекращении позорной для демократического общества практики технических отключений мобильной связи и ряда информисточников, а также принудительного продлённого дня школьников в учебных учреждениях.

Слушал "Смерть и просветление" Рихарда Штрауса, симфоническую поэму в Большом зале консерватории. Сидел под потолком, как в студенческие годы - не хватило кэша на партер.

У амфитеатра однако есть преимущества: на маржу берёшь шампанское в буфете. Быстрее достигаешь гардероба, потому что билет за 300 рэ не обязывает усердно хлопать. Ну и вообще гораздо приятнее смотреть сверху на истеблишмент.

И сколько на свете не живи, а галёрка, чёрт её дери, - состояние души. Только галёрка производит впечатление багажного отделения: можно увидеть слушательниц с виолончелями - не между коленей, правда, а в футлярах сбоку. 

Семь окон слева, семь справа под потолком маскируют асимметрию Большого зала. Семь левых композиторов, семь правых, а над авансценой Н.Г. Рубинштейн. И всё такое родное.

О чём думал? Нет, когда я слушаю монолог виолончели, не до дам. 

Что музыка - искусство, выросшее из ремесла, если не брать исполнительское мастерство, которое ремеслом и осталось.

Что отсутствие великих женщин-композиторов объясняется тем, что в музыке важны нежность и нажим.

А без нажима она - звукоподражание. Как студень из свиных копыт: переливающийся, остро-ароматный, но не блюдо, полуфабрикат.

Далее. Что музыка до паровозов была лишена перкуссии. 

Перкуссия расцвела пышным цветом в индустриальную эпоху, но изгваздала мелодическую основу музыки.

Поэтому сложные эклектические и - держитесь! - синкретические композиции ХХ века не ложатся на душу, не вертятся в мозгу.

Что классика цитирует улицу ("Бублики, купите бублики!" - Концерт №2 Шостаковича), а улица (метротурникеты) - классику (э-э, напомните: Полонез Огинского?).

Что крест Шостаковича - звание героя Соцтруда. 

Что музыка сбилась с первобытного ритма и теперь подыгрывает стуку машинерии.

Что та, которая рядом, следит за там-тамами, а я за тарелками. С галёрки больше ничего не видно.

Думал также о ситуации в стране.

(...)

Легче свернуть голову либеральным фиглярам, чем мультикультуралистам.

Легче качнуться немного влево, чтобы потом конкретно вправо.

Между прочим, Иосиф Бродский это провозгласил.

Под вечер высыпало много снега и наступила зима, я поменял летние дворники на зимние, сработал низкозамерзающую жидкость и залил вместо неё ещё более низкозамерзающую, которая пахнет можжевельником даже в герметичном салоне. 

Год прошёл хорошо и незаметно. Правда, где я провёл его первые январские дни, не упомню - то ли в Павловске, то ли в Вышнем Волочке. Время бежит так быстро, что если во всякие зимние каникулы подаёшься на север, - когда был Павловск, а когда Вышний Волочёк, с кондачка не скажешь. Постой-ка, при таком раскладе когда же был Ярославль, спрашиваю я себя и нарошно пытаюсь не вспомнить, иначе совсем закопаюсь.

Но я не страдаю от того, что не обладаю ярко выраженной горизонтальной или вертикальной памятью, то есть хронологической или ассоциативной, упорядочение памяти для меня акт волюнтаристский. Я убеждался неоднократно: прошлое консервируется лучше, если порядочно забывается. Следовательно, если есть какая-то технология оригинальной реконструкции события, то она как раз в мастерстве забвения.

Мой волюнтаризм готовит уже прожитое событие к тому, чтобы ему сбыться. Вот только показалось, что всё быльём поросло, высохло быльё, но заалел среди былья бессмертник - и завертелось прошлое в голове как метель.

Разве все детали, например, подробности моей остановки в буранном отеле Волочка, я описал досконально? Разве больше ничего, кроме уже описаннного, не помню и эта остановка осталась лишь белым транзитным пятном на пути к Павловску? Нет, помню, и очень отчётливо,  готов повторить: и бездорожную улицу Фрунзе, и то, как я завяз и вышневолочанин - прохожий - этимологически вытолкал меня из снежной каши. И синие тени вокруг глаз девы за административной стойкой, непривычно яркие по столичным меркам. И фото селебрити в фойе. И местный банкет в ресторане и проч. Просто всё остальное, не записанное, не запротоколированное, ещё не произошло со мной.

Теперь собираюсь в Кострому, чтобы к уже не случившемуся добавить ещё не случившееся.

Прессанули (кто-то из департамента культуры) галерею А3, где в июле этого года проходила выставка под названием "Я русский!". 

Общественность пишет Семёнычу письма: не трогайте художников!

Семёныч - единственный из федералов, который мне импонирует - об этом я говорю открыто, - хотя однажды мне пришлось сварьировать на фельетонный манер его фамилию (в рассказе "Кинофобия" нужен был градоначальник Сабякин).

В пресс-релизах выставка "Я русский!" позиционировалась примерно так: "Смешение техник, стилей и концепций формирует образ русского человека. Персидские ковры, японские матрёшки, украинский борщ, негритянский поэт и француз Фаберже. Русский - значит многогранный, состоящий из невидимых и не всегда очевидных переплетений самых разных культур и традиций. Выставка "Я русский!" это не дань моде на толерантность. Сказать о себе "Я русский!" может только тот, кто в полной мере осознал свою принадлежность к великой нации". 

Не знаю, кто автор этого художественного полотна (слово "Россия" выложено подсолнечной лузгой), но порой такая вот мелкотравчатая отвязность ещё более идеологична, чем, скажем, вульгарная сурковская пропаганда.

Значит ли это, что активистам контркультуры следовало бы держаться подальше от Москвы, а акционерам бренда А3 направлять их работы в Пермь, к Гельману..? Не знаю.

Приснилась мне черноволосая нашистка. Что вообще я внедрен в их стан. Сперва она явилась мне в образе уборщицы, которая действительно утром, когда я стоял в министерстве правды в ожидании лифта, двигалась с моющим агрегатом по магической спирали к центру холла, закольцовывая меня и нескольких министерских функционеров. Потом она перевоплотилась в деву в матроске, сидящую в белом шезлонге. Дальнейшего я не успел запомнить, потому что, проснувшись, выехал в "Золотой Вавилон" покупать подарки близким. Себе купил нетбук.

Эта нашистка была за сегодня третьей. Первая - на красной ветке, вторая - у бань в С-м переулке. Первой я сказал: "Вы выходите?" - едва не прозевав свою остановку. Для второй просто молча щёлкнул зажигалкой.

Сначала сделал финт и пошёл по Остоженке чётной стороной, которую прежде почему-то избегал, и улица вдруг вспыхнула как под софитами - так, что перед одним из павильонных домов я рот открыл и листья ссыпались со спины - банные листья после загородных выходных. Когда идёшь по непривычной стороне дороги, противоположной изученной, самонаблюдение становится слишком наглядным, почти кинематографическим. 

Дошёл до дворца Изящных искусств, вспомнил, что после Дали она изнамекалась про Караваджо, и позвонил ей, но подошед к воротам - ворота были закрыты, - не смог ничего прочитать на стенде, белеющем в глубине двора. Я стал плохо видеть в сумерках.

По понедельникам музей не работает, сказала она, заглянув в сеть.

Предложил ей встретиться возле "Армении" - по моему расчёту, это было ближайшей точкой нашего пересечения.

Шёл тёмными переулками мимо музея Рериха, потом между военными ведомствами на Знаменке, а потом по Гоголевскому и Тверскому бульварам - и снова по малохоженной прежде стороне. 

Дом журналиста, витрина здания ТАСС с фотопублицистикой, МХАТ с "Контрольным выстрелом" на афише. 

В результате ужинали у дома 302-бис, возле Триумфальной.  

Модерновый зал с коричневыми диванами и тёмным паркетом, окна на Садовое, снежный голос Эллы Фицджеральд. 

Никого народу, кроме длинного горластого англосакса с подругой, а также двух нацменов.

Последние то ли делились опасениями, что закроют границы, то ли сочиняли контрреволюционную агитку для населения. 

А у нас в Хотьково уже с месяц как зима: туи в девственных белых каймах и давеча прибегал сосед - говорил, у него горячая вода забила из скважины.

В декабре легко вообразить себя повстанцем. Возвращаешься за полночь с площади Восстания, потерявшей условность названия, - в небе северного сектора столицы барражирует вертолёт, и если ты живёшь не один, а с бабой, надеешься на ужин, а если нет, то всё равно надеешься - на наспех сварганенный, конечно, какая однако разница? Идёшь и думаешь, например... Что три рабочих недели до Нового года. Что дров наготовил совсем никудышных из спиленных московских тополей. Что звал друга поехать в Юрьев-Польский, а он говорит - ты что, в субботу всероссийская стачка. Идёшь по чёрному тротуару, по чёрным московским дворам, в чёрной-чёрной кожанке. В такие редкие мгновения - обыденного повстанческого одиночества, не жалеешь, что жизнь твоя пишется вчерне, потому что зимний воздух покалывает ноздри, а в воздухе этом слышится озон. Потому что кто-то не любит потрясений, а для тебя они - расширение сознания, озон. В твоей непредсказуемой стране ещё вчера не было слышно и шороха, а сегодня уже призрак Муаммара маячит у Иверских ворот.