Секрет рождественской эйфории - в большей распространённости символики чуда, нежели самого чуда. Отсюда построждественский синдром: магия отворачивается от коллективно и праздно взыскующих её. И вот выходишь во двор, перелистнув первые январские дни - обезволшебствлённые, в день двенадцатый, и загорается первая звезда в хмари небосвода - над твоей головой, и только тебе она подмигивает, обещая настоящее чудо - возвращение полноты жизни.

В рождественскую ночь, в снегодождь, по возвращению из Костромы чудом на скорости разминулись с неизвестным на дороге "Холмогоры". На каком-то отрезке была нарисована прерывистой разделительная линия, а сплошной - обозначены края дороги. Таковая экстремальность оставляет в душе неприятный осадок, и, конечно, разумнее в зимнюю непогоду отправляться в Европу. 

Уезжал из столицы почти прямо из ресторана, озадаченный уже никогда, вероятно, не разрешимым вопросом. Воровкой ли была та незнакомка в ресторане, что во время танца сиртаки ощупывала мой задний карман, или нет.

Вот они, простые великовозрастные радости в первый осознанный день нового года. Отгоняешь машину в автосервис, инженер докладывает: передние тормозные колодки стёрлись на 90%. Пока их меняют, читаешь современного блогера на бумаге и скучаешь какой-то плодотворной скукой, словно барышня в салоне во время сушки. Выходишь на улицу покурить, смотришь сквозь пелену непроснувшихся глаз: у входа в автосервис две раздёрганные ёлки привязаны к вкопанным прутьям арматуры.

Что ж, дни каникул расписаны почти по часам, все дела. 

Ввечеру едешь со своей в кабак московского примкадья. Там не пускают в спортивной одежде, при этом танцуют лезгинку. И за окнами вид на ландшафтный парк. Как трезвый водитель с чувством отложенной мести смотришь на разгулявшихся гостей. В парадигме рождественского волшебства каждая баба на танцполе, даже если ты не один (и даже именно потому, что ты не один), кандидатка сломать тебе жизнь. Хотя у тебя и новые, 100-процентные тормоза. Однако стоит заглядеться на яркую штучку на фоне окна - пейзажа с ландшафтным парком, как твоя шепчет тебе: "Мой первый муж на неё сильно запал". 

Подчёркиваю: все великовозрастные радости слишком кратковременны. Или недолгосрочны, кому как нравится.

Так в кабацком попурри частушечье где же ты, где же ты, встреча на Манежной сменяется мажорной меланхолией рюмки водки на столе.

Мне кажется, что самая правдивая музыка — это "Гражданская оборона". Если бы Медведев вдруг признался, что всю жизнь любил "Гражданскую оборону", я бы простил ему бадминтон.

Положительные люди процветают одинаково, благополучие одиозных людей складывается по-разному.

Редкий одиозный человек сам себе не сфабриковал свою одиозность: те, кто декларирует её, больше нарциссы, чем те, кто поддерживает миф о своей непогрешимости.

И лишь немногие люди могут позволить себе сказать: всё мною опубликованное, что составляет плохое мнение обо мне, - ошибка моего технического редактора, он уже уволен. 

Идеальный отрицательный герой говорит себе: нет, у меня нет редактора, я полагаюсь лишь на присущую мне изобретательность для спасения - не репутации, а своего индивидуального - пусть негативного, пусть мизантропического - проекта.

Он, этот герой, встречается на Лубянке с **, назовём её османкой. Он готов к отповеди ей, потому что при всякой встрече она хотя бы единожды упрекает его в фундаментализме - и упрекает, надо заметить, не всегда игриво.

Но странное дело: он умолкает, едва начав свою отповедь. И хотя ему не впервой выкручиваться с женщинами и отвечать на обвинения в жестокосердии, перед чёрными очами османки фундаментализм почему-то уже не кажется ему незыблемой основой его мировоззрения. И, с другой стороны, сама османка смутно догадывается, что вспышка её враждебности по отношению к нему беспочвенна.

В чём дело? Потому что она сверкает коленями, перед которыми меркнет его умозрительная доктрина? Или потому что его искусство компромисса подкупает её? 

Не доказывает ли встреча фундаменталиста и османки, сама по себе абсурдная, их обоюдное влечение к отрицательному? Объяснение житейское и наиболее правдоподобное, если обоих не рассматривать как двойных агентов.

Началась серия предновогодних встреч, настолько коротких, что кажется, будто твой визави встретился с тобой не без умысла переждать после работы пробку.

То есть сидя с тобой в кафе, он смотрит в дождливое декабрьское окно: не рассосалось ли?

Утром влезаю в тайские штаны и еду, рассекая лужи, на бахчевой базар покупать у басурман ёлку.

Прогрессирующая домовитость изживает во мне остатки радикализма. Жизнь налажена, и в ней всё меньше драйва.

Даже плевать на хлынувшие в сеть потоки контреволюционной лжи.

Что мне ещё не хватает в этой жизни? Может, чтоб понравился мужчина? Вроде того щетинистого типа в чёрной коже и жёлтой кофте на голое тело, на "Охотном ряду"? Или напиться? Или примкнуть к марксистам?

Фонтаны Москвы струятся огнями светодиодов. Всё те же сбербанковские шары на столичных елях. Всё тот же скрипач Березовский на афише. Я показываю mein fraulein дома в эскизных электролиниях. По бульварам шныряет атлантический ветер. Мы вспоминаем греческую таверну, ныне вытесненную банковским офисом. Когда-то из этой таверны, после портвейна и, кажется, Милоша Формана, мы отправились в её коммуналку жить.

Но ретроспекции стали скушны. Шквал переходит в шторм, эта перемена способствует стихосложению. Значит, скоро будут стихи.

Хандра началась с того, что в снах несколько раз являлась юница в сценах - мало сказать нефизиологичных: крайне платонических. Почти возвышенных, это важно отметить. Однако совершенно иначе присматриваешься к человеческой фикции, посещающей ночью, если сразу после своего посещения с тем же невинным видом она материализуется въяве, когда ты наиболее отрешён и уязвим и думаешь о чём-нибудь таком - о том, например, кто же кормит голубей у провиантских складов. 

И хотя летучесть сновидений делает своё дело, присматриваясь, видишь: бедра ночной фикции почти отвечают той полноте, которой отдаёшь дневное предпочтение. И хандра сгоняется с повестки дня.