(...)Ну а шум и гам в сети в этот день были предусмотрительно заглушены атаками, гарантирующими анонимность (заметим в скобках: мы знаем, читали у Кафки, что высшее проявление анонимности - административный аппарат). Молчали селебрити блогов вольтерьянского ЖЖ, молчали авторы и разносчики несистемных мемов и трендов - "Эхо Москвы", Slon.ru, "Голос" - удививший нас недавно отчаянным воплем высурковскаяпропаганда. 

Важны ли сегодняшние итоги в долгосрочной перспективе? Увы, для тех, кто вырвет горностаевые мантии с плеч тиранов, а скипетры из рук венценосцев, выборы не имеют никакого значения. Не только потому, что они против института парламентаризма, а потому, что не резолюциями большинства решаются великие вопросы эпохи.

И вместе с тем кто знает - может, шум и гам начнутся завтра.

Итак, возвращаясь к заголовку: автор этих строк всецело на стороне тех, кто посвятил этот день своей личной жизни. Пока те, кому суп жидок, голосовали за тех, кому жемчук мелок.

Сидели с ней на Пятницкой в корчме. Надо заказывать там столик. Сначала хотел, чтобы мы встречались регулярно в саду "Эрмитаж", но холодная погода, далеко идти, ветер, и вспоминалось, что из публики в прошлый раз попались то ли театральные фигляры, то ли аниматоры и была нерусскоязычная официанка. Но окна в сад. Окна с английскими рамами. В прошлый раз ей стучал в окно из сада какой-то ребёнок (она сидела у окна). Решил, что то место будет запасным, а будем сидеть на Пятницкой, во все дни кроме пятницы.

На закуску она заказала себе сало, завёрнутое в маринованную черемшу. Конечно, под украинские песни говорили про Крым и в результате позвонили в Питер семейству Т. и позвали их на Новый год.

Во всяком начале заключён конец: всякий понедельник подразумевает пятницу, но если ты умеешь отличить главное от неглавного, то должен дорожить тем, что даётся именно в зловещий и прекрасный понедельник. Это не дерзость - закрыть собой чью-то интимную вакансию на пятничной волне. Настоящая дерзость - ловить в служебном воздухе понедельника выходные феромоны.  

В подлунном мире меняются не сущности, а понятия, и феромоны, например, не нановещества, а всего лишь узкое, биохимическое обозначение флюидов. 

В рабочую неделю словно через форточку понедельника втягивается ветер уик-энда. Тестостерон стучит в твоём сердце, сонный взгляд сильнее статики стягивает на женских телах до зубовного скрежета облегающие тряпки. 

В министерстве правды очень медленные лифты. Обманчиво медленные, как белые медведи, во всякую поездку они - аттракцион для естествоиспытателя. Даже если едешь один, в свёрнутой в трубку утренней газете найдёшь на первой полосе какую-нибудь колкость в адрес правительства. Но утром редко едешь один. Заходят леди с включённой музыкальной гарнитурой - очень слышно их хриплое дыхание, которое они не контролируют (иногда они даже подвывают собственной музыке). Заходят тучные люди, сдерживаемое дыхание которых трансформируется в сопение. Заходят и дышат жвачным перегаром дезодорированные офисные маскулинумы. 

Я разгадал иллюзионистский секрет лифта: в нём каждый чувствует себя любовником в шкафу.

Иной раз едешь с подтянутым офицером из службы безопасности, который профессионально или со скуки пытается вычислить тебя - прочитать твою должность на бейджике, на третьем этаже заходит мальчик-мажор, он же буфетчик с кудрями Амура, и ты удивлённо впервые смотришь на его ноги, потому что полгода, как его знаешь, не видел его ног, потому что он буфетчик и держит ноги за стойкой, какие-то странные ноги, не подходящие для него; на пятом буфетчик выходит, а ты уже спрятал бейджик в карман, чтобы офицер не брякнул здравия желаю, а заместо буфетчика заходит олицетворённый цветок лилии - точно такая же когда-то пахла в твоём доме - всю неделю пахло лилией, и белый медведь опять медленно карабкается вверх на гору с эсбэшником, тобой и лилией, вверх над Крымской площадью, над мглой московской, над Остоженкой, над Садовым кольцом с рядом эвакуаторов и полицейских Volvo по случаю съезда власти, над платиновым куполом Зачатьевского монастыря, в котором патриарх отслужил торжественный молебен, провожая на Афон Пояс Богоматери.

Толстой повторял вслед за кем-то из апостолов: жениться, конечно, худо, по сравнению с тем чтобы целиком отдать себя Богу, но лучше всё-таки жениться, чем всю жизнь разжигать.

Садовое, Крымский мост, набережные, подземка, где объявляют, что начало очереди на Воробьёвых горах, - круглосуточно на пути обыденных, устоявшихся городских течений - островки и плотины из десятков тысяч людей, среди которых моя мать, например, и двоюродные сёстры. Люди в большинстве - здоровой сельской масти, стати и закваски, в ватных пальто и звериных шубах, а часто ещё обвязанные шалями или даже поверх в жилетах. 

Среди них я - в чёрной коже и с мефистофелевским портфелем - чувствую себя кислотным пижоном. Мои ботинки сверху истоптаны. Сегодня на Остоженке в полночь видел тут и там организованные группы с детьми, которым на вид от шести лет, пересекали "зебру", нашёлся унтерменш, который психанул в образовавшейся пробке и засигналил, - из тех, наверное, кто молится на свой монитор и производит в блогах антиклерикальный ропот.

И на "Кропоткинской", уже заполночь, вваливаются в вагон - главным образом паломницы позднего детородного возраста, с почти скоморошечьей косметикой на лицах, не столько просветлённых, сколько просиянных. Впрочем, я сам весь вечер едва сдерживал в себе чувствительный восторг - восторг сопричастности, не нарушенный даже зрелищем драки на "Проспекте Мира", из-за которой задержали поезд. 

Кэмерон работал над "Аватаром" 15 лет, Мирзоев 14 лет вынашивал дерзновенную мысль снять - не поставить! - "Бориса Годунова". Разница не только в том, что у Кэмерона были деньги, а у Мирзоева их не было, а когда появились, то мало - 500 тыс. (в России бюджетность картины не порок, а авторское кино, тем более если картину делает театральный режиссёр, её лаконизм вроде бы уместен), разница в глобальности замысла и его исполнения.

Разве те сейчас времена, чтобы скромная материальная база картины героизировала продюсера, в актёрах пробуждала энтузиазм волонтёров, а в зрителе - чуткость к режиссёрскому волюнтаризму? То, что я сказал выше - бюджетность не порок - всего лишь ирония: это устаревший тренд, и творческий успех сейчас во многом определяется эффективностью или конъюнктурностью менеджмента. Или огромностью таланта.

Мирзоев, конечно, не ради экономии на сценаристе взял за основу драму "О царе Борисе и о Гришке Отрепьеве", но слишком прозрачно и, я бы сказал, с местечковым размахом потратил непросто добытые средства на представительские авто, сквозняком пролетающие по Большому Каменному мосту у Кремля в раннее московское утро. (...)

На спецпоказе Ирина Хакамада, единственная помпезная персона в первом ряду, блеснув перед публикой туфлями-копытцами от McQueen, уверяла всех, что она ещё политик и что в политике-де внутренние монологи и нравственные страдания (подразумевала кровавых мальчиков) не имеют места быть, и под умильным взглядом загорелой, в фисташковом брючном костюме Татьяны Пушкиной бесстрастно констатировала, что фильм - провокация, и даже, возможно, его не будут смотреть (широкие массы).

А пока ведущая "Женских историй" приглашает на сцену режиссёра, актёров, специалиста по русскому средневековью и социолога из Левада-центра (куда же без него?), мы силимся рассмотреть в мирзоевском тираноборческом пафосе провокативные, по мнению very important Ирины Мицуовны, образы: это прежде всего Годунов на фоне триколора, что позволяет провести параллель между Московским царством и Российской Федерацией, и хичкоковский кровавый мальчик, символизирующий, несомненно, Ходорковского. (...)

Мурзаков Артемий: Обжег губы. Сильно

Николай Серебряков: трение?)))

Мурзаков Артемий: иди нах, мой маленький друг :)

Николай Серебряков: )))))

Справочно: Мурзаков Артем, активист «Молодой гвардии "Единой России"» в Санкт-Петербурге, член партии «Единая Россия», помощник депутата Государственной Думы РФ.

Николай Серебряков, депутат муниципального образования Муниципальный округ № 25, Кировский район, Санкт-Петербург

Всю эту неделю до обеда у меня не было никаких дел, и просыпаясь, я концентрировался на ранее переживаемых состояниях, стараясь добиться во всякой умозрительной копии высочайшего сходства с оригиналом.  

Я реконструировал мизансцены из моей жизни из спонтанно всплывающих в памяти запахов, светотени и тактильных ощущений. Нет, это были не воспоминания, а реконструкции, детали которых я вылавливал словно в лотерейном барабане. После таких иллюзионистских трюков начинаешь думать - уже в повседневности - о человеке, о котором давно думать перестал. Например, о какой-нибудь женщине, обнимавшей тебя как-нибудь своеобразно - а женщины каждая обнимает своеобразно. 

Между тем знаком полного совпадения реконструированной картины и оригинала было отключение сознания - погружение в сон.

Я так далеко зашёл в область чувственных наитий, что сегодня мне приснился сон чужого - незнакомого мне человека. Это был даже не сон, а  статичное наваждение: некие люди ожидали перед церковью начала службы (пожалуй, это были как раз те люди, которых я встретил только что, несколько минут назад, когда ходил в супермаркет за сигаретами; да, это были точно они - двое нетрезвых мужчин и с ними потрёпанная женщина, все бедно одетые). Как только, проснувшись, я приступил к своим обычным медитациям, я вдруг осознал, что это был не мой сон, а фрагмент чужого сна, который случайно спроецировался на экран моего подсознания. Весь сегодняшний день я особенно внимательно читал чужие дневники, но сейчас подумал, разумно ли удивляться тому, что тебе приснился сон чужого человека, и при этом спокойно встречать персонажей этого сна по дороге в супермаркет..?

Я думаю, что в отличие от Федора Достоевского, и, в особенности, от Антона Чехова, Лев Толстой не имел представления о реальном человеке. Он находился во власти библейского учения о человеке. А между тем реальные люди - это в большинстве своем странные, полные противоречий организмы, которые не ставят себе никаких идеальных целей и столь бестолковы, что идут даже против правил уличного движения, и гибнут как мухи. И всегда так бывает, когда ты, допустим, идешь расстроенный чем-то полутемным переулком и вдруг в каком-то окне слышишь звонкие радостные голоса, видишь, как мелькают за шторами руки, доносятся до твоего слуха звуки музыки, и тебе кажется, что именно там, за этими окнами, происходит что-то самое важное, таинственное и прекрасное, что именно туда бы ты хотел ужасно попасть, и щемит твое сердце, тянет туда. Но вот, положим, ты оказываешься там, видишь самые обыкновенные картины: Иван Иваныч уже пьян и норовит лицом упасть в тарелку с винегретом, диски на проигрыватель ставит маленькая девочка в джинсах, а некрасивые, угрюмые женщины лузгают семечки и злобно судачат о соседях.



Юрий КУВАЛДИН

Сеть - хранилище фейков, и, например, мой дневник - банк не заслуживающих доверия автобиографических данных обо мне. (...) Говорят: вот она замолчала в сети - значит, зажила. Но значительно печальнее участь тех, кто вообще следа в сети не оставляет, ведь сеть тоже социализирует. Девка, не выставившаяся в подвенечном платье в "Одноклассниках", никогда - прежде всего самой себе - не докажет, что зажила.

И вместе с тем перлюстрация блогов - занятие лишь относительно благодарное. Ну кто всерьёз покупается на рейтинги блогосферы? Здравомыслящим понятно, что медиа регулируется. Пионеры получили каждый по своей пятиминутке славы, а теперь эффективные блогеры несут по 500 рэ на промораскрутку. Там, где присутствует человек, всё регулируется, и не роботы задают информационную картину дня, а взыскующие зарплаты или страшащиеся дисциплинарных взысканий живые люди.

(...)

Мне удивительно, что есть ещё люди, для которых событийный фон дня формируется первой страницей поисковика. Одна барышня пишет: вышла сегодня в новых замшевых бежевых сапожках, а на улице грязь - блеать, Яндекс наврал! Подспудно каждый воспринивает эту страницу как передовицу газеты "Правда", закрывая глаза на то, что сырая работа выпускниц местных гуманитарных вузов насквозь всем видна. Мне приходилось наблюдать, как в отделе культуры одного уважаемого издания по любому событию корреспондентки названивали "эксперту", чтобы просить у него комментария - то есть вместо проливания свет на событие они давали резонанс, скажем, извращенцу Гельману. История моего очень осторожного отношения к провинциалкам с филологическим образованием началась именно с этого эпизода. Говоря цинично и прямо, провинциалки вообще в широком смысле более всего годны для промискуитета, но не будем сейчас останавливаться на этом.

Другая тема, которая стала кочевать по блогам: тема эмиграции. Исключительно стимулируемая тема в блогах, даже в блогах националистов, которые, известно, впадают в крайности и теперь транслируют фейки о зондеркомандах Шойгу и о том, что нас скоро начнут резать бригады нацменов-строителей. И здесь, возможно, есть доля правды. Ведь сокращение русских и их деградация кажутся уже процессами необратимыми, а галопирующей исламизации страны, кажется, нечего противопоставить. 

Когда я слышу слово "эмиграция", я представляю себе белоснежный паром в одесском порту. (...)