Ночь, проведённая в городе, ничего не значит. А на краю леса, в котором шелестит уже не шелковистая, но жёсткая до кузнечной звонкости листва, значит очень много.

Прежде всего городская ночь не требует специальной подготовки. А для для ночи за городом надо: после дневных мытарств удержать себя от ужина, душа, намечающейся интрижки, блоговедения и выехать, чтобы не попасть в пиковую пробку. И на трассе стеречься камер, инспекторов и мотоциклистов.

Но и мытарства тоже, надо сказать, не такие уж и отталкивающие, чтобы задрав штаны, бежать от них.

Если мастерски лицезреть город, если ранним утром исследовать безлюдные перемычки между Остоженкой и Пречистенкой, можно убедиться в незыблемой веерно-паутинной криптограмме города.

Обомлеть, скажем, в Еропкинском переулке не от той даже мысли, что всё в этой жизни заново можно начать, а от той, что уже начал.

То есть в августе и город не так уже невыносим, и дача не так уж и притягательна.

Из августовских городских кварталов исчезают дети, и появляются они на огородах, причём отборные, из малообеспеченных семей, крикливые, поздно ложащиеся спать. Но дети это не главное. 

Чувствуешь глубокую уверенность, что тебе - благодаря какому-то закону сохранения эстетики - в этом мультигендерном котле позволяет выживать прекрасная часть человечества в порхающих августовских платьях. А за городом после десяти мгла, ни пения, ни высокочастотного стрёкота - всё мертво как в лето пожаров 2010 года, только по крыше яблоки стучат невпопад.

Но зато в Золотово, на краю леса, перед тем как взойти на крыльцо перед сном, выключаешь уличные фонари, запрокидываешь голову, смотришь - условно - на Марс и уже под знакомый скрип трёх ступенек говоришь себе: с точки зрения звёзд и мытарства, и интрижки, и VIP-аварии, и засилье цветной иммиграции, и вся эта мегаполисно-конгломератная галиматья - ерунда. Есть только звёзды и тайнопись под ними.

Этот сон приснился мне в деревне и навеян новым мэрским проектом - строительством подземной парковки у парка Культуры, а также образом впечатлившей меня особы в одном ведомстве. Особа впечатлила меня в очереди в буфет, когда, стоя передо мной и разговаривая с подругами, она несколько раз навязчивым движением пальцев приподняла за бретельки свою эксгибиционистскую блузку - видимо, чтобы блузка на ней лучше села, или провентилировать тело. Чтобы справиться с обмороком, я прислонился к гипсокартонной стене. У меня вообще последние несколько дней температура из-за кондиционера в авто, мне нужно сегодня же купить жаропонижающее.

И вот я оказался в иллюминированном ночном парке и встретил её - она гуляла с родителями. Я ещё подумал, что ежели существует государственная образовательная программа "Ночь музеев", то почему бы не быть Ночи парков, иначе как же я оказался здесь?

Между нами произошёл разговор, после которого последовала небольшая тактильная сцена. Мне стало трудно дышать (насморк в последние время позволяет мне спать только на спине). Она назвала имя своего влиятельного родителя, кажется депутата, словно чтобы предостеречь меня от легкомысленного обращения с ней, и также назвала свой адрес, по которому я прибыл в следующую ночь, но в рамках этого же сна...

Плохие стали нынче газеты. Раньше одной полосы хватало, чтобы вымыть створку окна, а теперь только снаружи помоешь - и газетный ком в клочья.

Кстати, не думаю, что качество бумаги стало хуже или грамматура изменилась, скорее тут дело в полиграфии - газеты стали полноцветными.

Краски много, вот газета теряет эластичность и рассыпается.

В этом году мою окна "Московскими новостями".

Неправда, что мне нравится это занятие - мыть окна, но в то же время чистое стекло, чистые зеркала преображают взгляд на мир.

Я, например, чувствую, что сильно меняюсь, после трёх вещей - после мойки окон, парикмахерской и третьей вещи. 

У меня в багажнике всегда есть несколько видов средств для чистки прозрачных поверхностей.

И всё же я отодвигаю мытьё окон насколько возможно. Из-за лени. То есть в этом году мне удалось отодвинуть до конца лета.

А сегодня искусственно протянул до вечера, примерно до восьми часов. Мой изворотливый ум подсказал мне, что если начну мойку окон в восемь, то стемнеет после первого окна и тогда надо будет сказать себе: баста! остальные завтра.

В гостиной вымыл и то хорошо. Ещё когда рвал газету на полосы, попалась мне статья с подзагом "Российские блогеры солидарны с норвежским стрелком...".

Утром к записям надо подходить осторожно.

Любое постороннее событие, воспоминание или чужой ход мысли могут развернуть выбранный вектор.

Главное - что снились горы и проснулся с полными покалывающего воздуха лёгкими. 

Горы почему-то в Афганистане. Край пропасти с огнями внизу. Коктейль восторга и страха.   

Не менее главное - что в городе беспрецедентная, почти дачная тишина, и только слышно, как мальчик во дворе по-русски подзывает голубей: "Гули-гули".

Самое лучшее, конечно, заново лечь спать, прислушиваясь к уютному рокоту продолжающих барражировать над городом вертолётов.

Ведь я, честное слово, появился на свет возле аэродрома.

Наконец выехал в свет. Погладил выходную рубашку, купил на Северном рынке коралловых роз и поехал в ресторан с резными дверями на улицу Королёва.

Мятеж в сердце унялся, но не сразу.

И хотя рыбу подали без лимона и обнесли зелёным чаем, а в зале пели под караоке Лепса, Высоцкого и Окуджаву, я ведь двенадцать дней ел одни пельмени и булки на завтрак с плавленым сыром.

Я отвык веселиться. Выходил курить.

Словно в немой картине, по монорельсу, под полной луной, словно в небо уходил - в депо последний состав.

Да что пельмени! Чтобы за полночь по Сельскохозяйственной везти даму в мини... 

Странное с начала и до конца. Засыпая сегодня, очнулся от мысли, что оно уже на исходе.

От этой мысли меня всего перекосило - только в пожарном пруду я обкатал свою лодку, а ведь помышлял о Плещеевом озере.

Уже по утрам приходится согреваться в ванне.

Осталось убрать свёклу, морковь и редьку, также яблоки и помидоры, конечно, - и запечатывай от весенних паводков бункер.

Заливай монтажной пеной массивные двери - ты опять ничего не успел сделать по водоотводу, говорю я себе.

И схватить сваркой отлетевшие петли.

Разве что вкрутил патрон с датчиком движения - вот достижение этого сезона.

Но я совру, если скажу, что не таким его видел - я видел его таким, каким оно стало. 

А оно было не таким, какими были предыдущие.

Оно было не просто не таким - оно было противоположно другим летам.

Чисто внешне - бестолковым. Но как будто и запрограммированным.

Мне посчастливилось изменить порядок моей жизни, кроме одного безусловного: я живу слишком своевольно, слишком самобытно.

Иногда мне кажется, что даже страдаю я надуманно, не испытывая подлинной моральной боли. Что чувства мои - головные.

Что преимущественно чувства эти - тоска, скука и неудовлетворённость.

Что третьего дня, пересекая Москву с Крымской площади до Сухаревской, я выгонял не ураган в душе, а инерцию бесконечных умозаключений.

Что этой прогулкой я добился только одного - впал в прострацию.

Автоматизм мышления не давал сбоев даже тогда, когда я отметил на Страстном, что брусчатка играет под ногами, что не успеют к Дню города, как не успел я с бункером, и что в конце концов брусчатку стали называть брусчаткой (прежде всего на официальных порталах), а не плиткой.

Я не мог остановиться ни в одном заведении и только на Трубной купил энергетический напиток, поскольку хотел пить ещё с Пушкинской.

Это была ретроспективная прогулка. Я прислушивался к разговорам на светофорах. Чувствовал в звуках речи влюблённых осенний налёт усталости - искушённый в этих делах (это моральное право любого поэта), я немного торжествовал, потому что влюбляться весной контрпродуктивно, это надо осенью.

На Никитском бульваре увидел перед аптекой парапет - в том же ужасном состоянии, в котором он был, когда я с него впервые бережно снял М., которая лишила меня целомудрия и у которой, кажется, сейчас уже двое детей.

Я понял, что ретропроменад не избывание, а накручивание мыслей. И одна из них - не поселилась ли во мне головная влюблённость?

Жёлтые листья на мокром асфальте

кот жмётся к крыльцу

в пространстве, напоённом разрядами

между ней и мной  

всего лишь пробежала искра

**

Жълти листа на мокър асфалт
коте се свива до портата
в пространството напоено с изпразване
между нея и мен
само проблясна искра

(...)

Ресурсы, где фигурируют знакомые лица, однако смущают.  

Сказывается многолетний навык общения с анонимами - с ними шире психологизм, нарочитее исповедальность... Часто, что немаловажно, мнением анонима можно пренебречь. Анонима не надо встречать в аэропорту или утром на работе, не требуется передавать ему координаты общих знакомых, звать его на шашлыки в выходные. Анониму можно сказать: "Милейший", - и это не будет снобизмом.

Апдейт:

Аноним не будет шантажировать двумя полосками и не потребует: "Пора сделать выбор - или я, или она!" От волос анонима не надо очищать сливную решётку ванной. Вероятность того, что аноним разбудит тебя своим храпом, сведена к минимумму, а после того, как ты после работы поставишь уплотнители на двери, он не напомнит: "У нас ещё сломана плита и сгорел чайник". Аноним не блеснёт глазами в полутёмном зрительном зале так, что в них захочется поцеловать.

Тем не менее моя лакуна - Лиру, мало что может изменить её местоположение. Консервативность - это мужское. Но и в консервативности тоже есть положительная сторона - привычка к традиции. 

Например, я человек без предрассудков, но перед каждым выездом произношу определённую молитву. 

Мне подарила её выгравированной на иерусалимском брелке женщина, у которой в пятницу свадьба.

Я заметил - всё ладится, потому что: "...пошли благословение делу рук моих".

Стоит признаться, но эффект молитвы порой распространяется на вещи примитивные. К молитве чувствительны механизмы и даже оргтехника. Может, мне так только кажется, потому что во всём этом я не разбираюсь... Но совсем недавно, например, мне удалось оживить жующий бумагу ксерокс в редакции на пресловутой Зоологической улице, где я был в последний раз.

Почившая редакция расплатилась с нами сполна.

Хотьково - Радонеж. Перед храмом пологий спуск и крутой подъём, на спуске обогнал двух долгоползущих, думаю - третьего не буду, мне вообще одного хватило бы. Вернулся в свой ряд, ещё обрадовался, что успел до знака, поднялся на холм и - инспектор, дородный и взмокший, рисует палкой в воздухе загогулины. Думаю: ежель превышение, то километров двадцать, не больше. 

Однако не может же быть, чтобы здесь на холме, где я в одну ночь простился с многолетним страхом перед вождением, меня оштрафовали или даже, не приведи бог, изъяли б! Здесь, на холме, где осенью или зимой, или вообще когда на душе меланхолия, или после долгих вояжей по другим весям я останавливаюсь выкурить сигаретку, посмотреть на пойму Пажи, на туманы, на поля с разнотравьем, на космическое изваяние преподобного Сергия...

С инспекторами этими - никакой презумпции невиновности. Вначале он говорит что-то вроде: "Ну чё, обгон по сплошной". Вместо приветствия. Берёт документы, разговаривая по рации, идёт в свою замаскированную машину. На радиосвязи-то напарник, который из штатской машины ведёт съёмку местности. 

Не спросил, кто я.

А вдруг я несколькими часами раньше разгадал тайну Египетских пирамид?

А ведь я разгадал. Мешал бетонный раствор и думал: как же хочется какую-нибудь душещипательную мягкую барышню хорошая вещь бетон! Всего-то нужно - песок, цемент и вода, а получается камень, вечный с точки зрения человека (ведь и в самом слове "человек" заключена вечность). А взять египетсткую пустыню, где песка прорва. Поверим ли мы, что египтяне свозили камень откуда-то, если заранее отмести межгалактические и прочие жёлтые версии? Не поверим. Делали из песка. Если он не найден в составе камня, значит - перемалывали до неузнаваемости. Всё дело в цементирующем порошке, формула которого до нас не дошла. Там же, при строительстве, формулу и живых свидетелей уничтожили. Выкололи же глаза архитектору - автору собора Василия Блаженного. Что касается дугообразных следов - якобы от фрезы - на камне, то здесь, вероятно, опалубку снимали неаккуратно, а точнее, когда изделие ещё не высохло. Торопились.

Вот я торопился - в Москву! в Москву! - занять свой карман во дворе. Но я ничего не нарушал.

Смотрел, смотрел на видеокартинку инспектор, совещался с напарником, потом вздохнул и отпустил меня со словами, в которых читался упрямый характер хотьковского селянина: "Было нарушение, но негрубое".

Это была бы история о том, как заняли мой карман во дворе. Но это история о том, что вот у нас на дорогах много медлительных и основательных людей, и против них как будто ничего не скажешь. А я скажу: даже по опросам один из самых сильных раздражителей - медленные сверхопасливые люди. Движение - это не строительство и не макрамеплетение. Движение - это жизнь. 

Вообще же сделали прямо перед моим подъездом карман на три машино-места, и это хорошо. Но в нашем городе такое вот бесплатное место надо блюсти. Всегда найдутся охотники. Часто скорее даже охотницы - психопатки. Надо столбить. Гараж по стоимости бюджетной машины это роскошество. 

Ну в самом деле. Одна на весь двор кричала, что у неё мужа нет. Другая подкладывала под переднее колесо написанные карандашом для глаз послания. И снимали дворники и стреляли конечно из пневматики по лобовухе.

Но я так понял, что и скорое разрешение правого поворота, и эта мэрская кампания по увеличению парковочных мест во дворах - все эти прогрессивные импульсы стимулировались моими личными медитациями, а именно связаны с моим недавним эксцессом на Смоленке и моей борьбой за дворовый кусок пространства.

Ведь как мало надо, чтобы я, свободный радикал, стал лоялен власти.