-Метки

alois jirásek andré gide book covers cat cats celebrities and kittens charles dickens exlibris flowers grab grave illustrators irina garmashova-cawton james herriot jorge luis borges knut hamsun magazines miguel de cervantes saavedra pro et contra romain rolland s. d. schindler tombe ursula le guin white cats wildcats Анна Ахматова Достоевский ЖЗЛ александр блок александр куприн александр твардовский алексей лосев алексей толстой алоис ирасек андре жид андрей вознесенский белоснежка белые кошки библиотека драматурга библиотека журнала "ил" библиотека поэта биографии борис пастернак владимир набоков воспоминания давид самойлов даты джеймс хэрриот дикие кошки дмитрий мамин-сибиряк дмитрий мережковский друг для любителей кошек журналы иван ильин игорь глазов иллюстраторы историческая библиотека исторические сенсации йоста кнутссон календарь кнут гамсун котоарт котоживопись котофото коты кошки культура повседневности лев толстой литературные памятники мастера поэтического перевода мастера современной прозы мемуары мигель де сервантес сааведра михаил булгаков михаил лермонтов некрополь некрополь,grave,tombe,grab николай лесков нобелевская премия обложки книг памятники письма пространство перевода ромен роллан россия - путь сквозь века русский путь с. д. шиндлер сергей есенин сергей штерн сериалы собрание сочинений тайны истории тайны российской империи урсула ле гуин фильмы фотографы художники цветы чарльз диккенс человек и кошка

 -Рубрики

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Виктор_Алёкин

 -Подписка по e-mail

 

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 14.08.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 37530

И вас я помню, перечни и списки,
Вас вижу пред собой за ликом лик.
Вы мне, в степи безлюдной, снова близки.

Я ваши таинства давно постиг!
При лампе, наклонясь над каталогом,
Вникать в названья неизвестных книг.

                                             Валерий БРЮСОВ

 

«Я думал, что всё бессмертно. И пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится. И песня умолкла».

Василий Розанов. «Опавшие листья»

 http://vkontakte.ru/id14024692

http://kotbeber.livejournal.com

http://aljokin-1957.narod.ru

 aljokin@yandex.ru

 


Валерий Брюсов, Нина Петровская. ПЕРЕПИСКА - НЛО, 2004

Воскресенье, 17 Сентября 2006 г. 06:10 + в цитатник

Переписка персонажей

Переписка: 1904–1913.
Валерий Брюсов, Нина Петровская.
Переписка: 1904–1913.
М.: Новое литературное обозрение, 2004. – 776 с. Тираж не указан. (п) ISBN 5-86793-305-9
Эпоха, неудачно прозванная Серебряным веком, – воистину расцвет жизнетворчества, а значит, расцвет этакого культурного эксгибиционизма, зудящего желания распахнуть самые потаенные участки собственного бытия, самые укромные участки души.

И русский символизм – пик этого явления. А пик символизма – фигуры знаменитого Валерия Яковлевича Брюсова и практически забытой Нины Ивановны Петровской. Творчество и деятельность Брюсова можно оценивать сколь угодно по-разному; обычно его вспоминают скорее негативно, в чем я лично вижу большую несправедливость. Творчество Нины Петровской, говоря объективно, не оставило сколь-нибудь значительных следов в истории русского модернизма.

Связь между двумя людьми, воображаемая ли, реальная ли, мягко говоря, не всегда факт культуры. Обыкновенно происходит односторонняя мифологизация – не стоит перечислять школьные примеры, от Беатриче и Лауры и далее по всем остановкам. Редкость нашего случая – в совместном творении этого мифа.

По сути дела главное, что сделала Петровская как автор, – это ее письма к Брюсову и воспоминания о нем. В свою очередь эта же связь породила роман Брюсова «Огненный ангел», в котором «зашифрован» – прозрачно и понятно современникам – треугольник: Андрей Белый – Петровская – Брюсов. Рената, имя героини «Огненного ангела», чьим прототипом стала Петровская, постепенно «срослась» с самой Петровской. Судя по воспоминаниям Ходасевича – а ему в данном случае стоит доверять – Петровская, незадолго до самоубийства в Париже, обратилась в католичество под именем Рената. Миф, творимый символизмом, обращался на творцов, сюжет романа подчинял себе сюжет реальной человеческой жизни.

Переписка Брюсова с Петровской, подготовленная и откомментированная Н.А. Богомоловым и А.В. Лавровым, опубликованная «НЛО» впервые в полном объеме, – не только совершенно поразительный человеческий документ, не только редкое по насыщенности культурное свидетельство, но и в первую очередь поразительный художественный текст. Можно прочесть этот том как свидетельство до ужаса болезненных (куда там Достоевскому!) взаимоотношений двух тонких, чувствующих людей, одна из которых скрывается в истерике, другой – в нарочитой холодности, доходящей до цинизма... Но ведь письма сознательно не были уничтожены.

Миф пожирает реальное чувство, Петровская обращается к Брюсову, не понимая, что уже превратилась в персонажа, но и сама говорит на специфическом символистском жаргоне. Неизбежный крах этих взаимоотношений, слишком горячих и слишком холодных одновременно, стал началом конца – вполне реального, биографического – и для той, и для другого. Однако мифу не все удалось пожрать. Без средств к существованию, на грани отчаяния, в своих воспоминаниях Петровская воздает тем не менее, спустя полгода после смерти Брюсова, дань памяти ему: «В моей памяти он жив и бессмертен», – и вот банальнейшая поминальная формула в ее устах предстает более живой, нежели символистская экзальтация переписки.

Это страшная книга, – страшная хотя бы потому, что демонстрирует почти полную невозможность быть собой, говорить на собственном языке, даже в болезни, в пламени страдания или страсти, демонстрирует всесилие стиля эпохи над нами, весь его блеск и нищету.
 http://www.knigoboz.ru/news/news2082.html

Данила Давыдов
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Валерий Брюсов, Нина Петровская. ПЕРЕПИСКА - НЛО, 2004

Воскресенье, 17 Сентября 2006 г. 06:07 + в цитатник
Независимая газета
 
Наталия Осминская

Диалектика символа

Любовь как литературный жанр

Валерий Брюсов, Нина Петровская. Переписка: 1904-1913 / Вступ. статьи, подготовка текста и комментарии Н.Богомолова, А.Лаврова. - М.: Новое литературное обозрение, 2004, 776 с.

Чтение чужих любовных писем - занятие не для щепетильных. Однако с перепиской Валерия Брюсова и Нины Петровской дело обстоит не так однозначно. Сам поэт сделал эту часть своего эпистолярного наследия предметом литературного завещания. Согласно его воле, выраженной в 1911 (!) году, эти письма должны были быть опубликованы спустя десять лет после кончины того из участников истории, кто переживет другого. Брюсов даже предусмотрел состав издательской комиссии. В нее были включены поэт Константин Бальмонт, издатель Сергей Поляков, муж Петровской Сергей Соловьев и писатель Андрей Белый. Так что если до сих пор письма не были обнародованы, то лишь по той простой причине, что указанный срок публикации пришелся на 1938 год, когда ни исторические условия, ни личные обстоятельства жизни названных лиц не позволяли исполнить волю Брюсова.

Иное дело - Петровская. Она не только не жаждала публикации ее корреспонденции к Брюсову, но вообще стремилась предать забвению всю эту историю. 13 мая 1913 года она обращается к своему бывшему возлюбленному лишь с одной надобностью - получить назад свои письма: "Насколько я помню, твои письма хранятся у Сережи (!!) как литературное сокровище, завещанное будущему? Если говорить откровенно, я хотела бы уничтожить и их, ибо изменилась моя душа, и то, в чем находила я великое и прекрасное прежде, кажется мне пустым и лживым теперь. Но, зная тебя, об этом я могу только смиренно просить". Даже в своей последней просьбе к Брюсову Петровская робка и безнадежна. Таков уж был сценарий их отношений.

При всей внешней жестокости поведения Брюсова ему нельзя отказать в последовательности. Этот роман с самого начала был для него недостающим звеном в программе декадентского жизнетворчества. В 1905 году, в пылу любовного угара, Брюсов писал Петровской: "С каждым днем все более и более Ты становишься для меня символом, а не живой, не той, кому я в жизни говорил: "Девочка, милая, хорошая, маленькая...", - но той, кого я ждал долго, увидал в мгновенном видении и не должен увидеть вновь". О, если бы Петровская уже тогда распознала в этих строках свою будущую судьбу! Но в ту пору она еще всецело наслаждалась ролью литературного символа: с нее, с "маленькой начинающей журналистки", Брюсов писал образ Ренаты, главной героини его романа "Огненный ангел".

Трагизм этой истории лишь в том, что в мир, куда так настойчиво звал Петровскую Брюсов, - в мир, где нет различия между реальностью и вымыслом, - сам Брюсов вступить так и не решился. Будучи вполне обывательски привязан к уюту домашнего очага и к своей жене, он по-своему, по-писательски, реализовал евангельский завет "Богу - богово, а кесарю - кесарево". Для Петровской же все обстояло иначе. Раз избрав для себя роль символа, она оставалась верна этому образу до конца своих дней. В 1910-е гг. приняла католичество и даже сменила имя - стала полноценной Ренатой. Почему Брюсов так и не последовал за своей музой, она понять не могла и весь остаток жизни провела в наркотическом отчаянии.

В этой переписке читатель не найдет никакой окололитературной бытовухи - это литература чистой воды. Однако вся житейская подноготная отношений Брюсова и Петровской реконструирована в комментариях и двух предисловиях, написанных двумя знатоками русского символизма А.Лавровым и Н.Богомоловым. Они подробно излагают весь ход этого литературно-любовного эксперимента - и увертюру, и антракты, и закадровую финальную часть. Надо сказать, что от помещения в реальный жизненный контекст символическое содержание всей этой истории только выигрывает.

материалы: НГ Ex Libris© 1999-2006
Опубликовано в НГ Ex Libris от 01.07.2004
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/bios/2004-07-01/7_love.html
 (200x298, 25Kb)
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Сергей Пинаев. Максимилиан Волошин, или Себя забывший бог - ЖЗЛ, 2005

Воскресенье, 17 Сентября 2006 г. 05:55 + в цитатник
Независимая газета
 
Игорь Михайлов

Потешные хари с ватными бородами

Жизнь Волошина - сплошной маскарад
 

Одна из масок поэта.
Л.Браиловский. Театральные эскизы, 1920-е

Сергей Пинаев. Максимилиан Волошин, или Себя забывший бог. - М.: Молодая гвардия, 2005, 612 с. (Серия "Жизнь замечательных людей").

 

Словно элемент театральной декорации, на месте знаменитой, так и не состоявшейся дуэли между Гумилевым и Волошиным в снегу осталась кем-то забытая калоша.

Место - у Черной речки - было выбрано не случайно. Гумилев с Волошиным в компании Михаила Кузмина и Алексея Толстого разыграли небольшую пьесу, отдающую галантным веком. К уже упомянутым действующим лицам комедии надо добавить несуществующую "роковую красавицу" Черубину де Габриак, из-за которой, как утверждает молва, собственно, и весь сыр-бор. И все-таки… Если Волошин был оскорблен грубыми словами Гумилева в отношении ее двойника, Елизаветы Дмитриевой, то почему спустя 12 лет, встретившись с Гумилевым, сказал ему: "Если я счел нужным прибегнуть к такой крайней мере, как оскорбление личности, то не потому что сомневался в правоте ваших слов…"?

Если не сомневался в том, что "как женщина - в определенные моменты бытия - она обладает куда большими способностями, чем как поэтесса", то, стало быть, что-то знал, но сознательно мистифицировал публику. Публику, но и себя…

Двое учеников великого и ужасного Брюсова, верные его заповеди: "Быть может, все в жизни лишь средство / Для ярко-певучих стихов…", - и не думали сводить счеты друг с другом, а тем более с жизнью. Хотя Гумилев поначалу и настаивал драться в пяти шагах, но почему-то согласился на пятнадцать (Пушкин с Дантесом выясняли отношения в десяти шагах, но кто согласится взвалить на себя участь убийцы поэта?). Гумилев - неплохой стрелок - жаждал крови, но почему-то промазал. Пистолет Волошина дважды дал осечку. Театральное представление удалось на славу.

Автор книги, волошиновед, профессор Сергей Пинаев довольно подробно описывает эту сцену, но, как ни странно, продолжает верить Волошину на слово. А ведь вся жизнь Волошина по сути - сплошной спектакль с переодеваниями, маскарад со сменой костюмов и масок. Отсюда его взгляды на жизнь, вернее полное отсутствие таковых, а также на литературу, искусство, очень точным копиистом которого он оставался до конца своих дней. Отсюда и его всеядность. Волошин, словно Протей, принимает разные облики: поэта, и художника, и философа, и искусствоведа, не будучи по-настоящему ни искусствоведом, ни философом, ни художником и ни поэтом: "На дне дворов, под крышами мансард, / Где юный Дант и отрок Бонапарт / Своей мечты миры в себе качали…"

Дант никогда не был в Париже. Да и что ему в то время, когда Париж еще не законодатель моды в мире искусства, поэзии и литературы, там делать? Поэт Волошин мог об этом и не знать, но философ, а стало быть, немного историк, обязан.

И "юный Дант и отрок Бонапарт" - все это роли Волошина, которые он берется исполнять, жить ими, видимо, полагая, что в прошлой жизни был и тем и другим, но, наигравшись, бросает. Увлекается социализмом, спиритизмом, теософией. И так далее, без остановок.

По воспоминаниям современников, Волошин очень любил рядиться в экзотические наряды: "…готовятся костюмы: какие-то необычные кофты из непромокаемой материи с множеством карманов для альбомов, красок, кистей и карандашей, рюкзаки, сапоги, на гвоздях, велосипедные шаровары, береты… Когда мы наряжались чучелами вроде Тартарена, то оказалось, что не только пешком нельзя двинуться, но в вагон едва влезешь…"

Профессор Пинаев, очарованный спектаклем, поддается соблазну и следует путями Волошина, пробуя из всего этого хаоса вывести какой-либо узор. Но вместо этого отовсюду на нас смотрят какие-то потешные хари с ватными бородами, всклокоченными париками и круглыми от ужаса глазами: "Стало совершенно темно, и мы поняли, что Макс сбился с дороги и сам не знает, куда идти, куда нас вести… Мы ввернулись… усталые, злые, голодные, и все ругали Макса".

Автора ругать не стоит. Он подробно и скрупулезно изучил все "лики творчества" Волошина. Нам остается лишь выбрать ту маску Волошина, которая нам больше по вкусу.

материалы: НГ Ex Libris© 1999-2006
Опубликовано в НГ Ex Libris от 16.06.2005
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/bios/2005-06-16/6_hari.html
 (215x317, 34Kb)
Рубрики:  БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ
СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК

Иосиф Бродский. Большая книга интервью, 2000

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 23:00 + в цитатник
Независимая газета
 
Виктор Куллэ

Развивая Черномырдина

Много Бродского без содержания

Иосиф Бродский. Большая книга интервью. Сост. и фотографии В. Полухиной. - М.: Захаров, 2000, 704 с.

ОДНАЖДЫ Виктор Пелевин, еще не окончательно заматеревший об ту пору, грустно (но не без гордости!) пошутил по телефону: "У меня распечатано все, кроме школьных сочинений". Школьные сочинения Бродского покамест предметом публикации не стали, но распечатано из его громадного наследия отнюдь не все. Причиной тому - непреклонная позиция душеприказчиков поэта, строго выполняющих его предсмертный запрет на публикацию личной переписки и незавершенных произведений. Однако закономерный интерес читателей к личности и творчеству поэта требует какого-то удовлетворения. В этом смысле составленная профессором Валентиной Полухиной "Большая книга интервью" Бродского появилась как нельзя вовремя: издатель ухитрился подгадать ее выход прямо к майским дням, когда в Петербурге, Нью-Йорке и Венеции друзья и почитатели поэта отмечали 60-летие со дня его рождения.

Эта книга интервью, с одной стороны, родственна, с другой - в корне противоположна вышедшим в 1998 г. в издательстве "Независимой газеты" "Диалогам с Иосифом Бродским" Соломона Волкова. Родственна, потому что человек, подобно Бродскому обреченный столько раз в жизни отвечать на довольно-таки однотипные вопросы многочисленных собеседников, с неизбежностью повторяется. Противоположна, поскольку в случае книги Волкова мы имеем дело с монтажом и редактурой интервьюера, претендующего (с оглядкой на Эккермана "Разговоров с Гете" и на автора классической книги "Stravinsky in Conversation" Роберта Крафта) если не на сотворчество, то на некое равноправие участников диалога. По сути дела, Волков предлагает читателю собственную, довольно убедительную, но неаутентичную версию мифа о Бродском. В книге профессора Полухиной, собравшей под одной обложкой 60 из 153 известных интервью Бродского, мы сталкиваемся с начальной авторской версией этого мифа. Тем интересней проследить в хронологическом порядке за деталями его становления.

Отношение читающей публики к стихам Иосифа Бродского изначально было экстратекстуальным. Сам по себе это факт для нашей страны неудивительный - "Поэт в России больше, чем поэт", - тем паче поэт столь сильной индивидуальности и ярко выраженного харизматического начала. Перипетии частной судьбы Бродского, легшие в основу последующей мифологии, лишь подтвердили эту отечественную специфику. Уже в предисловии к сборнику "Поэтика Бродского" (Tenafly, "Эрмитаж", 1986) Лев Лосев отмечал, что "в силу известных превратностей судьбы о Бродском значительно больше писалось в жанрах журналистики и в мемуарах, чем в научной критике". Большая часть этих работ была апологетической, благодаря им миф о Бродском стал одним из наиболее стойких и актуальных в литературе конца века. Видимо, потребность в образе "идеального поэта" в неблагосклонное к поэзии время была столь велика, что требовался лишь более или менее подходящий объект, обладающий набором дежурных качеств и выносливостью, позволявшей взвалить на него тяжесть избранничества. И тут Бродский пришелся как нельзя впору. Справедливости ради следует отметить, что сам поэт никоим образом не способствовал провоцируемым западными интервьюерами разговорам о "гении в изгнании", неизменно отстаивая свое право на частность человеческого существования. "Первое, что обращает на себя внимание <...>, - пишет в послесловии к сборнику Полухина, - это тот факт, что в интервью, как и в стихах, Бродский пытается поставить в центр свое творчество, любую абстрактную идею, только не свою личность".

При последовательном чтении собранных в книге интервью бросается в глаза их качественная неравнозначность. В тех случаях, когда поэт вынужден отвечать на вопросы журналистов популярных изданий, интересующихся его политическими взглядами либо личной судьбой, он, даже отшучиваясь и проявляя известную изобретательность, не в состоянии избежать самоповторов, столь ненавидимой им в жизни и в искусстве тавтологии. При равноправии собеседников - будь то поэты Наталья Горбаневская, Томас Венцлова и Дерек Уолкотт, переводчики Бродского Джордж Кляйн и Бенгдт Янгфельдт или филологи Дэвид Бетеа, Петр Вайль, Адам Михник - говорит о насущных для всякого пишущего вопросах соотношения этики и эстетики, автора и порождаемого им текста и т.п., как бы обкатывая на собеседниках грядущие положения своей эссеистики. Вопросы соотношения человека и времени, времени и языка предстают в интервью Бродского не только как назойливый лейтмотив, но и как основополагающая тема его творчества: "Дело в том, что то, что меня более всего интересует и всегда интересовало на свете <...> - это время и тот эффект, какой оно оказывает на человека <...>, то, что время делает с человеком, как оно его трансформирует. С другой стороны, это всего лишь метафора того, что вообще время делает с пространством и с миром" (интервью Джону Гладу).

Однако во всей этой объемистой бочке меда, несомненно, порадующей поклонников Бродского, наличествует изрядная ложка дегтя. Дело в том, что издатель, вероятно стремясь поспеть к круглой дате, выпустил книгу в свет не только без надлежащего справочного аппарата (например, без именного указателя), но и без редактуры впервые переведенных на русский язык интервью; даже без корректуры. При том что в выходных данных в качестве редактора фигурирует сам издатель Игорь Захаров и даже указана фамилия некоего корректора, книга изобилует неряшливыми опечатками (практически во всех итальянских, польских, шведских и т.п. библиографических отсылках) и фактическими ошибками. Более того, в ней попросту - смешно сказать - отсутствует содержание. То есть читатель, чтобы хоть как-то ориентироваться в объемистом томе, должен, вооружившись карандашом, сам выписывать на отдельном листе названия 60 интервью и расставлять номера страниц. Обидно за Бродского, обидно за Валентину Полухину, чья кропотливая многолетняя работа оказалась подпорченной отечественной бесцеремонностью и недобросовестностью. Печально, что даже пресловутая черномырдинская формула "хотели как лучше..." в данном случае не подходит: не "как лучше", а "как быстрее" хотел из понятных конъюнктурных соображений издатель. Получилось же, к прискорбию, даже не "как всегда", но - хуже, чем "как всегда".

Единственная слабая надежда на то, что грядет пристойное переиздание подготовленного профессором Полухиной сборника. Тем паче что книга избранных интервью Бродского (мягко говоря, безыскусное название "Большая книга интервью" - также проявление инициативы издателя) явно тяготеет к расширению: за ее рамками остались некоторые принципиально важные тексты. Такие как беседа с Чеславом Милошем, интервью, данное в 1995 г. Елене Петрушанской или же интервью 1980 года самой Полухиной, неоднократно цитировавшееся в ее работах. Впрочем, ушедший поэт (как и здравствующий, но живущий в далекой Англии составитель сборника) может в очередной раз оказаться беззащитным перед стремлением издателя заработать на нем деньги. Утешением (довольно слабым) может послужить лишь то, что не так давно жертвой издательской вивисекции пал граф Лев Николаевич Толстой. Классикам, чай, не больно.

материалы: НГ Ex Libris© 1999-2006
Опубликовано в НГ Ex Libris от 13.07.2000
Оригинал: http://exlibris.ng.ru/bios/2000-07-13/2_brodsky.html
Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Иосиф Бродский
БИБЛИОТЕКА

Иосиф Бродский. Большая книга интервью, 2000

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 22:56 + в цитатник

Иосиф БРОДСКИЙ

У МЕНЯ НЕТ ПРИНЦИПОВ,
ЕСТЬ ТОЛЬКО НЕРВЫ...

Интервью длиною в четверть века

К 60-летию со дня рождения Бродского в издательстве «Захаров» выходит «Большая книга интервью» (62 из известных 153, большая часть публикуется впервые). Составитель профессор Валентина Полухина (Килский университет, Стаффордшир, Великобритания). «Огонек» получил эксклюзивное право на публикацию фрагментов этой, почти четвертьвековой по протяженности, беседы.
Мы постарались, намеренно избегая хронологии, выбрать наиболее редкие вопросы и ответы, представляющие Бродского в непривычном, неожиданном свете.
Получилось как бы совсем новое, неизвестное интервью.


Фото 1

-- Вы родились в Ленинграде в 1940 году. Что для вас значат этот город и этот год?

-- О годе скажу коротко: это красивое круглое число, что дает мне возможность, хоть я и плохо считаю, вычислить мой возраст. (Смех.) Ну, а что касается города, то о нем я могу без конца говорить. Я думаю, что этот город сыграл в русской литературе такую же роль, как и Александрия в эпоху эллинов. Ленинград содержит в себе всю историю цивилизации. Римские, греческие, египетские колоннады, китайские пагоды -- здесь можно найти все. Это огромный культурный конгломерат, но без безвкусицы, без мешанины. Удивительное чувство пропорции, фасады дышат покоем. И все это влияет на тебя, заставляет и тебя стремиться к порядку в жизни, хотя ты и сознаешь... что обречен. Такое благородное отношение к хаосу, выливающееся либо в стоицизм, либо в снобизм. И то и другое, конечно, формы отчаяния. (Смех.)

-- Вы однажды сказали, что к иронии прибегают из трусости. Надо смотреть на вещи прямо. Не могли бы вы пояснить?

-- Ирония -- вещь обманчивая. Когда с насмешкой или иронией говоришь о ситуации, в которой находишься, то кажется, что не поддаешься обстоятельствам. Но это не так. Ирония не дает уйти от проблемы или подняться над ней. Она продолжает удерживать нас в тех же рамках. Хоть и отпускаешь шутки по поводу чего-либо отвратительного, все равно продолжаешь оставаться его пленником. Если видишь проблему, надо с ней бороться. Одной лишь иронией никогда не победишь. Ирония -- порождение психологического уровня сознания. Есть разные уровни: биологический, политический, философский, религиозный, трансцендентный. Жизнь -- трагическая штука, так что иронии тут недостаточно.

-- Судя по обстоятельствам, нельзя сказать, что ваше детство было особенно счастливым.

-- Русские не придают детству большого значения. Я по крайней мере не придаю. Обычное детство. Я не думаю, что детские впечатления играют важную роль в дальнейшем развитии.

-- Но ведь первые годы вашей жизни прошли в блокадном городе, во время войны!

-- Да, но я-то этого не осознавал. Моя мать знала это. Было трудно, по крайней мере ей... Не знаю даже, что вам рассказать о моем детстве. Для этого мне надо выпить, а сейчас утро, слишком рано. Мне чуждо самолюбование. К тому же терпеть не могу повторять одно и то же...

Довольно рано пришло ко мне понимание того, что я еврей. Мою семью ничто не связывало с иудаизмом, абсолютно ничто. Но в школе меня называли «жидом». Я лез с кулаками. Теперь я не нахожу в том ничего оскорбительного...

-- Знаете ли вы, что в Бостонском университете ваши стихи входят в список обязательного чтения по курсу «Новейшая еврейская литература»?

-- От души поздравляю Бостонский университет! Не знаю, право, как к этому отнестись. Я очень плохой еврей. Меня в свое время корили в еврейских кругах за то, что я не поддерживаю борьбу евреев за свои права. И за то, что в стихах у меня слишком много евангельских тем. Это, по-моему, полная чушь. С моей стороны тут нет никакого отказа от наследия предков. Я просто хочу дать следствию возможность засвидетельствовать нижайшее почтение причине -- вот и все.

Фото 2

-- Кстати, ваше имя есть в справочнике «Знаменитые евреи»...

-- Здорово! Вот это да! «Знаменитые евреи»... Я, выходит, знаменитый еврей! Наконец-то я узнал, кто я такой... Запомним!..

-- Когда вы впервые пришли к мысли, что вы поэт?

-- Собственно, никогда. Просто все чаще и чаще я заставал себя за сочинением стихов, пока не обнаружил, что пишу стихи чаще других. Однако не думаю, что был некий день, когда бы я мог выдать себе что-то вроде диплома...

Пожалуй, запомнилось несколько мгновений. Так, однажды я шел по набережной Невы и остановился, держась за парапет, просто стоял и глядел на воду. И вдруг подумал, что воздух невидимо течет между моими ладонями так же, как течет вода. Эта мысль не показалась мне чем-то выдающимся -- просто мне хотелось знать, а есть ли сейчас на набережной еще хоть один человек, кто думает о том же. Так я понял, что происходит нечто особенное.

-- Как вы думаете, почему вас заставили покинуть Россию?

-- Я не слишком ломал себе голову над их решениями -- просто потому, что не имею ни малейшего желания вникать в их мысли: это тупик воображения. Как бы то ни было, причин могло быть несколько. Прежде всего: ГБ ведет досье на каждого, кто занят литературой или искусством. Каждому -- по досье. Досье писателя растет весьма быстро -- к нему прилагаются рукописи. А как только дело начинает занимать слишком много места на полке, в соответствующем кабинете становится ясно: надо что-то делать...

Но, думаю, было и еще кое-что. Когда ГБ пасет художника, к слежке привлекаются официальные творческие союзы -- иногда они даже выступают ее инициаторами. Порой это просто сведение профессиональных счетов. Как бы там ни было, в Союзе писателей некий человек знал о планах выкинуть меня из страны еще за месяц до того, как все произошло, однако он предпочел мне об этом не говорить.

Фото 3

-- Можно сказать, кто это?

-- Евтушенко.

-- Мы имеем возможность прочитать запись, сделанную от руки на суде, -- но что это было с вашей точки зрения? Это ведь было посмешище! Оно должно было казаться абсурдным, но это была не шутка! Вы должны были испытывать гнев.

-- Я не чувствовал гнева. На самом деле. Никогда. Да, это не было шуткой. Это было смертельно серьезно. Я могу говорить об этом часами, но кратко... Как бы это сказать? Это было постановкой пьесы, которую я уже давно знал. Но это хорошо, когда вещи воплощаются... Меня нисколько не удивило, что это случилось, и меня интересовало только одно: какой приговор я получу. Это было похоже на Нюрнбергский процесс, каким он мне представлялся, с точки зрения количества милиции в зале. Он был буквально забит милицией и людьми из госбезопасности.

Смешно -- оглядываясь назад и пользуясь преимуществами суждения задним числом, -- я не обращал большого внимания на то, что происходит, потому что внимание как раз и было тем, чего хотело добиться государство. Государство хочет вас... но вы думаете о чем-то другом. Фактически единственный раз я испытал волнение, когда поднялись два человека, и стали меня защищать -- два свидетеля, -- и сказали обо мне что-то хорошее. Я был настолько не готов услышать что-то позитивное, что даже растрогался. Но и только. Я получил свои пять лет, вышел из комнаты, и меня забрали в тюрьму. И все.

-- Какие у вас воспоминания о ссылке?

-- Сначала было тяжело. Мне пришлось работать на лесозаготовках в Коноше, в Архангельской области, на Крайнем Севере России: было ужасно, не хватало сил, я терял сознание. Начальник местной милиции, человек необыкновенный (его потом убили бандиты, да упокоит Господь его душу), вызвал меня и сказал: «Послушайте, уехать вам отсюда нельзя, но оглядитесь и поищите какую-нибудь работу, которая вам подходит».

-- И что вы сделали?

-- Нашел глухую деревушку, им нужны были работники, и меня взяли. Это был совхоз, где занимались в основном животноводством. Я не гнушался никакой работой: чистил хлев, грузил навоз, работал в поле в посевную или на уборке урожая. Самым тяжелым было выкапывать из земли камни... Плодородный слой там тонкий; он сохранялся, пока пахали деревянной сохой. А трактора начали его уничтожать. Эти земли Екатерина Вторая когда-то подарила графу Суворову, крепостного права здесь не знали никогда. Революция в эти места не пришла, а пришла нищета. Впрочем, и в 1964 году там не было электричества. Четырнадцать хозяйств, сплошь старики да дети. Картина патриархальная...

Фото 4

-- Ну и как к вам там относились люди?

-- Очень хорошо, они думали, что я туда попал по религиозным мотивам. Никто у меня ничего не спрашивал, и я никому ничего не говорил -- народ там неразговорчивый. И не было никакого антисемитизма, это чисто городское явление. Не было ни врачей, ни аптек. У меня с собой оказались некоторые лекарства, кое-какие таблетки, и ко мне иногда обращались за помощью. Это мне льстило: в шестнадцать лет я хотел стать хирургом, даже целый месяц ходил в морг анатомировать трупы. В Норинской сначала я жил у добрейшей доярки, потом снял комнату в избе старого крестьянина. То немногое, что я зарабатывал, уходило на оплату жилья, а иногда я одалживал деньги хозяину, который заходил ко мне и просил три рубля на водку. В этой глуши делать было нечего, только пьянствовать. «Три рубля я тебе, Константин Борисович, дам, -- говорил я ему, -- но где ты водку возьмешь? До города тридцать километров. На улице мороз и метель». А он мне отвечал замечательной русской пословицей: «Не волнуйся, Иосиф Александрович, свинья грязь найдет».

-- Вас в жизни после этого что-нибудь способно удивить или шокировать? С какой мыслью вы глядите на мир по утрам?

-- Мир меня давно не удивляет. Я думаю, что в нем действует один-единственный закон -- умножение зла. По-видимому, и время предназначено для того же самого... Ситуация в целом отнюдь не способствует порядочности, не говоря уже о праведности.

-- Можно ли сказать, что вы стопроцентный безбожник? Во многих ваших стихах мне видится некий просвет...

-- Я не верю в бесконечную силу разума, рационального начала. В рациональное я верю постольку, поскольку оно способно подвести меня к иррациональному. Когда рациональное вас покидает, на какое-то время вы оказываетесь во власти паники. Но именно здесь вас ожидают откровения. В этой пограничной полосе, на стыке рационального и иррационального. По крайней мере два или три таких откровения мне пришлось пережить, и они оставили ощутимый след.

Все это вряд ли совмещается с какой-либо четкой, упорядоченной религиозной системой. Вообще я не сторонник религиозных ритуалов или формального богослужения. Я придерживаюсь представления о Боге как о носителе абсолютно случайной, ничем не обусловленной воли. Я против торгашеской психологии, которая пронизывает христианство: сделай это -- получишь то, да? Или того лучше: уповай на бесконечное милосердие Божие. Мне ближе ветхозаветный Бог, который карает...

-- Безосновательно?

-- Нет, попросту непредсказуемо. Меня не слишком привлекает зороастрийский вариант верховного божества, самый жестокий из возможных... Все-таки мне больше по душе идея своеволия, непредсказуемости. В этом смысле я ближе к иудаизму, чем любой иудей в Израиле. Просто потому, что если я и верю во что-то, то я верю в деспотичного, непредсказуемого Бога...

Библию я впервые взял в руки в двадцать три года. И остался, так сказать, без пастыря. В сущности, мне не к чему возвращаться. Идея царства небесного не была мне внушена в детстве, а ведь только в детстве и может возникнуть представление о рае. Я же вырос в обстановке суровой антирелигиозной пропаганды, исключавшей всякое понятие загробной жизни. Так или иначе, сегодня меня более всего занимает степень произвола -- или непредсказуемости -- высшего начала; я пытаюсь ее осознать, насколько могу...

-- Ваши последние стихи кажутся мне очень сложными, загадочными. Особый интерес у меня вызывает то, которое называется «Натюрморт». Можете его прокомментировать?

-- В общем, стишок о том, что в некотором смысле Христос -- это натюрморт. Застывшая жизнь.

-- Вы хотите сказать, что христианство статично?

-- Нет, оно не статично. В этом стихотворении у меня там люди и предметы. И я пришел к выводу, что люди мне опротивели -- прошу прощения за это -- и что я предпочитаю предметы. В стихотворении это выражено лучше, но Христа я представляю одновременно и предметом и человеком. Вот что я хотел сказать. Глупо рассказывать об этом. Я не могу... Думаете, легко говорить о своих стишках?

Фото 6

-- А о ком из поэтов легко говорить?

-- Если бы я был молодым поэтом или... да кем угодно, хоть десантником, -- я читал бы древних. Я бы выбрал Марциала... Он хуже всех в истории лизал задницы. Его похвалы тиранам -- это просто продувание мозгов. Но я никогда не читал ничего более злого, чем его эпиграммы. Их стоит уважать за силу презрения. Он к тому же прекрасный лирик. Если хотите жить счастливо, говорит он друзьям, не заводите близкой дружбы ни с кем; может быть, тогда будет в жизни меньше радости, но и печали меньше...

Когда такое послание приходит сквозь тысячелетие, оно трогает.

Вообще следует положить левую руку на Гомера, Библию и Данте, прежде чем взять авторучку в правую.

Все эти авторы, на мой взгляд, намного важнее, чем наши современники... Мы думаем, что раз сегодня мы присутствуем, значит, мы умнее тех, кто отсутствует. Читая древних, понимаешь, что это представление неточно. В смысле технологий оно, может быть, верно, но в смысле поэзии приходится смириться.

Если бы я был моложе, я написал бы книгу подражаний. Мечта моей жизни -- сделать книгу избранных произведений, особенно александрийской школы, особенно одного человека, который нравится мне больше всех, -- Леонидаса из Тарентума. Это человек одаренный богатым воображением. Я думал о том, чтобы сделать такую книгу, небольшую брошюру. На обложке была бы акварель с изображением каких-нибудь развалин -- и мое имя...

-- В вашей жизни и в ваших текстах особую роль играют некоторые места, места памятные и даже магические. Не могли бы вы назвать наиболее важные из них?

-- Что ж, места... Наиболее бесспорное место, конечно, это мой родной город и несколько деревень на севере России. Как рассказать об этом, находясь в Швеции? Приезжая сюда, я в каком-то смысле возвращаюсь на хорошо знакомую мне географическую территорию. Поэтому здесь я испытываю особый спад напряжения, не имеющий ничего общего с Нобелевской премией... Это та же самая географическая широта, тот же самый воздух... Но поскольку я должен говорить о местах -- меня всегда это интересовало... Нет, не интересовало, это не совсем интерес, скорее, что-то вроде почти идиосинкразии к замкнутому пространству, к геометрии комнаты, в которой находишься. Думаю, пространство оказывает большое влияние на образ мыслей.

-- Скорее, небольшое пространство, чем топография или география...

-- Да. Скорее интерьер, чем что-либо другое. Интерьер, в котором человек находится, может свести его с ума или вызвать необыкновенно приятные ощущения. Предположительно, это связано с чем-то отчасти первобытным или, по крайней мере в данном случае, с чем-то глубоко подсознательным, может быть, даже не столько подсознательным, сколько с пренатальным состоянием, с пребыванием в лоне матери и так далее, и так далее.

Однажды -- раз мы об этом заговорили -- я наблюдал в своей нью-йоркской квартире за спящим котом, свернувшимся на кресле в позе, несколько напоминающей креветку, и меня поразило, что это поза плода. Я рассказал об этом приятелю, который ответил, что видел фильм о стадиях человеческого сна и что во сне каждый сворачивается, принимая ту же позу. На что я сказал: «Представь, что ты женат. Как ты тогда это сделаешь?» И думаю, что именно отсюда идет большинство супружеских недоразумений. Я веду к тому, что кровать, или интерьер, или комната должны быть достаточно большими, чтобы человек мог принимать в них естественные для тела позы.

Я могу говорить об этом бесконечно. Я об этом никогда не говорил, поскольку меня об этом никогда не спрашивали. Это самое важное -- пространство, в котором находишься. Помню, когда мне было года двадцать три, меня насильно засадили в психиатрическую больницу, и само «лечение», все эти уколы и всякие довольно неприятные вещи, лекарства, которые мне давали и т.д., не производили на меня такого тягостного впечатления, как комната, в которой я находился. Здание было построено в XIX веке, и размеры окон были несколько... Отношение размеров окон к величине комнаты было довольно странным, непропорциональным. То есть окна были на какую-нибудь восьмую меньше, чем должны быть.

Это доводило меня почти до помешательства...

-- Что вы почувствовали, приехав на Запад? Оказался ли он сродни вашим ожиданиям?

-- Я очень ясно помню первые дни в Вене. Я бродил по улицам, разглядывал магазины. В России выставленные в витринах вещи разделены зияющими провалами: одна пара туфель отстоит от другой почти на метр, и так далее... Когда идешь по улице здесь, поражает теснота, царящая в витринах, изобилие выставленных в них вещей.

И меня поразила вовсе не свобода, которой лишены русские, хотя и это тоже, но реальная материя жизни, ее вещность. Я сразу подумал о наших женщинах, представив, как бы они растерялись при виде всех этих шмоток.

И еще одно: как-то я плыл из Англии в Голландию и увидел на корабле группу детей, ехавших на экскурсию. Какая бы это была радость для наших детей, подумалось тогда мне, и ее украли у них навсегда. Поколения росли, старели, умирали, ничего так и не увидев...

Американским гражданином я стал в Детройте. Шел дождь, было раннее утро, в здании суда нас собралось человек семьдесят-восемьдесят, присягу мы приносили скопом. Там были выходцы из Египта, Чехословакии, Зимбабве, Латинской Америки, Швеции... Судья, присутствовавший при церемонии, произнес небольшую речь. Он сказал: принося присягу, вы вовсе не отрекаетесь от уз, связывающих вас с бывшей родиной; вы больше не принадлежите ей политически, но США станут лишь богаче, если вы сохраните ваши культурные и эмоциональные связи. Меня тогда это очень тронуло -- тронут я и сейчас, когда вспоминаю то мгновение.

Фото 7

-- Можно вас попросить вспомнить что-нибудь об Ахматовой?

-- Жестоко такое просить... Ну хорошо, если коротко, в двух словах... не знаю... Ладно, она была невероятно высока... (Смех.) Мой рост -- метр семьдесят восемь или что-то около этого, по российским меркам вполне достаточно. Ну так вот, я никогда не испытывал никаких комплексов относительно собственного роста, кроме случаев, когда я находился рядом с ней, потому что она была невероятно высока. Когда я смотрел на нее, то понимал, почему время от времени Россией управляли императрицы. Она выглядела, если хотите, как императрица. Учтите -- она была в летах... Еще один момент. Каждый, кому посчастливилось общаться с ней, поражался ее невероятной способности вынести все то, что на нее обрушилось. Речь идет не о христианских нравоучениях. Знакомство с нею и с историей ее жизни само по себе могло уже дать определенные представления о христианстве. Она часто говаривала, что метафизика и сплетни -- единственно интересные для нее темы. (Смех.)

Что еще? Нет, это невозможно рассказать за две минуты.

-- Она когда-нибудь говорила с вами -- сплетничая или метафизически -- о Мандельштаме?

-- Конечно.

-- А как именно?

-- Она любила говорить, что Надежда, его жена, несомненно самая счастливая из всех литературных вдов. (Смех.) Потому что неисчислимое множество очень хороших людей было уничтожено, ко многим из них пришло потом признание. В случае же с Мандельштамом -- это было не признание, это была всемирная слава. Я никогда не слышал от нее сравнения Мандельштама с нею самой. Она была очень смиренна. «По сравнению с ним и с Цветаевой я всего лишь мелкая корова. Я корова»,-- так она говорила...

-- Как вы относитесь к феминизму?

-- Отрицательно. В России мы давно все это имеем. Есть женщины-судьи, инженеры, врачи и так далее. Они воспользовались всеми возможностями, которые даны мужчинам.

-- Автоматически?

-- Да, по Конституции. И этот принцип не работает. Потому что так нельзя, всех под общую гребенку. Некоторые женщины действительно талантливы. Они хотят работать и делают это. Но что произошло? Они имеют все те же права, но не обладают теми же качествами, тем же чувством ответственности, той же энергией, преданностью делу и прочим... У нас и так много людей по ошибке занимают свои места, зачем же увеличивать их число? Мужские дела -- не такая уж соблазнительная штука. Женщины сами убедятся, когда добьются своего.

-- Я хотела бы спросить о Марксе и о Фрейде. Какие у вас взгляды на их счет?

-- Нет никаких! Поймите простую вещь -- и это самое серьезное, что я могу сказать по этому поводу, -- у меня нет ни философии, ни принципов, ни убеждений. У меня есть только нервы. Вот и все. И... вот и все. Я просто не в состоянии подробно излагать свои соображения, и так далее -- я способен только реагировать. Я в некотором роде как собака или, лучше, как кот. Когда мне что-то нравится, я к этому принюхиваюсь и облизываюсь. Когда нет -- то я немедленно... это самое... Главный орган чувства, которым я руководствуюсь, -- обоняние.

-- Но, видимо, Фрейд и Маркс достаточно сильно действуют вам на нервы?

-- Ну, это просто аллергия. У всякого человека моего возраста, да еще выросшего там, где я вырос, есть аллергия по отношению к этим двум господам. Вот и все.

-- Но Фрейд-то в принципе для Союза не играл особой роли?

-- Я не знаю, может, он для Союза и не играл, а для меня более или менее играл. То есть это мне не очень интересно, потому что есть разные способы... Сейчас я займусь кофе, а потом буду отвечать... как угодно -- конкретно, абстрактно... (Пьет кофе.)

-- Но вы же -- в текстах и в разговоре -- все время переворачиваете вот это: «Бытие определяет сознание».

-- Ну не все время, но... бывает... Это мне пришло в голову, когда мне было двенадцать лет. Это было, я думаю, последний раз, когда я всерьез думал о Марксе... Господи, это настолько от меня далеко, этот господин настолько вне моего сознания! В равной мере и Фрейд. Существуют разные способы попытаться объяснить природу существования, но эти два -- не самые интересные. Не производят на меня никакого впечатления. То есть интересно, если этим заниматься, но я уже в другом возрасте. Когда я был мальчишкой, все это было мне довольно занятно, и забавно, и... и отвратительно. Сейчас у меня к этому просто нет никакого отношения.

-- Ни к тому, ни к другому?

-- Ни к тому, ни к другому. Ну попробуйте задать какие-нибудь более... Вот вы говорите с человеком, который отвечает на ваши вопросы, но если бы Фрейда не было, я был бы тем же самым человеком. То есть мое сознание функционировало бы точно таким же образом... Ахматова говорила: «Фрейд -- враг номер один».

-- Ахматова?

-- Да. И я с ней полностью согласен.

-- Когда она его вообще-то читала? В двадцатые годы?

-- Ну, видимо, читала -- она знала когда... Простой пример глупости этого господина: его утверждения о природе творчества, что оно является сублимацией. Это полный бред, потому что и творческий процесс, и эротическая, как бы сказать, активность человека на самом деле сами по себе -- не одно является сублимацией другого, а оба являются сублимацией творческого начала в человеке.

-- Мне кажется, и насчет снов вы четко высказали свое мнение, что сон не обработка дневных переживаний, а некое видение или что-то в этом роде.

-- Ну что такое сны? Вы знаете, сны -- как сказал один мой в некотором роде знакомый -- это, в общем, облака, проплывающие в ночном окне. То есть единственная их привлекательность -- это непоследовательность, и в этом смысле они определенный жанр, да? (Смех.) В этом смысле -- чрезвычайно интересный источник как жанровый материал, как метод связи. Или развязок. Просто композиционный пример в литературе. Это полезно.

Фото 8

-- Не как видение?

-- Нет, ни в коем случае. Я вообще не визионер.

-- Не могли бы вы сказать, какое ваше любимое время года?

-- Думаю, что все-таки зима... Если хотите знать, за этим стоит профессионализм. Зима -- это черно-белое время года. Такая страница с буквами. Поэтому мне черно-белое кино так нравится, знаете...

-- Когда вы пишете стихи, вы не рисуете на полях?

-- Это зависит от того, насколько я задумываюсь.

-- А что рисуете?

-- Профили.

-- Почему именно профили?

-- Думаю, это происходит в каком-то смысле подсознательно, поскольку слово само по себе -- профиль данного феномена, оно определяет, обозначает смысл. Кроме того -- обращаясь к прошлому за очередной аналогией -- поэт -- это человек, который поет, как птица, а птицы, например совы, видят в профиль... Я не считаю себя хорошим рисовальщиком. В России недавно издали книжечку с моими рисунками, и мне кажется, что это произошло потому, что с момента получения Нобелевской премии я словно окружен ореолом.

-- Ваши рисунки -- не важно, хорошие или плохие -- проясняют творческий процесс. Рукописи поэтов бывают иногда полностью испещрены рисунками. Быть может, это свидетельствует об усилиях, затраченных при создании стихотворения?

-- Это указывает прежде всего на то, что у человека было много времени. Кроме того, в таких каракулях проявляется определенное ощущение пространства, определенная графическая установка по отношению к пустому пространству листа бумаги. Писательство является по определению графическим феноменом. Чем больше человек пишет, тем более в нем самом появляется графического.

-- У вас есть любимые среди написанных вами стихов?

-- Например, «Письма династии Минь»... Еще мне нравится «Бабочка»... Много лет назад, в России, я ухаживал за девушкой. Мы шли с концерта Моцарта, бродили по улицам, и она сказала мне: «Иосиф, в твоей поэзии все прекрасно, и прочее, но тебе никогда не достичь в стихах той легкости и при этом тяжести, какая есть у Моцарта». Это меня как-то озадачило. Я это запомнил и решил написать стихи о бабочке. Надеюсь, у меня получилось...

-- Какую музыку вы слушаете? Я вижу, на проигрывателе стоит пластинка Билли Холидей...

-- Да. «Sophisticated Lady» -- великолепная вещь! Я люблю слушать Гайдна. Вообще мне кажется, музыка дает самые лучшие уроки композиции, полезные и для литературы. Хотя бы потому, что демонстрирует некие основополагающие принципы. Скажем, строгая трехчастная структура «кончерто гроссо»: одна быстрая часть, две медленные -- или наоборот. И еще музыка приучает укладываться в отведенное время: все, что хочешь выразить, изволь вместить в двадцать минут... А чего стоит чередование лирических пассажей и легкомысленных пиццикато... и вся эта смена позиций, контрапунктов, развитие противоборствующих тем, бесконечный монтаж... Когда я только начал слушать классическую музыку, меня буквально околдовал непредсказуемый характер музыкального развития. В этом смысле Гайдн вне всякого сравнения: он абсолютно непредсказуем! (Долгая пауза.) Такая глупость...

Я часто думаю, насколько все бессмысленно -- за двумя-тремя исключениями: писать, слушать музыку, пытаться думать. А остальное...

-- Даже дружба?

-- Дружба -- вещь приятная. Я бы и еду тогда включил... (Смех.) Сколько бессмыслицы всю жизнь приходится делать: платить налоги, подсчитывать какие-то цифры, писать рекомендации, пылесосить квартиру... Помните, когда мы в прошлый раз сидели в кафе, барменша что-то стала доставать из холодильника, не важно что... открыла дверцу, нагнулась и начала там шуровать. Голова внутри, все остальное торчит наружу. И так стояла минуты две. Я посмотрел, посмотрел... и вообще как-то жить расхотелось! (Смех.)

-- Каковы ваши пристрастия вне литературы?

-- Я всю жизнь хотел быть летчиком. К сожалению, в России мне это не удалось, потому что там бы меня к самолету не подпустили на пушечный выстрел. А здесь, когда я приехал, первое, что я сделал, я записался, преподавая в Мичиганском университете, в местный аэроклуб и несколько раз совершал полеты с инструктором. К сожалению, воздухоплавание ныне уже не является тем, чем оно было всегда. Человек летает не по приборам, не по инструментам, а просто включает радиооператоров, то есть передвигается из одного квадрата в другой. И поскольку речь радиооператоров чрезвычайно идиоматична, и я тогда не понимал половины того, что мне говорили, я решил, что было бы чрезвычайно глупо разбиться из-за незнания грамматики... Потом произошли события чисто органического порядка, которые физически воздвигли между мной и действиями пилота...

-- Однажды вы сказали, что нет ничего в этой жизни более страшного, чем человек. Что вы имели в виду?

-- Очень хорошо помню те времена, когда я работал в геологических партиях. Много времени я провел в отдаленных лесных районах, называемых тайгой, в Восточной Сибири. Там водились волки и медведи, и лишь однажды я встретил в лесу человека и был в большем испуге, чем если бы встретил зверя. (Смех.) Вот и все.

-- Какое впечатление на вас производит новый всплеск внимания к вам и к вашему творчеству на родине?

-- Те пятнадцать лет, что я провел в США, были для меня необыкновенными, поскольку все оставили меня в покое. Я вел такую жизнь, какую, полагаю, и должен вести поэт -- не уступая публичным соблазнам, живя в уединении. Может быть, изгнание и есть естественное условие существования поэта, в отличие от романиста, который должен находиться внутри структур описываемого им общества. Я чувствовал некое преимущество в этом совпадении моих условий существования и моих занятий. А теперь из-за всех этих «изменений к лучшему» возникает ощущение, что кто-то силой хочет вторгнуться в мою жизнь.

-- Даже так?

-- Да. Как если бы ты на рынке, к тебе подходит цыганка, хватает за руку, пристально смотрит в глаза и говорит: «А теперь я тебе скажу, что будет...» Я привык жить в стороне и не хочу это менять. Я так давно живу вдали от родины, мой взгляд -- это взгляд извне, и только; то, что там происходит, я кожей не чувствую... Напечатают меня -- хорошо, не напечатают -- тоже неплохо. Прочтет следующее поколение. Мне это совершенно все равно... Почти все равно.

-- Как вы относитесь к Горбачеву?

-- Такие люди могут сверзить нечто гениальное, не отдавая себе в этом отчета... Я один раз его слышал -- на каком-то конгрессе в Вашингтоне. Огромная зала, сидят человек двадцать, задают ему вопросы, зачем он сделал то, другое, а Горбачев молчит. То ли не хочет ответить, то ли не может. Скорее, не может. В какой-то момент мне показалось, что в комнату вошла Клио. Мы видим только ее ноги и подол ее платья. А где-то на уровне ее подошв сидят все эти люди. И я тоже...

-- Подозреваю, что вас в последние годы заваливают рукописями из России...

-- Безусловно, дикое количество. Каждый день приходит примерно три-четыре килограмма этого добра.

-- И как вы с ним справляетесь?

-- Ну... я не знаю... Кое-как пытаюсь...

-- Я спрашиваю, потому что в «Континенте» опять было ваше предисловие к какому-то поэту.

-- А, это хороший малый, из родного города. Он сейчас живет в Америке. Приехал на год, но вроде задержался и, может, проторчит несколько дольше... Мы с ним увиделись. Он спросил меня, куда послать, где напечатать. Я сказал, что единственное место, где, как я знаю, печатают стихи и даже иногда платят деньги, -- это «Континент». Это был тогда, может быть, последний случай моих отношений с этим журналом. Потому что теперь он печатается в Москве.

-- Но вы не вышли из редколлегии?

-- Нет, я не вышел, но я сказал Володе Максимову, что раз уж они теперь печатаются в Москве, то пускай они печатаются в Москве, а я буду давать стихи в какие-нибудь другие журналы.

Тогда уже можно давать прямо в «Огонек»...

Вопросы задавали: Ева БЕРЧ и Дэвид ЧИН, Анн-Мари БРАММ, Джованни БУТАФАВА, Виллем ВЕСТСАЙН, Мириам ГРОСС, Джейн В. КАТЦ, Ларс КЛЕБЕРГ и Сван ВЕЛЛЕР, Адам МИХНИК, Дэвид МОНТЕНЕГРО, журнал «ПАРИ РЕВЮ», Майкл СКАММЕЛ, Биргитт ФАЙТ, Джаил ХЭНЛОН, Божена ШЕЛКРОСС

В материале использованы фотографии: Марка ШТЕЙНБОКА, Михаила ЛЕМКИНА
Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Иосиф Бродский
БИБЛИОТЕКА



Процитировано 1 раз

Иосиф Бродский. Большая книга интервью, 2000

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 22:44 + в цитатник
 Иосиф Бродский
"Большая книга интервью"
("Захаров", 2000)
 

Неброский
БРОДСКИЙ

 
У издательства "Захаров"любопытная репутация. Оно, говорят, отличается нечастым умением и склонностью получать профит от издания некоммерческой вроде бы литературы. Вот и том интервью Бродского подоспел аккурат к шестидесятилетию поэта — что нельзя не признать грамотным маркетинговым ходом. Правда, уже ставшей знаменитой мемуарной серии "Захарова", в рамках которой книжка выпущена, больше соответствуют автобиографические эссе: "Посвящается позвоночнику ", "Трофейное ", "Полторы комнаты", "Набережная неисцелимых " etc. Но эти произведения, как известно, переиздавались уже столько раз, что коммерческая перспектива их очередного выпуска весьма сомнительна. Сегодня, когда практически все из написанного Бродским распечатано, заработать, пожалуй, можно лишь на сборнике его интервью — и "Захаров" шанс не упустил. Книгу составили около шестидесяти интервью поэта (из 153 известных на сегодня). В одном Бродский и сам выступает в качестве интервьюера — расспрашивая Юза Алешковского. Не включены сюда беседы, записанные Соломоном Волковым, поскольку — поясняют нам — тексты эти, широко печатавшиеся в последние годы и у нас, и за границей, вполне доступны. Более того, книга Соломона Волкова "Разговоры с Иосифом Бродским" вышла два года назад в издательстве "Независимая газета". 
Расположены тексты в хронологическом порядке — причем в порядке встреч с поэтом, а не появления в печати. Вполне разумно. Такой порядок позволяет проследить изменение эстетических, этических, политических и прочих взглядов Бродского, вернее, лишний раз убедиться в замечательном их постоянстве.
Подготовила издание профессор Киллского Университета (Великобритания) Валентина Полухина — один из наиболее известных специалистов по Бродскому, автор нескольких книг о нем и множества статей. Завершает книгу ее же довольно формальное послесловие и — что, вероятно, самое ценное в издании — наиболее полная библиография интервью поэта. Если верить этой библиографии, первое интервью с Бродским,
датируемое 1963 годом, появилось в печати еще в шестьдесят пятом — в тридцатом номере журнала "Нью-Йоркер". Жаль, что оно в книгу не вошло. Вообще, здесь напечатаны лишь интервью, взятые уже в эмиграции, что лишает книгу потенциально возможной интриги и динамики.
Некоторые интервью первый раз появляются в полном виде и на русском. Часть текстов вообще печатается впервые. Однако говорить, что книга открывает нам какого-то иного, неожиданного Бродского, не приходится. В ней нет практически ни одного мотива, что оказался бы новым для его поклонников и/или исследователей. Да и вряд ли это сегодня возможно. Назначение книги в другом — она облегчает жизнь тем, для кого Бродский предмет штудий. "Интервью приоткрывают нам секреты о самом поэте, стремящемся к "раскрытию субстанции", и многое объясняют в его творчестве: такое количество нитей связывает их с его стихами и эссе", — пишет Валентина Полухина в послесловии. Хотя книжку стоит читать и просто так, ради удовольствия от текста. Вот, скажем, такое: "У тебя, что касается тебя самого, есть только две вещи: твоя жизнь и твоя поэзия. Из этих двух приходится выбирать. Что-то одно ты делаешь серьезно, а в другом ты только делаешь вид, что работаешь серьезно. Нельзя с успехом выступать одновременно в двух шоу. В одном из них приходится халтурить. Я предпочитаю халтурить в жизни".
Правда, пользоваться изданием не очень удобно. Видно, что книжка делалась несколько второпях, чтоб поспеть к юбилею. Оглавление состоит из четырех разделов: "От составителя и издателя", "Тексты интервью", "Послесловие ", "Библиография". Какие интервью здесь есть, каких нет, можно понять, только просматривая семисотстраничный том подряд. Именной указатель отсутствует. Опечаток опять же хватает.
Вызывает возражения и принцип подготовки. "К чрезмерной унификации текстов мы <…> не стремились и старались сохранить в книге все индивидуальные особенности — и Бродского, и его собеседников, и переводчиков ", — сообщают нам составитель и издатель. Рад ошибиться, но мне это кажется лукавым оправданием
раздолбайства. "Все собеседники Бродского вправе рассчитывать, что при перепечатке их интервью не будут изменены. Поэтому мы старались оставить все, как в оригинале". Хорошо, пусть, хотя это и сильно утяжеляет текст неизбежными повторами: спрашивают в основном об одном и том же, а Бродский разнообразием ответов не балует. (Например, утверждение, что поэт — орудие языка, повторяется едва ли не в каждом интервью). Но тут же нам говорят: "<…> некоторые названия изменены <…>, исправлен также ряд стилистических и фактических ошибок, вкравшихся в прежние публикации". Другой ряд, замечу, не исправлен. Раз уж все равно ошибки исправлялись, отчего бы тогда не привести к единообразию имена собственные : где-то Баранчак, где-то — Бараньчак, в одном месте Хухель, в другом — Хушель. Не сразу и сообразишь, что Симус Хини и Шеймус Хини — одно и то же лицо. Ничего, конечно, во всем этом страшного нет, а вот то, что стихи Бродского цитируются порой в обратном переводе с английского — действительно прокол серьезный. Например, говорит собеседник поэта: "Я думаю о строках: "Спросить / смысл ich bin, иначе безумен…" (с.69, перевод Натальи Строиловой). С немалым трудом догадываешься, что весь этот бред ни что иное, как отрывок из "Двух часов в резервуаре" (1965):

Есть истинно духовные задачи.
А мистика есть признак неудачи 
в попытке с ними справиться.
Иначе,
их бин, не стоит это толковать.

О том, что книжка выйдет сырой, люди, ее готовившие, догадывались: "<…> рассчитываем на снисхождение к невольным ошибкам и просим присылать свои замечания, которые будут с благодарностью учтены в последующих изданиях этой книги", — говорится в предуведомлении. Второе издание интервью Бродского, боюсь, если и выйдет, то очень нескоро — разве что к следующему юбилею. Тем не менее, прошу считать эту скромную заметку письмом с перечнем замечаний.

Сергей Князев  


Designed by Discus of the Cockroach Corp., 2000.
Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Иосиф Бродский
БИБЛИОТЕКА

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 20:09 + в цитатник

Рай — это «камера общего типа, где можно встретить близкого человека»

Сергей Довлатов с дочерью Катей в Пушкинском заповеднике (1977 г.) dovlatov.newmail.ru

Елена Фанайлова

В 65-ую годовщину со дня рождения писателя Сергея Довлатова в Театральном центре имени Мейерхольда в Москве состоялись два события, организованные Международным фондом Сергея Довлатова. Издательство «Махаон» представляло книгу журналистских текстов Довлатова, которые он писал в эмиграции для газеты «Новый американец». Театр «Практика» устроил вечер по прозе Довлатова с участием известных актеров, а также друзей и коллег Довлатова, среди которых был и наш коллега Петр Вайль.

«Неизданного Довлатова теперь почти не осталось», - сказали, представляя книгу «Речь без повода, или Колонки редактора», вдова Довлатова Елена и его дочь Екатерина, глава фонда Довлатова. В течение двух лет, с 1980 по 1982 год, Сергей Довлатов был главным редактором газеты «Новый американец» в Нью-Йорке - веселой, независимой и от советских, и от антисоветских предрассудков. Из многих газетных текстов потом родились довлатовские рассказы. Трудность работы над книгой была в том, что в наличии остался всего один экземпляр подшивки газеты.

Дочь писателя Екатерина Довлатова говорит: «Полная подборка "Нового американца" находится у нас дома в Нью-Йорке, папа просил ее не выносить из дома. То есть, мне нужно было лететь в Нью-Йорк, сканировать рисунки, тексты. Страницы обветшали, то есть бумага хрупкая, и не хотелось их никак испортить, привозить их сюда и увозить обратно я бы ни в коем случае не рискнула, мало ли что. У нас одна только подборка, у нас нет второй».

Продолжает Елена Довлатова: «Одна подборка "Нового американца" хранится, представьте себе, в Японии. Потому что японский переводчик Довлатова, в момент возникновения "Нового американца" учился в Гарварде и, закончив университет, увез с собой все эти подборки».

Екатерина Довлатова вспоминает о работе в газете «Новый американец»: «Просто было весело. Мне нравилось туда приезжать и я с удовольствием раз в неделю появлялась в редакции и особенно любила "летучки". Там всегда все происходило с юмором и со смехом. Очень часто, конечно, разговоры шли о том, где достать денег, как выжить, потому что денег всегда не хватало, и никто не умел вести дела. Но, тем не менее, даже это обсуждалось с весельем». Елена Довлатова продолжает: «Эти два года, которые я провела за работой в "Новом американце", я приезжала туда, в отличие от многих, каждый божий день и сидела за машинкой и набирала, набирала, набирала тексты. Мне долго нужно было добираться до места работы и примерно столько же времени добираться домой. Естественно, я помню тот период, когда возникла газета. Я, собственно говоря, об этом коротко, но все-таки написала. В этой книжке действительно есть какое-то количество совершенно незнакомых текстов, которые еще никогда нигде не появлялись. То есть, если вы захотите что-то узнать о жизни этой газеты, то вы можете прочитать в этой книге. Этим действительно эта самая книга отличается от того, что вам было известно. Собственно говоря, из-за этого идея издать такую книгу и возникла. Хотелось бы как-то полнее представить этот самый важный период, вот эти самые два с половиной года работы Довлатова в этой газете, которые, кстати, завершились и личным достижением: к концу работы Довлатова в "Новом американце" наша семья пополнилась американским гражданином по имени Николас — нашим сыном».

Девять рассказов Довлатова в 80-е годы были напечатаны в журнале «Нью-Йоркер». Публикация даже одного рассказа означала большой успех — и не только для русского, но для американского писателя. О соответствии оригинала переводу Екатерина Довлатова заметила: «Переводы очень хорошие, у них похожая музыкальность, только ритмика другая порой, хотя иногда и она выдерживается. Но, естественно, те вещи, которые внес папа — у него каждое слово начинается с другой буквы, конечно же, не повторить. И какие-то реалии, естественно, советской жизни тоже не перевести, и они теряются. Но очень много юмора. Конечно, это не Довлатов, но какое-то ощущение, чувство родных текстов я все равно испытываю, читая по-английски».

Елена Довлатова продолжает: «Я однажды присутствовала на мероприятии, которое устраивали американские издатели. На этот раз оно было посвящено русской литературе — оно называлось "Санкт-Петербург". В числе авторов, тексты которых читали американские авторы, а не актерами, были Набоков, Бродский, Тэффи и Довлатов. И я должна сказать, что с огромным уважением и почтением относились люди к текстам Набокова, но смеялись именно над английскими текстами Довлатова».

В Америке Сергей Довлатов получил настоящее литературное признание — с этим утверждением близких писателя трудно не согласиться. Удивителен и странен был возникший на пресс-конференции вопрос, насколько Довлатов нужен современной России. Несколько месяцев назад я была очевидцем того, как на конференции под названием «Средства массовой информации и нравственность» Сергей Довлатов был признан кем-то вроде автора морального катехизиса современного российского журналиста.

Довлатова, как часть современной русской театральной культуры, на сцене Театрального центра Мейерхольда представили режиссер Эдуард Бояков и актеры, читавшие отрывки из довлатовской прозы. Александр Филиппенко в паре с Ингеборгой Дапкунайте представили финал повести «Заповедник», он автобиографичен: герой после отъезда в Америку жены и дочери остается один.

«Я укрылся с головой и затих. В ногах у меня копошились таинственные, липкие гады. Во мраке звенели непонятные бубенчики. По одеялу строем маршировали цифры и буквы. Временами из них составлялись короткие предложения. Один раз я прочел: "Непоправима только смерть!.." Не такая уж глупая мысль, если вдуматься... И в этот момент зазвонил телефон. Я сразу понял, кто это. Я знал, что это - Таня. Знал и все. Я поднял трубку. Из хаоса выплыл спокойный Танин голос:
- Привет! Мы в Австрии. У нас все хорошо... Ты выпил?
Я рассердился:
- Да за кого ты меня принимаешь?!..
- Нас встретили. Тут много знакомых. Все тебе кланяются...
Я стоял босой у телефона и молчал. За окном грохотал перфоратор. В зеркале отражалось старое пальто. Я только спросил:
- Мы еще встретимся?
- Да... Если ты нас любишь...
Я даже не спросил - где мы встретимся? Это не имело значения. Может быть, в раю. Потому что рай - это и есть место встречи. И больше ничего. Камера общего типа, где можно встретить близкого человека...» (Сергей Довлатов «Заповедник»)

http://www.svobodanews.ru/Article/2006/09/04/20060904182205880.html 

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 20:05 + в цитатник

Сергей Довлатов на Радио Свобода

Сергей Довлатов дочерью Катей в Пушкинском заповеднике (1977 г.); dovlatov.newmail.ru

Александр Генис

65-й день рождения Довлатова вылился в серьезный юбилей, который празднуют по обе стороны океана, разделившего жизнь, но не творчество по-прежнему самого популярного писателя наших дней. Отмечая день рождения Сергея в Нью-Йорке, мы хотим почтить его память в студии Радио Свобода, то есть, там, где он дольше всего работал в Америке. Об этом расскажут его - и мои - коллеги чуть позже, а сейчас я хочу сказать несколько слов о творчестве Довлатова на радио. Ведь это - последнее белое пятно в его литературном наследии. С тех пор, как на днях вышла книга про Довлатова в газете (я тоже имел к ней отношение), неопубликованными остались лишь радио-скрипты Сергея. Вот о них сейчас мы и поговорим.

У Довлатова был на редкость подходящий для радио голос. Сергей задушевно, как Марк Бернес, почти шептал в микрофон. Каждый раз, когда из студии доносился глуховатый баритон Сергея, я вспоминал Уорда Стрэйдлейтера, персонажа из повести «Над пропастью во ржи», который таким же «честным и искренним, как у президента Линкольна» голосом уговаривал девушку снять лифчик. Из того же Сэлинджера Сергей вынес уважение к интонации, к звуку, к словам, просвечивающим, как акварельные краски. Они помогали Довлатову вслушиваться в голос героя, который протыкает словесную вату, словно спрятанная в ней иголка. Помните: «Капитан протянул ему сигареты в знак того, что разговор будет неофициальный. Он сказал: "Приближается Новый год. К сожалению, это неизбежно"».

В прозе Довлатова всегда лучше всего слышен тот голос, что пробивается сквозь помехи. Не удивительно, что Сергей оказался на Свободе. Тем более, что там неплохо платили. Работу на радио Сергей часто считал халтурой, и в «Филиале» изобразил нашу редакцию скопищем монстров. Как всегда у Довлатова, это верно только отчасти. На самом деле нью-йоркская Свобода времен Довлатова, как раньше - редакция газеты «Новый американец», быстро превратилась в клуб, где посторонних толпилось больше, чем своих. У нас на радио было тогда так весело, что неугомонный Бахчанян попросил взять его в штат - художником. При этом радио, как уже говорилось, Довлатов часто считал халтурой и скрипты свои не ценил. Если ему приходилось их печатать, Сергей безразлично подписывался «Семен Грачев». Однако писать спустя рукава далеко не просто, поэтому для радио Сергей придумал особый жанр. Он говорил не о прошлом и, тем более, не о будущем, а о настоящем России. История позволяет раскрывать загадки, политика - их загадывать: будущее, мол, покажет. О настоящем остается рассказывать только то, что и так все знают. Этим-то Довлатов и занимался. Оставив другим диссидентов, евреев и происки Политбюро, Сергей, например, сравнивал алкоголиков с бомжами.

«Алкаши преисполнены мучительного нетерпения. Алкаши подвижны, издерганы, суетливы. Алкаши руководствуются четкой, хоть и презренной целью. Наши же герои полны умиротворения и спокойствия... Помню, спросил я одного знакомого бомжа: - Володя, где ты сейчас живешь? - Он помолчал. Затем широко раскинул ладони и воскликнул, - Я? Везде!..»

Если судить по скриптам, Довлатова интересовала не советская власть, а советский человек. Хорошо зная этого человека, Сергей не осуждал своего героя, но и не льстил ему. Он видел в нем естественное явление, имеющее право существовать не меньше, чем листопад. Собственно политические взгляды Довлатову заменяло то, что он называл «миросозерцанием»: советскому режиму противостоит не антисоветский режим, а жизнь во всей ее сложности, глубине и непредсказуемости. Вместо того чтобы спорить с властью на ее условиях, он предложил свои - говорить о жизни вне идей и концепций. Довлатов не был ни родоначальником, ни даже самым красноречивым защитником этой практики, но у нас, на радио, он озвучивал ее удачнее других.

Надо сказать, что радио отвечало акустической природе довлатовского дарования. Сергей писал вслух и выпускал предложение только тогда, когда оно безупречно звучало. Наверное, поэтому Довлатова всегда любили слушатели, и письма он получал чаще, чем все остальные, вместе взятые. Сергей только жаловался, что кончаются они одинаково - просьбой прислать джинсы.

Отмечая день рождения Довлатова там, где он чаще всего бывал – на студии Радио Свобода, я попросил Раю Вайль рассказать о Сергее Довлатове и собрать воспоминания коллег о нем:

— Если правда, что глаза человека — это зеркало души, то душа у Сергея всегда улыбалась. Отсюда и ощущение праздника. У нас дома он появился как только приехал, и мы сразу подружились. Он всегда говорил, что мы с Петей Вайлем — идеальная пара, и когда мы расстались, очень переживал и, каждый раз, встречая меня в редакции на Свободе, все спрашивал: «Ну, когда ты снова за нас замуж выйдешь?» На Свободе он, кстати, появился, когда я там уже работала, вернее, подрабатывала, распечатывая пленки. А что касается журналистской моей карьеры, то тут Сергей сыграл, можно сказать, главную роль. Когда началась программа «Бродвей 1775», он предложил мне сделать репортаж о нью-йоркских бездомных. «У тебя, — сказал он, — есть способность вступать в мгновенный контакт с незнакомыми людьми, они тебе все готовы рассказать». Я решила попробовать. А когда я подготовила этот, первый в моей жизни, материал, Сергей послушал и сказал нашему начальнику Юре Гендлеру, что вот это образец хорошего репортажа. С тех пор я стала постоянным корреспондентом Радио Свобода. Правда, внештатным, что меня огорчало. А Сережа, как всегда, шутил: «Ну, зачем тебе в штат? Мы – постоянно временные».

А теперь, я предоставлю слово Юрию Гендлеру – бывшему начальнику русской службы Радио Свобода, благодаря которому, кстати, в редакции появились такие авторы, как Петр Вайль и Александр Генис, Марина Ефимова, Борис Парамонов и сам Сергей Довлатов. — С годами я понял, что мое главное воспоминание о Сереже — это то, что общение с ним как бы улучшало жизнь, точнее, на какой-то градус, иногда большой, повышало настроение. Я много раз замечал, что как только он появлялся в редакции Радио Свобода, на Бродвее 1775, то у всех менялись и оживлялись лица, все как бы чего-то ожидали. Кстати, и название передачи «Бродвей 1775» придумал Сережа. В общем, Сережа нравился, привлекал к себе. Была у него такая аура. И этому есть рациональное объяснение. У Сережи была мгновенная реакция, исключительная способность моментально отреагировать на ситуацию одним коротким и запоминающимся, чаще всего остроумным, замечанием. Вот один их тысячи случаев. И тысяча это не преувеличение, а, скорее, наоборот. Ведь мы работали вместе более 10 лет. Было это где-то в середине 80-х, в золотое время нашей жизни. Кто-то в редакции громко читает статью из «Литературной газеты» об общем упадке образования в США: «По данным газеты "Нью-Йорк Таймс", — пишет "Литературка", — в стране насчитывается 25 миллионов безграмотных». На этой последней фразе входит Сережа и произносит в ту же секунду: «И я один из этих 25 миллионов». И все сразу же стало на свои места. Остальные, не такие уж тупые, сообразили бы, конечно, что газету «Нью-Йорк Таймс» волнует грамотность на английском. Но запомнился в этом эпизоде только Сережа. Как говорится, имевши - не бережем, потерявши – плачем.

О Сергее Довлатове вспоминает корреспондент Радио Свобода Александр Сиротин.

— Мы вместе работали в нью-йоркской редакции Радио Свобода. Я приехал в Америку и обосновался в Нью-Йорке раньше Сергея. Публиковал в газете «Новое русское слово» юмористические заметки об эмигрантах. Потом выпустил сборник рассказов. Довлатов говорил, что читал мои опусы, что-то даже цитировал, словом, я чувствовал его уважительное отношение. Но когда он узнал, что я купил дом и сдаю квартиры жильцам, то его уважение ко мне удвоилось, а вместе с этим появилась и ирония. Он стал встречать меня одной и той же фразой: «А-а-а! Вот писатель, который переквалифицировался в управдомы». При всем его балагурстве, Довлатов относился к своей профессии очень серьезно. Он работал в радиопрограмме «Бродвей 1775». Как-то, в конце 80-х годов, на гастроли в Нью-Йорк приехал актер-вахтанговец Михаил Ульянов. Я взял у него интервью, в котором речь шла о ролях руководителей государства. Ульянов говорил, что хотел бы сыграть Михаила Сергеевича Горбачева, поскольку эта фигура трагикомическая. Довлатову настолько понравилась мысль Ульянова, что он попросил меня дать ему магнитофонную запись в черновом виде. Авторы должны были готовить материал для передачи сами, доводя интервью до нужных 2-3 минут. Довлатов же вызвался сделать работу за меня и еще благодарил за то, что я согласился.

Среди радиожурналистов, работавших на Свободе, не так уж много было людей дисциплинированных. Могли опоздать, могли сдать материал в последнюю секунду. Довлатов был на удивление пунктуален. При своем огромном росте, успехе у женщин и литературном остроумии, он производил впечатление человека застенчивого. У нас в украинской редакции работал Виктор Боровский, который, встречая Довлатова и гладя на него снизу вверх, всегда произносил: «О, большой писатель!» Но ни разу не слышал, чтобы Довлатов как-нибудь парировал.

Сожалею, что однажды не пошел ему навстречу. Я любил носить черную мотоциклетную куртку, которую купил много лет назад в Варшаве. Куртка была жесткая, из свиной кожи, сильно потертая, с изношенной до дыр подкладкой. Как-то Довлатов сказал мне: «Куплю твою куртку за любые деньги для дочери. Она как раз ищет такую». Я отшутился. Теперь жалею. Куртка до сих пор висит в шкафу, а мог бы всем говорить, что одевал семью Довлатова.

А теперь слово Борису Парамонову.

— С Сергеем Довлатовым я познакомился, страшно сказать – 50 лет назад. Как раз осенью 56 года. Ему тогда было лет 17, я был чуть старше. Знакомство это было не литературное, а скорее семейное, условно говоря. Сергей тогда же произнес фразу, которая мне навсегда запомнилась, так сказать, выдал визитную карточку, сказав: «Вы замечали, что ухо похоже на валторну?» Я сразу же догадался, что этот молодой человек если не пишет, то будет писать прозу. Первое, главное, всегдашнее впечатление от Довлатова – необычной талантливости и артистичности. Я ни разу не слышал от него каких-то бытовых, стертых слов. Потом прочел у Лидии Яковлевны Гинзбург тоже самое о Шкловском.

Я довольно долго не мог оценить по достоинству прозу Довлатова, именно потому, что знал его в быту, общался, даже какие-то приключения вместе с ним переживали. У меня долго держалось мнение, что Довлатов говорил и вел себя с куда большей артистичностью, нежели писал. Тут Довлатов подверстывается к давней и славной традиции писателей, оставшихся не столько книгами своими, сколько памятью друзей о них. Хрестоматийный пример – Оскар Уайльд. В России, в советское уже время, необыкновенным устным рассказчиком был, говорят, Сергей Буданцев, приятель Платонова.

Я помню рассказы Довлатова в компаниях. Должно быть, сначала это были экспромты, но потом эти тексты, так сказать, канонизировались. Лучший, по-моему, о Стаханове на балете «Пламя Парижа». Известно, что это балет, в котором финале поют революционную песню «Ca ira» (она, кстати, была в репертуаре Эдит Пиаф). Стаханова, в рассказе Довлатова, посадили в одну дожу с Немировичем-Данченко, и шахтер все время спрашивал маститого деятеля театра: «Слышь, папаша, а чего они не поют?». «Но это же балет, милостивый государь! – отвечал Немирович». А когда, все-таки, в конце концов, запели эту самую «Ca ira», Стаханов хлопнул старика по плечу и радостно заорал: «Ну что, батя, видать и ты первый раз в театре!».

Один из лучших устных номеров Довлатова был рассказ, как классик казахской литературы в московской гостинице украл у американца галстук, мотивировав так: «Мне это нужно». В Довлатове было, не боюсь преувеличить, что-то пушкинское – обаяние таланта, веселое имя. Повторяю, я долго не считал Довлатова очень уж крупным писателем, удивлялся, когда его называли выдающимся стилистом. Стиль, как мне кажется, это то, что бросается в глаза, то, что ощущается. Сейчас готов внести корректив в это суждение. Скажите, какой стиль у Чехова? Вы это не замечаете. Но попробуйте переставить у него хотя бы два слова. Я не думаю, что погрешу против правды, сказав, что довлатовский миф важнее литературы, которую оставил Довлатов. Это ему не в укор. Писателей талантливых – много, но писатель, числящий за собой миф — это нечто больше, чем писатель.

Рая Вайль вспоминает о Довлатове:
— Сережа подарил мне все первые издания своих книг. Естественно, с автографом автора и трогательными, смешными посвящениями. Просматриваю их сейчас и вспоминаю. Был период, когда я встречалась с писателем Аркадием Львовым. А вот текст Довлатова об этом периоде:

«Девятый год смотрю на Раю,
И бескорыстно умираю,
В то время как циничный Львов,
Проник, нахал, в ее альков.
Я Львову шлю свои проклятья,
А Рае – мысленно объятья».

Это, конечно, дружеская шутка, не более. Львов переживет, а мне приятно, и я тоже мысленно шлю Сереже свои объятия.

http://www.svobodanews.ru/Article/2006/09/07/20060907135048237.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 20:01 + в цитатник

Довлатов – «обычный большой русский писатель»

Борис Меттер, Любовь Федорова, Петр Вайль, Сергей Довлатов, Елена Довлатова, Наталья Шарымова, Катя Довлатова, Марк Розенштейн, Виталий Длугий (первая годовщина газеты «Новый американец»). http://dovlatov.newmail.ru. Фото Нины Аловерт

Андрей Шарый

5.09.06

3 сентября Сергею Довлатову исполнилось бы 65 лет. Он покинул пределы России в 1979 году, и с тех пор жил в Нью-Йорке. О творчестве Сергея Довлатова и об актуальности его книг для сегодняшней России мы беседуем с культурологом, публицистом и телеведущим Александром Архангельским.

— В 90-е годы о Довлатове говорили, как о культовом писателе для российской читающей публики. Что-то изменилось или по-прежнему этот статус за Довлатовым сохраняется?

— Я не знаю, культовый ли это писатель. Но совершенно точно, что это совершенно живой писатель. Его обаяние никуда не исчезло. Другое дело, что растворился в истории слой, который ориентировался на Довлатова, это слой поздней советской интеллигенции. Миф о Довлатове создавала именно его читательская аудитория. Мифа больше нет. Сам писатель есть, его обаяние в его книгах, оно остается. Как всегда бывает, ту или иную литературную и не только литературную фигуру выносит на поверхность исторического процесса, потом она чуть-чуть смещается, и ничего страшного для писателя в этом нет.

У Довлатова есть удивительное свойство, которое, с моей точки зрения, редко у кого есть, — это чувство свободы, которое пронизывает все его книги. Это — грустное чувство. Он писатель, с одной стороны, невероятно веселый, а с другой стороны писатель столь же невероятно грустный. Но, тем не менее, вне чувства свободы Довлатова нет и быть не может. Он смотрит на мир глазами абсолютно свободного человека, и это делает его очень актуальным, потому что от чувства свободы в России слишком многие сегодня готовы отречься. Я имею в виду даже не власть, я имею в виду людей, которые когда-то были гуманитарно-ориентированными, а сегодня готовы стать обывателями, готовы забывать о сладости свободы. Вот это чувство сладости свободы у Довлатова присутствует в полной мере.

Фигура Довлатова была отчасти (во время перестройки это случалось со многими людьми, про которых долго публично не говорили) чуть-чуть мифологизирована. Сегодня это обычный большой русский писатель. То, что в его прозе присутствует качество, от которого отрекаться не следует, это совершенно другая история.

— Не кажется ли вам, что в российский лексический обиход снова войдет понятие «диссидентский писатель», исходя из тех социальных процессов, которые в России происходят, или это уже навсегда в прошлом?

— Я надеюсь, что никаких «диссидентских писателей» больше не будет. Что касается книжек, то их и пишут, и читают, и издают безо всякой оглядки на внешнеполитические обстоятельства. Я думаю, что эта ситуация будет сохраняться, по крайней мере, до тех пор, пока книжки не будут издаваться многомиллионными тиражами, я имею в виду хорошие книжки. А это нам, я боюсь, не грозит.

— Почему именно литература и свободное слово остается таким заповедником свободомыслия: уже нет свободного телевидения, в политике российской происходит то, что там происходит. Почему литература остается свободной?

— Телевидение нуждается в огромных вложениях для того, чтобы картинка была яркой. Кино нуждается в невероятных деньгах для того, чтобы сюжет был хорошо реализован отличным режиссером и сыгран великолепными актерами. А книжка, в общем, нуждается только в некотором количестве свободного времени и воле к творчеству. Ну, можно встать пораньше, потом целый день работать на чуждого дядю, но книжку можно написать без оглядки на переговорный процесс, ни с кем не нужно договариваться о том, чтобы писать хорошую книжку. И я уверен, что литература в этом смысле, очень легкая, она дает ту возможность, которую не дает ни телевидение, ни кино, ни газета.

http://www.svobodanews.ru/Article/2006/09/05/20060905135111780.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 19:51 + в цитатник

Сергею Довлатову 3 сентября исполнилось бы 65 лет. Довлатов известен читателю словно бы «в трех масках». Как человек, который, живя в СССР, нарушал и игнорировал все правила советского общежития и писал об этом. Как невозвращенец, который, попав в Америку, пусть не без труда, но вписался в тамошние правила и писал об этом. И, наконец, как интеллигент, который служил в конвойных войсках и писал об этом. О жизни и судьбе писателя рассказывает его вдова Елена Довлатова.

– Откуда взялся Сергей Довлатов, человек, совершенно «отвязанный» от советского мира?

– Родители его были из театральной среды. Отец режиссер, мать – актриса, впоследствии ставшая корректором. Оба закончили театральный институт в Ленинграде. Отец довольно много писал текстов для эстрады, последние 10-12 лет был доцентом Ленинградского эстрадного училища. Сестра матери, Мара Довлатова, была известным редактором, одно время работала секретарем Ольги Форш. Была близким другом семьи Юрия Павловича Германа. Ее домашняя библиотека состояла в значительной степени из книг с автографами авторов, редактором которых она была и с которыми подружилась навсегда. Вот в этой обстановке он и вырос.

- Что рассказывал Довлатов о своей службе в конвойных войсках? Что из его книги «Зона» является правдой?

– В армию Сергей попал, когда на третьем курсе забросил занятия в университете, и его отчислили. В конвойные войска он попал, потому что это случилось не осенью, когда новобранцы шли в армию, а по спецнабору – позже. Он не стал искать способов избавиться от военной службы и провел в армии все три года. Тогда, в 60-е, служили три года. Один мой близкий знакомый в такой ситуации предпочел сесть в тюрьму за уклонение от этой обязанности. По странности судьбы, когда Сергея перевели с Севера под Ленинград, он охранял этого моего знакомого.

Тот год, что он был в Коми, мы не были еще вместе. Знаю, что он писал оттуда матери, отцу и знакомым письма, в которых было довольно много смешного. Так что никому не могло прийти в голову, каково ему там. Действительность, конечно, была намного ужаснее того, что он описывал в письмах. Особенно для городского молодого человека.

Но он выдержал без жалоб страшные морозы, армейскую дисциплину, жизнь, когда нет возможности побыть наедине, всегда орет радио, кто-то приходит со службы, а кто-то отправляется. Он рассказывал, как тяжело переносили службу нежные южане, изнемогавшие от жуткого климата.

Результатом его армейской службы стал сборник «Зона», который завершился написанием в 1986 году, уже в Нью-Йорке, большого рассказа «Представление». Это художественное произведение в самом традиционном смысле. Если в других произведениях Довлатову удается убедить читателей в отождествлении главного героя с самим автором, так, что многие считают его рассказы автобиографией, то «Зона» в этом смысле стоит особняком.

– Нравилось ли ему в Эстонии, и какую роль вообще сыграл таллинский период?

– Он пробыл не в Эстонии, а в Таллине, два с небольшим года. О стране, в общем, почти ничего и не говорил, и не написал. Но Таллин ему нравился, он много и с удовольствием ходил пешком по нему, подмечая взглядом наблюдательного человека и художника множество интересных деталей, давая чрезвычайно точные и емкие характеристики виденному.

Эти два года были важными для Сергея, потому что там могло осуществиться то, для чего он туда и отправился: могла выйти книга. В те времена это означало официальное признание. Тем не менее, мне кажется, в Эстонии ему было тесновато. Слишком отличались друг от друга высокие спокойные мужчины-эстонцы от потомка кавказцев. Может быть, поэтому ничего не вышло с надеждами и планами. Но в творческом отношении этот короткий период оказался плодотворным.

Вернувшись в Ленинград, Сергей написал большое произведение, поместившееся на 600 страницах. Это должен был быть роман, который он так и не завершил. А итогом тех лет стал сборник «Компромисс», увидевший свет в Нью-Йорке. Это была вторая его русская книга, вышедшая в Америке. Первой была «Невидимая книга», которую выпустил «Ардис» по-русски и по-английски.

– По словам самого Довлатова, его жена оказалась решительнее его в вопросе эмиграции. Так ли это? Как вы решились уехать в Америку, и как вас выпустили?

– Я и в самом деле оказалась решительнее. Оформление виз на выезд прошло довольно спокойно со стороны официоза. Служащая ОВИРа на прощание даже совершенно искренне пожелала мне удачи. Все произошло стремительно. Кто-то из знакомых говорил, что это выглядело так, будто нас даже подталкивали. Пока Сергей колебался и раздумывал, мы с Катей (дочь Довлатовых – «Росбалт») уехали в Америку. Решилась я на это, как многие до меня и после. В расчете на то, что не пропаду, потому что не боюсь никакой работы, и с надеждой на то, что лучшее еще может произойти. И оно произошло. Мы не потеряли друг друга, что могло вполне случиться. Уже через год мы оказались все вместе. Сережа и его мама Нора приехали в Нью-Йорк. Мы не только не пропали в огромной новой стране, но пережили по-настоящему интересные события, приобрели друзей. Сергей же на вопрос, какова его профессия, с полным правом стал говорить, что он писатель. Об этом же свидетельствовали уже опубликованные его книги и интерес, который они вызывали.

– Правда ли, что Довлатову нравилось в Америке? Насколько он преуспел в Новом Свете?

– Совершенно верно. В Америке ему нравилось. Еще задолго до того, как он тут оказался, ему нравилась эта страна, хотя сведения о ней он черпал в основном из американской литературы. Среди любимых американских авторов были Хемингуэй, Фолкнер, Стивен Крейн, Сэлинджер, Шервуд Андерсон, Скотт Фицджеральд. Ему они нравились настолько, что он наизусть произносил куски из их произведений.

Не считая Америку идеальнейшим государством, он всегда говорил, что это наиболее подходящее для жизни место. Во всяком случае, для него. Уже в первые месяцы пребывания в Нью-Йорке был переведен на английский и опубликован в «Нью-Йоркере» его первый рассказ. И после этого он уже как бы стал автором этого издания. Всего публикаций в этом журнале был девять.

 Через полгода после прибытия в Нью-Йорк он стал одним из четырех журналистов, создавших русскую газету-еженедельник, альтернативу уже давно существовавшему «Новому русскому слову». Через какое-то время он из простого сотрудника этой газеты стал ее главным редактором. Каждый год у него выходила книга по-русски. И ему не приходилось их издавать за собственный счет, потому что издатели почитали за честь поставить его имя в своих каталогах. Благодаря переводам на английский, его книгами заинтересовались издатели в других странах: в Финляндии, Швеции, Индии. И в Англии, что подчеркиваю, потому что американские и английские издания отличаются. Он был участником трех международных литературных конференций. Его голос узнавали и его передачи по радио «Свобода» слушали миллионы советских людей, бывших его соотечественников.

У нас родился сын Николас, первый американец в нашей семье. Что больше может свидетельствовать об успехе, если не это? Что еще может свидетельствовать о том, что эта страна ему нравилась?

– Что случилось с газетой «Новый американец»?

 – С «Новым американцем» произошло то, что происходило и происходит с большинством такого рода начинаний. Особенно, если создатели – люди, не знающие ничего о законах бизнеса и экономики... Первые два года «Нового американца» были наиболее интересным периодом за все его существование. Это были годы, когда Сергей был главным редактором этой газеты. Но отсутствие денег и отсутствие каких-либо навыков в области организационно-экономической привели к тому, что «Новый американец» закрылся. Но даже и те два с лишним года были чудом. Потому что все это происходило вопреки всем правилам и законам бизнеса.

– «На чьей стороне» был Довлатов в кругах русской эмиграции? И был ли он вообще на чьей-то стороне?

– Довлатов всегда хотел вести жизнь профессионального писателя. Но на жизнь приходилось зарабатывать, в основном, журналистикой. Даже когда он был редактором еженедельника «Новый американец», семья зависела от передач на радио «Свобода». Но профессионально он принадлежал к кругам русских журналистов и литераторов.

А по поводу того, на чьей он был стороне, я могу сказать, что он явно был с теми, кто придерживался демократических взглядов. Он был на той стороне, на которой человек имел право и возможность высказать свое мнение.

Беседовал Леонид Смирнов  

Россия, Санкт-Петербург
Документ:
http://www.rosbalt.ru/2006/09/05/266167.html
Дата: 2006-09-05 14:36:00+04

 
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Сергей Довлатов. Речь без повода

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 19:34 + в цитатник

Деловая газета «Взгляд» (http://www.vz.ru/culture/2006/9/12/48709.html)


Сергей Довлатов

«Странный» дар

Нон-фикшн недели: к юбилею Сергея Довлатова выпустили сборник его газетных текстов

12.9.2006, 19:55
Сергей Костырко

При всей очевидности литературного дара Сергея Довлатова дар этот странный. Критик Елисеев для разбора одного из его рассказов вынужден был привлечь контекст ни больше ни меньше как… трагедий Шекспира. И довлатовский текст выдерживал этот контекст. Ну а Ася Пекуровская в своей книге о Довлатове взялась доказать, что это был человек закомплексованный и мстительный, остро чувствовавший ограниченность своего таланта и потому паразитировавший на талантливости своих друзей и коллег. И там тоже вроде как аргументы, от которых не отмахнешься.

В том же ряду несколько двусмысленное определение жанра новой, только что вышедшей книги Довлатова «Речь без повода... или Колонки редактора», представляющей тексты Довлатова из газеты «Новый американец».

 

Материалы к биографии

Жанр книги определен так: «Ранее неизданные материалы». Не «эссеистика», «публицистика» или хотя бы безразмерное и нейтральное «тексты» – а «материалы»
Жанр книги определен так: «Ранее неизданные материалы». Не «эссеистика», «публицистика» или хотя бы безразмерное и нейтральное «тексты» – а «материалы»

Жанр книги определен так: «Ранее неизданные материалы». Не «эссеистика», «публицистика» или хотя бы безразмерное и нейтральное «тексты» – а «материалы».

То есть, с одной стороны, здесь как бы проступает некая конфузливость издателей, предлагающих не «полноценные тексты» известного писателя, а литературный «материал», ну, а с другой – горделивая осанка тома, завершающего академическое издание признанного классика.

(«Когда, сочиняя «Довлатова и окрестности», я внимательно изучил подшивку, мне показалось, что эта пухлая груда газетной бумаги тоже была записной книжкой Сергея». – Александр Генис.)

Собственно, «Речь без повода...» и построена как том «Литературного наследства», то есть как собрание черновых набросков и вариантов. Сначала итог работы: «Невидимая газета» (в питерском трехтомнике – самом репрезентативном издании текстов Довлатова, составляющая вторую часть книги «Ремесло»). А далее в качестве подступов к известной повести – эссеистская проза, писавшая в разных газетных жанрах, так сказать, литературный комментарий к истории «Нового американца», которой посвящена «Невидимая газета».

Ну и здесь же, как полагается для мемориального тома, статьи и воспоминания о писателе (Петра Вайля, Александра Гениса, Нины Аловерт, Елены Довлатовой, Катерины Довлатовой).

 

Хорошо забытое старое

«Когда, сочиняя «Довлатова и окрестности», я внимательно изучил подшивку, мне показалось, что эта пухлая груда газетной бумаги тоже была записной книжкой Сергея». – Александр Генис
«Когда, сочиняя «Довлатова и окрестности», я внимательно изучил подшивку, мне показалось, что эта пухлая груда газетной бумаги тоже была записной книжкой Сергея». – Александр Генис

И тем не менее перед нами – новая книга Довлатова.

Новая даже при том, что сюжеты ее и персонажи вроде уже знакомы, да и тексты (фразы, периоды, отдельные – довольно пространные – отрывки прозы) читаны.

Скажем, текст «Три города прошли через мою жизнь» воспроизводится в книге трижды: в «Невидимой газете» и двух разных газетных текстах.

Но к самоповторам, как художественному приему, Довлатов успел приучить своего читателя в своих «законченных» произведениях.

Историю своего знакомства с женой Леной и их последующей совместной жизни он изображает как минимум трижды – в «Наших», в «Чемодане», в «Заповеднике». И каждый раз история эта звучала по-новому, с новыми деталями, новыми сюжетными поворотами, но основа сюжета, а главное, содержание его оставалось неизменным (прием, вызывающий отдаленные ассоциации с эстетикой кубистов, предлагающих объект сразу в нескольких планах).

Таких примеров можно приводить много.

Но главное не в этом, главное в том, как естественно вот эта новая/старая книга встраивается в читательское восприятие очередной – абсолютно полноценной, игнорирующей слово «материалы» – главой освоенного уже нами повествования под названием «Сергей Довлатов».

Эффект этот – производное самой логики довлатовской прозы. Выбранной им литературной стратегии. Стратегии вроде как простенькой, незамысловатой («что вижу, о том пою» – буквально), но при чуть более внимательном рассмотрении – стратегии достаточно сложной и спорной.

Способной даже шокировать.

 

Шокировать чем?

Потом писатели махнули рукой («Зачем бесплодно спорить с веком») и сами включились в этот процесс, как, скажем, Ахматова
Потом писатели махнули рукой («Зачем бесплодно спорить с веком») и сами включились в этот процесс, как, скажем, Ахматова

 

На протяжении прошлого (условно говоря) века сложилась и почти отвердела как самая оптимальная форма литературного поведения вот такая стратегия: автор должен (вынужден) учитывать, что условием его литературного успеха, кроме таланта, должно быть еще и наличие завораживающей легенды об авторе.

То есть создаваемый им в литературе мир обязательно должен включать в себя и сюжет самого автора, желательно сюжет неординарный и интригующий. Стратегия эта изначально противостоит самой природе литературного творчества, как игнорирующая провиденциальный, скажем так, характер литературного творчества, как уравнивающая творца и человека. Точнее, опускающая то, до чего смог дотянуться в своем творчестве писатель, до уровня его личности.

О том, что поэт-творец и поэт-человек – не одно и то же, знали всегда («Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон»). И тем не менее...

Двадцатый же век сделал эту ситуацию для писателей проблемой, и достаточно серьезной – мемуаристы вспоминают, что Фолкнер брал ружье, когда выходил из своего дома навстречу приехавшим репортерам, – он защищал приватность свой личной жизни писателя.

Потом писатели махнули рукой («Зачем бесплодно спорить с веком») и сами включились в этот процесс, как, скажем, Ахматова, всеми доступными ей средствами отцеживавшая и редактировавшая свою биографическую легенду. И, кстати, знаменитая фраза про то, «какую биографию делают нашему Рыжему» (Бродскому), принадлежит именно ей, хорошо знающей, о чем говорит.

Другое дело, что сама она вряд ли сводила содержание поэзии Бродского к содержанию личности поэта, даже такой неординарной. И здесь не только жажда успеха, это еще самый верный по нашим временам способ писателя спрятаться за миф о себе.

Довлатов же эту ситуацию использовал как собственную литературную стратегию – он изначально делает литературой самого себя. Родителей. Друзей. Жену. Дочку. Собаку Глашу. Делает литературой свою биографию и биографию своего поколения. И, отнюдь не используя ее как «материал, на основе творческого преображения которого...» а, так сказать, впрямую, в лоб.

И отец Донат, и жена Лена, и Петр Вайль, Александр Генис, Иосиф Бродский и так далее у него и литературные персонажи – вполне реальные Донат, Вайль, Генис. И, естественно, абсолютно реален персонаж, поставленный в центре этого мифа под названием «Сергей Довлатов», – Сергей Довлатов.

 

О чем миф?

Сергей Довлатов
Сергей Довлатов

На первый взгляд о себе, любимом, Сергее Довлатове – талантливейшем писателе питерского андеграунда 60–70-х, а потом – русской эмиграции, о себе-острослове, красавце, спортсмене, застенчивом победительном мужчине, выпивохе, бродяге и пр.

Но не будем торопиться. При всей естественной в данном случае доле самолюбования проза Довлатова лишена эгоцентризма, уже самим выбором сюжета и главного героя как бы полагающегося ей.

Главный персонаж возникает здесь на правах персонажа, одного из. На правах материала, с помощью которого писатель разворачивает – из книги в книгу – свой главный сюжет, условно я бы назвал его Сюжетом Третьей Эмиграции.

Сюжет необыкновенно выразительный и емкий. И соотношения смыслового наполнения образа главного героя (героя) и самого пафоса сюжета определяется здесь некоторым усечением фигуры главного героя.

Перед нами ситуация, когда автор, произнося Я, подразумевает Мы. Мы – поколение. Мы – литераторы. Мы – советские. Мы – эмигранты. И так далее. Себя он выпускает в Я, которого в тексте, ровно столько, сколько нужно для формулирования вот этого Мы.

Даже в таких как бы сугубо личных экзерсисах, как замечательная новеллка про совпадение инициалов писателя с популярным лейблом СD (Christian Dior), – перед нами «типичный образ» литератора нового времени, вышедшего из андеграунда и болезненно ищущего подтверждения своего существования в реальности, – при всей как бы легкости и усмешливости проза эта горчит.

 

Третья и последняя

Бродский в прозе Довлатова представлен не только и не столько как поэт, сколько как человек, сумевший воспитать в себе абсолютную внутреннюю свободу
Бродский в прозе Довлатова представлен не только и не столько как поэт, сколько как человек, сумевший воспитать в себе абсолютную внутреннюю свободу

 

Образ Довлатова и его друзей в этой книге персонифицирует идею именно третьей эмиграции.

Не первой, сословно-классовой, и не второй – невозвращенцев, перебежчиков, идейных борцов, отчасти ставшей эмиграцией борцов против коммунизма, антикоммунистов, а эмиграции людей, способных сказать друг другу фразу: «Больше всего после коммунистов я не люблю антикоммунистов».

Третья эмиграция была эмиграцией людей, приехавших, в частности, в Америку «просто жить», жить «развернуто», освободившись от диктата советского социума; людей, набравшихся мужества самостоятельно выбирать свою судьбу.

«Среди нас есть грешники и праведники. Светила математики и герои черного рынка. Скрипачи и наркоманы. Диссиденты и работники партаппарата. Бывшие заключенные и бывшие прокуроры. Евреи, православные, мусульмане и дзэн-буддисты. При этом в нас много общего. …Мы ненавидим бесплодное идеологическое столоверчение. Нас смешат инфантильные проекты реорганизации тоталитарного общества. Мы поняли одну чрезвычайно существенную вещь: Советская власть – не форма правления. Советская власть – есть образ жизни многомиллионного государства. А следовательно, она живет в каждом из нас. В наших привычках и склонностях. В наших симпатиях и антипатиях. В нашем сознании и в нашей душе. А значит, главное для нас – победить себя. Победить в себе – раба и циника, труса и невежу, ханжу и карьериста».

Характерен ракурс, в котором возникает у Довлатова фигура Бродского, – Бродский в прозе Довлатова представлен не только и не столько как поэт, сколько как человек, сумевший воспитать в себе абсолютную внутреннюю свободу.

И вот здесь, в характере этой новой эмиграции, принципиальное отличие Довлатова и его газеты от старожилов русской эмиграции, здесь, в частности, глубинная причина конфликта «Нового американца» с «флагманом русской эмигрантской печати» газетой «Новым русским словом», ставшая одним из эпизодов новой книги.

Сюжет Третьей эмиграции – сюжет Довлатова. Здесь все как бы сошлось: личная судьба автора, круг его друзей и характер литературного дарования. То есть редчайшее по точности совпадение цели и средств. Но такие совпадения случайными не бывают. Для этого необходимо, как минимум, мужество пишущего в осознании природы своего таланта.

 

И последние станут первыми

О себе Довлатов писал не раз и не два: судьба уготовила мне стать «русским журналистом и литератором. Увы, далеко не первым. И, к счастью, далеко не последним»
О себе Довлатов писал не раз и не два: судьба уготовила мне стать «русским журналистом и литератором. Увы, далеко не первым. И, к счастью, далеко не последним»

О себе Довлатов писал не раз и не два: судьба уготовила мне стать «русским журналистом и литератором. Увы, далеко не первым. И, к счастью, далеко не последним». Даже делая скидку на естественную для каждой самоаттестации писателя долю лукавства («тайком кивает на Петра»), мы не можем не отметить постоянство этого мотива плюс демонстративное обнажение, так сказать писательского пота (которое Довлатов делает артистично, включая «этот пот» в свою писательскую эстетку).

Нет, похоже, он не слишком лукавил в этом своем «самоумалении». Слишком отрефлектированной выглядит эта позиция в его прозе: /литература в России/ «пользовалась огромным, непомерным, может быть, излишним авторитетом. Отсюда – категорическая российская установка на гениальность, шедевр и величие духа. Писать хуже Достоевского считается верхом неприличия. ...Мне кажется, надо временно забыть о Достоевском. Заняться литературной техникой. Подумать о композиции. Поучиться лаконизму...».

И книгу о писательской судьбе, своей и своего поколения, Довлатов назвал «Ремесло». И к себе относился как к ремесленнику, сознавая уровень своего ремесла.

Он был последователен – «послушно» разрабатывал сюжет, предложенный ему жизнью в жанрах, опять же предложенных ему жизнью. От повести, рассказа до лирическо-публицистической колонки редактора в газете до подписи к фотографии или интервью.

И все, что делал он в своей прозе, – и «художественной», и «газетной», – делалось, по сути, набело. В книге есть замечательный в этом отношении текст – выступление Довлатова на конференции в Лос-Анджелесе пред русским эмигрантским сообществом.

Текст литой, написанный как бы на одном дыхании. А в последнем его абзаце сказано, что составлен он из двадцати шести цитат, взятых из восемнадцати номеров его газеты.

Характерный жест Довлатова, который всю жизнь писал, по сути, одну книгу. Очередная глава из нее – вот эта, лежащая сейчас слева от моего ноутбука: Сергей Довлатов «Речь без повода... или Колонки редактора». М., «Махаон», 2006.


Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 19:28 + в цитатник
Жизнь и творчество великого русского писателя Сергея Довлатова неразрывно связаны с Эстонией.
Фото: архив Елены Скульской

Довлатов по-прежнему объединяет нас

11.09.2006 00:01
Ксения Репсон,

репортер

3 сентября в Центре им. Мейерхольда состоялось первое публичное чествование Сергея Довлатова.

К 65-летию Сергея Довлатова литературный и теат-ральный мир готовился с особым размахом. В Моск-ве был создан фонд его имени, издана книга, выпущен спектакль, по которому сейчас монтируется фильм.

 

Из Таллинна, где в середине 1970-х Сергей Довлатов прожил несколько лет, на премьеру спектакля «65 лет Сергею Довлатову» приехала его друг, сценарист и, как потом оказалось, участник представления Елена Скульская. То, что из его коллег по перу из Эстонии больше никто не приехал, вполне объяснимо. В письме Довлатова к Скульской, написанном после отъезда из Таллинна, сказано: «Милая Лиля! Я направил в Таллин десяток писем. Отреагировали только Вы».

Елена Скульская, продюсер театрального фестиваля «Золотой маски» и режиссер Эдуард Бояков, его коллега Руслан Маликов и, конечно, организатор всего грандиозного проекта, дочь писателя Катерина Довлатова создали неповторимое представление. В том смысле, что оно могло состояться на сцене Центра им. Мейерхольда лишь однажды, поскольку для участия в нем съехались люди со всего света.

Другим отличием стало то, что на сцене не было темы «Я и Довлатов», а звучали только композиции из текстов писателя. В этом и была, по словам Скульской, как ни странно, новизна решения. Дело в том, что до сих пор все попытки инсценировать Довлатова сопровождались серьезными переделками его произведений и искажениями его замыслов.

Как сказала дочь Довлатова Катерина, это было первое большое публичное чествование писателя, несмотря на то, что известность его сегодня достигла мировых масштабов.

И артисты, и друзья

В Центре им. Мейерхольда на сцену выходили известные артисты — Александр Филиппенко, Гоша Куценко, Ингеборга Дапкунайте, Татьяна Друбич, которые играли персонажей Довлатова. В моменты, когда надо было изобразить размышления писателя над переходом жизни в искусство, слово брали люди, соединяющие в себе писательскую и актерскую профессии: драматург, режиссер и актер Иван Вырыпаев, чей дебютный фильм «Эйфория» сейчас жарко обсуждается на Венецианском кинофестивале. Вместе с ним в этом качестве выступал автор и исполнитель собственных текстов Евгений Гришковец.

Когда в центре внимания оказалась литературная среда Довлатова и его рассуждения о коллегах, на сцену стали подниматься его друзья: Валерий Попов, Петр Вайль, Елена Скульская. В финале текст читала вдова писателя Елена Довлатова.

Весь вечер за сценой наблюдала кинокамера, съемки лягут в основу фильма, который позже будет показан по различным телеканалам.

Тексты не померкли

По словам Елены Скульской, ей всегда казалось, что смешение на одной площадке профессионалов с дилетантами выглядит странно и дико. Однако то, что придумал Эдуард Бояков именно в жанре литературного спектакля, убедило ее в том, что поиски новых эстетических взаимоотношений искусства и действительности необходимы, особенно на фоне общепризнанной моральной усталости многих традиционных форм.

«Да, артисты читали тексты совсем не так, как литераторы. Они вызывали восторг, смех и аплодисменты публики раскрытием блистательных характеров и прозаических ходов писателя.

Но выступления литераторов каким-то образом приоткрыли тот мучительный ход авторской мысли, который в конечной итоге приводит к результату столь легкому, столь воздушному, что у зрителя возникает самонадеянное ощущение, будто и он бы мог при желании написать эти «рассказики», стоит только переложить на бумагу обычную человеческую болтовню», — сказала она.

Эдурад Бояков и второй режиссер Руслан Маликов из театра «Практика» в своем спектакле активно использовали видеоряд. Там были уникальные съемки самого Довлатова, где он в фильме Николая Шлиппенбаха изображал Петра I, посетившего современный Петербург. Причем участники спек-

такля сначала появлялись на экране своими молодыми фотографиями, а тепершние их лица высвечивались прожектором лишь несколько мгновений спустя.

Презентация книги

«Дело было не в желании подчеркнуть, как безжалостно время, а в том, что как бы ни менялись мы сами, Дов-латов продолжает нас объединять. И главное — его тексты: в отличие от нас самих, они не померкли, не поблекли, а стали намного ярче», — отметила Скульская.

К слову, о текстах. У Довлатова, чьи книги являются бестселлерами и сегодня, остались неопубликованными еще многие вещи. Например, колонки редактора газеты «Новый американец». Презентация этой книги — «Речь без повода…» состоялась в рамках вечера.

Уже на следующий день в книжном магазине на Тверской, по наблюдениям Скульской, это издание было украшено табличкой «лидер продаж». В этой книге, кстати, впервые показано истинное отношение писателя к журналистскому хлебу: он по-настоящему любил эту профессию, несмотря на циничные замечания о ней, которыми пестрят его литературные произведения.

Кроме того, существует пока еще нереализованная идея собрать заметки Дов-латова в газете «Советская Эстония» и тоже их опуб-ликовать, поскольку все, что когда либо выходило из-под его пера, интересно не только специалистам, но и самому широкому кругу довлатофилов.

 

Сергей Довлатов

• Родился 3 сентября 1941 года в Уфе, в семье театрального режиссера.

• 1962-1965 — служил в армии, в системе охраны исправительно-трудовых лагерей.

• 1972-1976 — жил в Таллинне, работал корреспондентом таллинской газеты «Советская Эстония», экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом.

• В 1978 году из-за преследования властей эмигрировал в Вену, а затем переселился в Нью-Йорк.

• Умер 24 августа 1990 года в Нью-Йорке от сердечной недостаточности.

Источник: РМ

ЦИТАТЫ

Иосиф Бродский, поэт

Неуспех его в отечестве не случаен, хотя, полагаю, временен. Успех его у американского читателя в равном мере естественен и, думается, непреходящ. Его оказалось сравнительно легко переводить, ибо синтаксис его не ставит палок в колеса переводчику. Решающую роль, однако, сыграла, конечно, узнаваемая любым членом демократического общества тональность — отдельного человека, не позволяющего навязать себе статус жертвы, свободного от комплекса исключительности. /Иосиф Бродский. «О Сереже Довлатове»

 

Лев Лосев,поэт

Он эстетизировал жизнь, о чем бы ни писал, в том числе о пьяной солдатне, о лагерных паханах и петухах или о подоночных журналистах. Дов-латов выстраивал лучшие слова в лучшем порядке, рассказывая о том, как солдаты идут в ларек за бутылкой или как провинциальный журналист интервьюирует передовую доярку, и все эти случайные, слабые, заурядные человеческие отношения, вся эта паутина земли, по выражению одного из любимых Дов-латовым американских прозаиков, становилась сущностной, значительной и необыкновенно интересной. /Лев Лосев. «Русский писатель Сергей Довлатов»

Александр Генис, писатель

Брехт говорил, что любят только счастливых. Довлатов любил исключительно несчастных. Всякую ущербность он принимал с радостью, даже с торжеством. Недостаток — моральный, физический — играл роль ошибки, без которой человек как персонаж судьбы и природы выходил ненастоящим, фальшивым. Несовершенство венчало личность. Ошибка делала ее годной для сюжета. Вот так китайцы оставляли ненаписанным угол пейзажа. /Александр Генис. «Довлатов и окрестности»

Андрей Арьев,писатель и литературный критик

Он (Довлатов. — Ред.) говорил, что его задача скромна — рассказать о том, как живут люди. На самом деле он рассказывает о том, как они не умеют жить. Неудивительно, что он питал заведомую слабость к изгоям, к плебсу, частенько предпочитая их общество обществу приличных — без всяких кавычек — людей. Нелицемерная, ничем незащищенная открытость дурных волеизъявлений представлялась ему гарантией честности, а благопристойное существование — основой лицемерия. /Андрей Арьев. «История рассказчика»

http://rus.postimees.ee/110906/glavnaja/kultura/4869_print.php

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 19:23 + в цитатник
Независимая газета
 
Вероника Чернышева

Неюбилейный вечер

Как отмечали 65-летие Сергея Довлатова
 

Александр Филиппенко читает Довлатова.
Фото Арсения Несходимова (НГ-фото)

В Центре Мейерхольда отмечали. В самом начале сентября. Ливень был. Вечер темный, холодный, пасмурный. Гости немногословные, нарядные, но частью вымокшие. Александр Филиппенко с огромным зонтом и в уютном теплом клетчатом пиджаке выглядел, прямо скажем, по-булгаковски. Слегка мистическим таким персонажем смотрелся.

В фойе – выставка фотографий о жизни и творчестве Сергея Довлатова возвращала в не так давно минувшую реальность. В другую литературную эпоху. Красивый Довлатов, что ни говори. Высокий, чернобровый, выдающийся. А Эдуард Бояков, который на правах ведущего открывал вечер, подготовленный Международным фондом Сергея Довлатова и театром «Практика», предположил, что еще и религиозный. Довлатов – религиозный писатель. Потому что состояния героев его прозы в основном предельные, хотя слово «Бог» там вроде нигде и не упоминается. Эдуарду Боякову виднее, конечно, он ведь литературовед. В общем, предупредил всех ведущий, мол, хотим избежать опасности уйти в юбилейный вечер: «Чтобы не вышло так, что каждый будет говорить не о писателе, а о себе – просто почитаем Довлатова». И почитали.

Чтецы были разные. И Петр Вайль выходил, и Гоша Куценко, и Татьяна Друбич, и Ингеборга Дапкунайте. У нее всех трогательнее почему-то выходило за довлатовских женщин читать. Прибалтийские тонкости, должно быть. Актрисы с советским прошлым все норовили трагедию сыграть, на разрыв аорты что-нибудь. А у Довлатова все просто. Грустно и просто. Герои сидели на сцене, слова друг другу не передавали, а так и читали по очереди. Было смешно. Потому что довлатовские тексты смешные.

А еще Довлатов не сценичен, ну так нам с фотокором «НГ» показалось. Все предметы, участвующие в постановке, вели себя автономно. Иногда нелепо. А Довлатов любил нелепости. Он их замечал и воспевал. «Он рассказывал не о том, как живут люди, а о том, как они не умеют жить», – заметил Андрей Арьев. Потому что из них, из нелепостей, жизнь в основном и состоит. Так, куб, обклеенный газетными листами, где «Коммерсант» изображал «Советскую Эстонию», то опускался на сцену, то поднимался к потолку. Под ним то исчезал, то появлялся один из участников действа – драматург Иван Вырыпаев. Арбуз огромный на сцене разрезали вроде как невзначай, актриса красивая его из стороны в сторону носила. Разрезали, да так и не съели. По-моему, только Гоше Куценко досталось, он его ел потихоньку, пока до него очередь читать не дошла. То есть арбуз тоже вроде как сам по себе. А может, символ какой глубокий, довлатовский, нелитературоведам непонятный. Потом вдруг часть сцены куда-то вниз, в подземелье, поехала – показалось, случайно. Или задумано так? Задумано. Там стол, стул. Еще какие-то приметы жизни, но так – по минимуму. Вниз смотришь с первого ряда – вроде как тюрьма получается. Камера. Без потолка только. Стены темно-серые, свет тускловатый. Тоже, стало быть, символ. А поверху жизнь продолжается. Евгений Гришковец вышел – отрывок про дедушку Довлатова читать. Смешной-пресмешной. Особенно в исполнении Гришковца.

Завершили все фуршетом. Выпивали как-то не по-довлатовски. Вино там, белое, красное… Сок, минералка и прочие несерьезности. А еще книжку на выходе дарили. Книжка увесистая. «Речь без повода, или Колонки редактора» называется. Ранее не изданные материалы в себя включает. Предпринято издание, чтобы прояснить загадку самого популярного и вроде бы самого загадочного, хоть и оголившего свою (да и не только свою) жизнь в прозе с документальной прямотой писателя. Книга про жизнь Довлатова в газете, с предисловиями Петра Вайля и Александра Гениса о том, что «ему там нравилось, но он там не помещался».

Но главное, главное все-таки Эдуард Бояков сказал – не совсем, правда, про Довлатова, все больше о своем, о новой драме то есть. А сказал, что все открытия, которые сейчас новой документальной драматургии приписывают, на самом деле принадлежат Сергею Довлатову. Это он, оказывается, придумал про то, что в литературе – как в жизни, и наоборот.

материалы: Независимая Газета© 1999-2006
Опубликовано в Независимой Газете от 08.09.2006
Оригинал: http://www.ng.ru/saturday/2006-09-08/15_dovlatov.html
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 19:17 + в цитатник
http://www.izvestia.ru/interview/article3096390/index.html

Сергей Довлатов. 1983 год. (фото: Нина Аловерт)

Катерина Довлатова: "Отец не любил Фэй Данауэй, раздувавшую ноздри"

Дочь писателя, приехавшая из Америки, встретила юбилей Сергея Довлатова в Москве

К юбилею Сергея Довлатова (3 сентября писателю исполнилось бы 65 лет) в издательстве "Махаон" вышла книга "Речь без повода... или Колонки редактора", куда вошли колонки Довлатова, написанные им во время работы в нью-йоркской газете "Новый американец", которую он возглавлял в течение двух лет. На презентацию книги из Америки приехали вдова писателя Елена Довлатова, его коллега Петр Вайль и дочь Катерина. С Катериной Довлатовой встретилась обозреватель "Известий" Софья Широкова.

Мифы о "Новом американце"

вопрос: Любую известную фигуру часто окружают мифы, которые подменяют собой реальную биографию. Один из таких мифов: американский период жизни Сергея Довлатова - трагедия, а издание "Нового американца" - халтура. Почему для вас так важно объяснить, что это неправда?

ответ: Мне кажется, что мифы все же не подменяют биографию, а пополняют ее или даже обогащают. Так называемая "американская трагедия" и "Новый американец" как халтура" - это не миф, это странное и ненужное, не имеющее фактического подтверждения. И объяснить это для меня принципиально важно.

Катерина ДовлатоваВо-первых, объясняя жизнь Довлатова таким образом, сильно ее упрощают. Мой отец, как и любой другой человек, был сложнее, и сводить все к таким тезисам значит втиснуть жизнь интересного и многостороннего человека в рамки сильно зауженного восприятия.

Во-вторых, такое утверждение как бы "вычеркивает" американский период жизни отца, а он именно в Америке смог реализоваться как писатель. Именно там впервые он начал печатать и издавать свои произведения в самых престижных американских журналах и издательствах. Именно там он начал вести жизнь настоящего литератора, выступая на конференциях, получая приглашения из университетов. Более того, не только в его личной жизни, но и в жизни всей нашей семьи было много радостей и удач в Америке. Несмотря на ее недостатки, мы все Америку любим и ей благодарны.

Конечно, было обидно, что отца в основном читали эмигранты третьей волны и в переводах англоязычная интеллигенция, а миллионы потенциальных читателей в Советском Союзе к этому не имели доступа. По родине он тосковал, как любой нормальный человек тоскует по утраченному, невозвратимому. Ведь мы уезжали навсегда.

в: Есть красивая концепция, объясняющая, почему сюжеты довлатовских книг повторяются. Он каждую свою книгу писал как главную книгу в жизни. Как вы к ней относитесь?

о: Я не филолог, и мне сложно отвечать на такие вопросы. Мне кажется, многие ошибочно думают, что Довлатов писал мемуаристику, то есть "записывал как было". И именно разногласия в похожих сюжетах, на мой взгляд, подтверждают, что это не так. Каждое слово, написанное отцом, - сознательное. Случайностей у него нет. Хотя ваша мысль, высказанная выше, верна. Я думаю, любой художник считает каждую свою работу главной в момент ее создания. Разве может быть иначе?

"Папа меня не наказывал"

в: Как началась ваша работа в "Новом американце"?

о: Читатели требовали телевизионную программу по-русски. Папа предложил мне ее переводить. И заодно зарабатывать 30 долларов в неделю. В мои 15 лет это было много. Особенно для иммигрантского ребенка. К тому же, мне кажется, папа хотел занять меня таким делом, где он может быть рядом.

в: Когда отец хотел вас наказать, то запрещал приходить на работу. Почему для вас это было важно?

о: Это художественное преувеличение. Папа не мог запретить мне приехать, если это требовалось работой. Более того, я не припомню, чтобы он меня наказывал. Меня наказывала мама.

в: Каким он был на работе? Как общался с подчиненными?

о: Я довольно смутно помню детали. Он был вспыльчив, и порой его слова больно задевали. Но он быстро отходил, если был не прав, признавался в этом и охотно извинялся. Пожалуй, Вайль, Генис и Довлатов представлялись мне троицей, все время подшучивающей друг над другом... Но последние месяцы в "Новом американце" были очень тяжелыми, напряженными. Папа сильно переживал.

в: А к вам, как к дочери, он относился на работе более требовательно, чем к другим, или скорее покровительственно?

о: У меня было очень мало обязанностей. Так что быть особо требовательным было ни к чему. Он помогал мне с русским языком. Делал это с легкостью и удовольствием.

в: Вы как-то сказали, что в детстве сопротивлялись многим наставлениям отца. Например, каким?

о: Обыкновенным наставлениям, которые делаются детям тинейджеровского возраста. Например, что жизнь не должна состоять только из развлечений. Или что нужно стараться быть организованным. Вставать рано, чтобы успеть сделать дела. Держать комнату в порядке. Мне, как, полагаю, любому подростку, это было неинтересно.

Удовольствие от споров с бабушкой

в: Известно, что Довлатов часто приписывал реальным людям поступки, которых они не совершали, и слова, которых они не говорили. А насколько вообще реальные люди похожи на одноименных персонажей в его книгах?

о: Иногда похожи внутренне, а иногда вовсе непохожи. Многие персонажи являются составными образами. Вот живет в Сестрорецке старый приятель отца Шлиппенбах Николай Андреевич. В "Шоферских перчатках" он - Юрий. А еще он был знаком с человеком по имени Юрий Шлиппе. Помимо того, что Шлиппенбах хотел снять фильм о Петре Первом, все - выдумка. Так что Юрий Шлиппенбах - исключительно литературный персонаж...

в: Что вы чувствуете, когда читаете про себя в книгах отца?

о: Чувствую, что отец меня очень любил и переживал, когда у нас не складывались отношения.

в: Довлатов увлекался американским кино. Кто были его любимые актеры и из-за чего или из-за кого он спорил с вашей бабушкой?

о: Ему чаще всего нравились актеры второго плана. Те, кого называют "характерными" по-английски. Помню, очень ему нравился Джим Хэкман. Он считал, что Мэрилин Монро недооценена как актриса. А Фэй Данауэй, которую любила бабушка, он не любил и в качестве объяснения приводил странную деталь - говорил, что она раздувает ноздри. Бабушка это принимала очень близко к сердцу. Соответственно следовали довольно интересные реплики. Это, мне кажется, доставляло им обоим удовольствие.

в: У Довлатова отчасти сложилась репутация такого весельчака и балагура. Как вы к этому относитесь? Каким он был на самом деле?

о: Он не был весельчаком. Он был человеком остроумным, с прекрасным чувством юмора. Он часто бывал задумчив и мрачен. Хотя быстро оживлялся в разговоре.

Желание "хозяина" текстов

в: Чтобы соблюсти желание отца не выносить из дома подшивку "Нового американца", вам при подготовке книги "Речь без повода..." пришлось преодолеть множество трудностей - лететь в Нью-Йорк, покупать сканер и прочее. Есть ли ситуация, при которой вы готовы отступить от завещания?

о: Почти нет. Просто времена меняются, и какие-то вещи делаются менее актуальными. Я имею в виду внешние вещи. Но в целом, когда речь идет о какой-то внутренней позиции, вопросах этики - то нет.

в: Если вспомнить недавний судебный процесс с издательством "Захаров", то как в принципе вы относитесь к последней авторской воле? Например, сын Набокова до сих пор не решил, следует ли уничтожить "Подлинник Лауры", как того хотел отец, или оставить. А если бы Макс Брод не нарушил завещание Кафки, то сейчас не было бы такого писателя.

о: Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Это вопрос сложный. Я нередко об этом думаю. Мне порой интересно читать сплетни о знаменитых людях в желтой прессе. Но я понимаю, что желтая пресса - скорее всего искаженные факты. И чаще всего это обидно и оскорбительно для предмета сплетен. Мне кажется, что желание "хозяина" текстов является самым важным. Конечно же я счастлива, что Кафка стоит у меня на книжной полке. Но... все-таки это очень сложная задача.

17:08 08.09.06
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Довлатову - 65

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 19:13 + в цитатник

«Был высокий папа...»

 
Анна Рудницкая/Фото Нины Аловерт
 
Одно из самых малоизвестных в России произведений Сергея Довлатова — его дочь Екатерина. Накануне юбилея писателя она рассказала «Огоньку» о себе, об отце и о том подарке, который он ей оставил

В издательстве «Махаон» только что вышла книжка «Речь без повода… или Колонки редактора» — сборник статей Сергея Довлатова в газете «Новый американец». Презентация намечена на 3 сентября и пройдет в Центре Мейерхольда одновременно с праздником, который устраивает Международный фонд Сергея Довлатова в честь 65-летия со дня его рождения. Дочь писателя, Екатерина, которая создала и возглавила этот фонд, поделилась с «Огоньком» планами.

 — Моя мечта заключается в том, чтобы фонд функционировал на протяжении многих лет. Мы хотим учредить литературную премию имени Довлатова и организовать ежегодные литературные чтения, причем совместно с одним из западных университетов. Одна из самых значительных ежегодных мировых конференций по славистике проходит в Кембридже, и мы сейчас ведем переговоры о сотрудничестве с ее организаторами. Там бывает очень любопытно: в этом году, например, одной из тем обсуждения было постсоветское телевидение. И тематика наших чтений, если нам удастся их организовать, тоже будет гораздо шире, чем только творчество Довлатова. У фонда есть прекрасный попечительский совет, куда вошли Андрей Битов, Алексей Герман, Лев Додин, Михаил Барышников, Петр Вайль, Андрей Арьев и моя мама.

Насколько я понимаю, идея сборника «Речь без повода…» также принадлежит вам. При этом есть ощущение, что за время, прошедшее после смерти Довлатова, опубликована уже каждая написанная им буква. Это не так?

Это почти так, хотя у меня есть еще несколько издательских задумок, которые я не хочу пока раскрывать. Что же касается именно этого сборника, то там впервые будут опубликованы все колонки редактора, которые писал мой отец для газеты «Новый американец». Часть из них уже публиковалась, но полностью они будут изданы впервые. И идея этого сборника состоит в том, чтобы проиллюстрировать слова самого Довлатова, сказанные о газете «Новый американец»: «Это были самые счастливые годы моей жизни». Многие считают, что Довлатов относился к журналистике как к халтуре, цитируя при этом его слова о том, что, когда он пишет заметки, у него «меняется почерк и работает другое полушарие мозга». Но это было сказано о советской журналистике. А «Новый американец» он никогда халтурой не называл и не относился к нему как к халтуре. Папа любил эту газету, она была его детищем, и слова  «самые счастливые годы жизни» действительно отражают его состояние того времени.

Это счастье чувствовалось тогда?

Конечно. Он очень охотно, радостно, взволнованно, усердно, старательно и творчески работал в этой газете. Наверное, сыграл свою роль и тот факт, что в Америке, впервые в его жизни, оказалось в принципе возможным такое — делать газету, делать свою газету и ни перед кем не отчитываться, ни на кого не оглядываться.

Читатели Довлатова помнят его «жалобы» на то, что дочь считает его неудачником. Когда вы начали гордиться отцом?

Сложный вопрос. Для многих — даже для друзей, для людей, близко его знавших, — Довлатов существует прежде всего как писатель. Возможно, оттого, что его рассказы так автобиографичны, многие люди — участники описываемых событий — начинают забывать, как было на самом деле, и верят тому, как это описано. И для них после смерти отца на первый план вышел Довлатов-писатель. Но для меня он все равно остается в первую очередь отцом, и абстрагироваться от этого, воспринимать его только как писателя я не могу. Может быть, это говорит об ущербности моего восприятия, но я общаюсь с творчеством отца иначе, чем кто-либо другой. И то, что он хороший, возможно, даже выдающийся писатель, я чувствую скорее по реакции окружающих.

Но тексты вам нравятся?

Не то что нравятся, они больше чем нравятся — они мне родные. Своими текстами отец сделал огромный подарок мне и моему брату и маме, я думаю. Я продолжаю с ним разговаривать, часть его остается всегда со мной. А когда его еще называют великим писателем, я просто с радостью соглашаюсь.

А каково быть литературной героиней?

Если честно, я этого почти не ощущаю, потому что мало сталкиваюсь с людьми, которые воспринимают меня так. В Нью-Йорке мы живем очень анонимной жизнью, на улицах меня не узнают. Как, впрочем, не узнают и в Москве. Однажды вот только приятель надо мной посмеялся, когда в Театре Моссовета ставили спектакль по повести «Заповедник». А там буквально секунд на 30 появляется в какой-то момент персонаж дочки. И мы с ним сидели и обсуждали спектакль: похоже — непохоже, нравится — не нравится, а потом приятель мне сказал: «Послушай, лучше помолчи, кому вообще удается при жизни увидеть себя на сцене…» В любом случае, представить себе другой жизни я сейчас не могу. И в той, что мне дана — она бывает лучше или хуже, бывают удачные и неудачные моменты, — я бы ничего не поменяла.

Когда все-таки поменялось ваше отношение к отцу?

Я отца неудачником никогда не считала. Не надо забывать, что многое из написанного отцом — вымышлено, хотя звучит очень правдиво. Представьте себе: мы жили в Америке… Был такой высокий папа, который не говорил по-английски, жил в русскоязычном окружении, писал рассказы… Я тогда по-русски почти не разговаривала и тем более не читала. Даже «Анну Каренину» первый раз прочла по-английски. Я не интересовалась папиными делами и должна заметить, что и он не очень вникал в мои. Думаю, мы были друг другу непонятны. Но вот однажды его творчество захватило и мое пространство, когда статью отца опубликовали в «ТВ-гиде», у которого было 14 миллионов подписчиков и который знали все мои друзья. Я с гордостью демонстрировала журнал в школе. А потом в журнале «Нью-Йоркер» вышел рассказ «Юбилейный мальчик», отрывок из книжки «Компромисс». Мы с подругой читали его по-английски и захлебывались от смеха. Наверное, я что-то поняла, когда нашлось, чем хвастаться перед моими англоязычными друзьями.

Вы успели сообщить отцу, что вам нравится то, что он пишет?

Конечно. Я была не равным отцу собеседником на литературные темы, но он интересовался моей реакцией на переводы, и некоторые английские названия мы с ним придумывали вместе. То непонимание, о котором вы говорите, относилось к тинейджерскому возрасту. Я ведь тоже была эмигранткой. Я приехала в Америку в 11 лет, и мне было нелегко, потому что родители окружили себя знакомой средой, а я была вынуждена идти в совершенно незнакомую школу. Детям вообще сложно идти в новую школу, а я еще и языка не знала. Поэтому, конечно, когда в какой-то момент я выучила язык и вздохнула с облегчением, потому что вписалась как-то в эту жизнь, мне захотелось как можно дальше отойти от каких бы то ни было эмигрантских дел. Конечно же я тогда мало общалась с родителями и почти не делилась с ними, потому что отвоевывала свое… американство, что ли, свою территорию. Мы действительно были совершенно разными людьми тогда, потому что они оставались русскими в русской среде, а я пыталась стать американкой.

А отец успел начать гордиться вами?

Я об этом узнавала всегда не впрямую, а косвенно, как правило, через маму. Было несколько моментов. Во-первых, отец переживал из-за моей внешности. Когда мама была беременна мной, были опасения, что я буду некрасивая, в папу — очень высокая, нос картошкой… Поэтому хотели мальчика. Но родилась девочка, и довольно долго родители переживали и волновались. И когда я наконец выросла, сформировалась, он вздохнул с некоторым облегчением — слава богу, не уродина.

А вы что, чувствовали это его беспокойство?

Чувствовала, конечно. Я долгое время жила с такой замечательной оценкой своей внешности: «Ах, Лена, жена Сережи Довлатова, такая красавица! А Катя… так похожа на Сережу!»

Вы же похожи на маму.

Это сейчас, а в детстве все было значительно хуже. Я не жалуюсь, могло быть лучше, конечно, но могло быть и гораздо хуже. Так вот, по поводу отца и его беспокойства. Я помню, мне было лет 17, наверное, и я пришла на творческий вечер отца в Нью-Йорке. И знакомая, которая стояла в тот момент рядом с ним, когда я входила, рассказала мне потом, что он тогда сказал: «Слава богу, красивая!» Я же еще довольно сильно уродовала себя — у меня были какое-то время синие волосы, сиреневые… А тут я пришла в нормальной одежде, с нормальной прической, и отцу понравилось. А что касается одобрения каких-то внутренних вещей… Он все детство пытался учить меня рисовать, но из-за скверных характеров у нас часто случались столкновения, которые заканчивались ссорами, и научить меня ему не удалось, хотя сам он замечательно рисовал. И вот однажды, лет уже в 19 — 20, я сделала открытку для приятеля и оставила ее на комоде, а отец нашел. И неожиданно сказал: «Слушай, ты хорошо рисуешь». Я до сих пор это помню.

Комфортно ли вы себя чувствуете в России?

Сейчас, когда у меня есть здесь дело, которое меня вдохновляет, конечно, мне комфортно тут работать. Но это не дом, дом все-таки в Нью-Йорке. Я вообще не американка и не русская, я ньюйоркер. Это слово ближе всего к тому, кем я себя ощущаю. Русской мне себя сложно чувствовать — я армянка, литовка, еврейка… У меня есть ощутимые пробелы в российской жизни, я многих вещей не понимаю, иногда совсем не чувствую язык. Целые пласты информации освоены мною на английском, а известно же, что даже если выучить превосходно какую-то тему, а потом сдавать экзамен по ней на другом языке, даже если его тоже знаешь превосходно, то теряется минимум 30 процентов информации. Вот, например, названия грибов и растений я на русском знаю, потому что тут ребенком жила на даче и ходила за грибами. А в Америке я усвоила какие-то совершенно другие вещи и другие понятия, и синтеза не происходит, они просто наслаиваются друг на друга.

Довлатов разошелся на цитаты похлеще Ильфа и Петрова. Вы тоже цитируете? 

Нет. Мне кажется, это нескромно.

Редакция «Нового американца» отмечает год со дня рождения газеты Екатерина Довлатова: «Я не русская и не американка, я ньюйоркер»

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
ЧИСЛЕННИК/Дни рождения

Сергей Довлатов. Сквозь джунгли безумной жизни, 2003

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 18:51 + в цитатник

ВЫСОКОЕ ПРАВО ПИСАТЬ ПИСЬМА
Два питерских подарка русской культуре: выход новой книги Сергея Довлатова и выставка фоторабот Нины Аловерт

       
Нина Аловерт (слева) и Екатерина Довлатова. (Фото Николая Донскова)
   
       
В Петербурге случились два восхитительных дня — минувшие четверг и пятница. Нет, погода была, как всегда, зябкая, хотя солнце светило по-весеннему. Но дело не в погоде. Вышла новая книга Сергея Довлатова, его письма. И собрались его друзья. А это совершенно особые люди и совершенно особая атмосфера.
       А на следующий день открылась выставка фоторабот Нины Аловерт, которая всю жизнь по всему миру снимает русский балет, русский театр и русских писателей. Снимала и Довлатова, и один снимок есть на выставке, а много других — в той самой книге писем. И там, на ее выставке, опять возникла та совершенно особая атмосфера — светлая, звонкая, прозрачная…
       
       Андрей Арьев
       В редакции журнала «Звезда» на Моховой немноголюдно, только свои: сотрудники редакции, литераторы, немногочисленные гости. Герой дня — писатель Андрей Арьев. Вернее, даже не он, а его книга — «Сергей Довлатов. Сквозь джунгли безумной жизни. Письма к родным и друзьям», которая только что вышла в издательстве «Звезда» в Петербурге.
       — Мы познакомились с Сережей в 1959-м в Ленинградском университете, когда нас осенью послали на картошку, — рассказывает Андрей Арьев. — Мы оба учились на филфаке, я — на русском отделении, Сережа — на финском. Почему на финском? Этого не знал даже он сам. Может быть, потому, что туда было проще поступить; может быть, сказалось подсознательное желание быть ближе к Западу, ведь ближайший к нам Запад — как раз Финляндия… Так что в колхозе познакомились, откуда вместе потом и удрали.
       Начало шестидесятых — золотая пора. Глоток свободы после долгих лет свинцовой тяжести, увлечение Хемингуэем, стихами, девушками — словом, все увлечения молодости.
       — Иногда казалось, что ухаживание за барышнями — это Сережино предназначение, — говорит Андрей Арьев. — Он первый из нас женился, первый пережил трагедию в личной жизни. И, знаете, то, что он оказался в армии, случилось, по-моему, как раз из-за этого: ему надо было тогда перевернуть свою жизнь, доказать себе и окружающим, что он способен на крутой мужской поступок.
       Но в армии, оказавшись в самом неприглядном подразделении — в ВОХРе, да еще «на зоне», в ссыльном краю в Коми, он, как ни странно, писал стихи. И еще — письма, письма, пересыпанные стихами.
       — Сережа писал замечательные стихи, — продолжает Андрей Арьев. — И прекрасно умел это делать, он вполне мог бы стать профессиональным поэтом. Сочиняя экспромт за столом, мог переиграть всех, даже Бродского. И вот это его бережное, поэтическое отношение к слову перешло потом в его прозу.
       А еще, возможно, в его прозу перешло что-то из его писем. «Я, наверное, единственный писатель, который письма пишет с бо€льшим удовольствием, чем рассказы», — говорил сам о себе Довлатов.
       — Почему Сережа писал так много писем? — вспоминает Андрей Арьев. — Понимаете, он был человеком импульсивным и часто из-за этого портил свои отношения с людьми. И отчаянно от этого страдал. Ведь он жаждал общения. Не умел он поддерживать ровные, дружеские отношения с людьми, выводил их из себя; со многими, сам того не желая, ссорился. А потом через день-два писал письмо и объяснял, что он этого совсем не хотел и совсем не это имел в виду, когда говорил… Если бы не эти его письма, он бы, наверное, со многими порвал навсегда. Он и со мной много раз ссорился, мы порывали, расходились, а потом снова сходились после этих его писем.
       «Высокое право писать и получать письма казалось мне недосягаемой привилегией зрелости», — написал как-то Довлатов.
       
       Катя
       Многие, кому Арьев предложил опубликовать письма Довлатова, отнеслись к этому без всякого восторга. Слишком уж это личное, не для всеобщего обозрения. Так же отнеслась и семья — вдова Елена и дочь Катя. Потом, правда, Арьев их как-то уговорил, и на публикацию части писем они согласились. Многих. Но все же далеко не всех.
       — Знаете, мне все время кажется, что существовали два разных человека, — говорит Катя Довлатова. — Один — писатель Сергей Довлатов, другой — сын, муж и отец Сергей Довлатов. Со временем, после его смерти (а в августе будет уже 13 лет), даже его друзья все больше воспринимают его в первую очередь как писателя. А родное, близкое, человеческое постепенно уходит на задний план. Но не у семьи. Я никак не могу абстрагироваться и воспринимать его как писателя, я воспринимаю его как отца. И его письма для меня — что-то очень живое, личное.
       Катя приехала на презентацию книги в Петербург не из Нью-Йорка — из Москвы. Но простой вопрос о том, где же она живет, застает ее врасплох.
       — Где я живу? Даже непонятно, где, — с улыбкой говорит она. — Много лет жила в Нью-Йорке, потом в Москве, потом получала образование в Лондоне. Сейчас опять живу в Москве. Но в Нью-Йорке живут моя мама и брат, без которых я очень скучаю.
       В Москве Катя занимается созданием фонда Сергея Довлатова. Все уже на подходе. Надеется, что в течение ближайших недель фонд будет зарегистрирован. Дальше — издательская деятельность, работа с молодыми писателями, организация литературных конференций…
       
       Нина
       Больше всего в жизни Нина Аловерт снимала балет. И, пожалуй, лучше других сказал о ней именно человек балета — Никита Долгушин. «Главная черта ее сюжетов — абсолютное понимание персонажа. Ее снимки стильные, фактурные, содержательные. Появляясь на спектакле со своими аппаратами, эта доброжелательная женщина никогда не нарушает ни обстановки, ни атмосферы действия — и все потому, что она любит тех, кого снимает».
       Нина Аловерт работала фотохудожником вначале в театрах Комиссаржевской и Ленсовета в Ленинграде, потом — в знаменитой Мариинке, а потом — в качестве фотографа и балетного критика в крупнейших изданиях США. Она разрывается между Нью-Йорком, Москвой и Петербургом. И снимает, снимает, снимает…
       Время беспощадно. А ее снимки сохраняют для нас тех, кого без нее мы, возможно, могли бы уже, увы, не узнать в лицо. Она всегда считала, что раз уж в ее руках оказался фотоаппарат, то она просто обязана оставить этих людей в памяти. Она снимала практически всю русскую литературную эмиграцию: Аксенов, Алешковский, Владимов, Войнович, Бродский, Некрасов… И, конечно, Довлатов.
       — Первый снимок Довлатова я сделала в 1978 году, когда он только что приехал в Нью-Йорк, — рассказывает Нина Аловерт. — Была встреча с журналом «Эхо», было довольно много русских, он читал свое «Соло на Ундервуде» и сильно волновался. Тогда я еще не была с ним знакома. Потом познакомилась. Потом получилось так, что он пригласил меня к себе работать, в еженедельник «Новый американец», который он, собственно, и создал и где он два года был главным редактором — с 1980-го по 1982 год. Я там не только снимала, но писала — о балете, о культуре. И Довлатова потом снимала практически до последних дней его жизни…
       «…Мы будем прогуливаться и беседовать, — написал как-то Сергей Довлатов в одном из писем приятелю, — а этого ни за какие деньги не купишь…»
       
       Николай ДОНСКОВ,
наш соб. корр., Санкт-Петербург
       
28.04.2003

http://2003.novayagazeta.ru/nomer/2003/30n/n30n-s33.shtml

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА

Сергей Довлатов. Сквозь джунгли безумной жизни, 2003

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 18:35 + в цитатник

Под копирку

Юнна Чупринина


Вышли в свет письма Сергея Довлатова родным и знакомым

Новое и на сегодняшний день самое полное издание эпистолярного наследия Сергея Довлатова названо строкой из его таллинского письма петербургской знакомой Эре Коробовой - "Сквозь джунгли безумной жизни". Несмотря на то, что большинство из опубликованных в сборнике писем уже было напечатано (в книге "Малоизвестный Довлатов" и журнале "Звезда"), некоторые подборки значительно расширены, а другие, например переписка с семьей Георгия Владимова, до сегодняшнего дня были доступны лишь архивистам.


(Фото: ВАЛЕРИЙ ПЛОТНИКОВ)

Сборник предваряет благодарность составителя Андрея Арьева вдове Елене Довлатовой. Ее участие в проекте - индульгенция на будущее. Ведь интимный эпистолярный жанр в судьбе щедрого на переписку Довлатова нередко приводил к скандалам. Еще при жизни писателя, в 87-м году, в журнале "Нева" была напечатана статья Геннадия Трифонова "Письма из подвала", в которой широко цитировались довлатовские послания разным адресатам. Причем разрешение на такое частичное обнародование писем не было получено ни от автора, ни от его конфидентов. Довлатов назвал эту публикацию низостью и рассорился с журналом. Вышедшая два года назад переписка с Игорем Ефимовым - старинным приятелем, а в Америке и издателем Довлатова - наделала много шума и стала причиной судебного иска, поданного наследниками писателя. Поэтому неудивительно, что даже публикатор армейских писем Довлатова отцу - а именно ими открывается новая книга - его сводная сестра Ксана Мечик-Бланк находит необходимым лишний раз подчеркнуть корректность их опубликования.

На первый взгляд удивительно другое. Почему сам Довлатов не проявлял никакого беспокойства по поводу возможности обнародования своих писем. При том что в своих американских корреспонденциях неоднократно выражает опасение о несанкционированных публикациях своей прозы. Так, в 88-м году он пишет Арьеву: "Повсюду валяются мои давние рукописи, устаревшие, не стоящие внимания и пр. Самое дикое, если что-то из этого хлама просочится в печать, это много хуже всяческого непризнания".

Признавая за собой "некоторую устную беспечность", естественно выливающуюся и на бумагу, Довлатов в то же время неоднократно повторял, что "после смерти начинается история". И, отослав очередное, напечатанное под копирку письмо, оставлял копию в домашнем архиве. "Пластический дар" Довлатова приводил к неразличению жанров и непризнанию границ между ними. Почитаемый устный рассказчик, он был уверен, что наиболее убедителен все же в письме. Письме, значит, написанном, а в какой форме - рассказа, повести, статьи, корреспонденции, - не суть важно. Потому его рассказы, особенно поздние, изобилуют замечаниями о ремесле литератора. А письма опробуют сюжеты, впоследствии органично, иногда практически без изменений, переходящие в собственно прозаический текст. Оттого сквозь всю его переписку проходят извинения за стилистические погрешности.

Проза служила оправданием жизни, которую Довлатов признавал недостойной. В письме Эре Коробовой он пишет: "Мои дела очень плохи. Все кругом измучены мной, а единственное, что я мог и хотел бы противопоставить всей своей грязной жизни, - книжку, прозу, не талант и не мастерство, это все сомнительно, но отношение к литературе". Вот такой привет из далекого 1974-го. Потом Довлатов эмигрировал, его литературная карьера стала для многих эталоном успеха. Долгожданное вхождение "в литературу" случилось, но "пасмурный я" (самоопределение из письма к Юлии Губаревой) остался прежним, а жизнь не перестала быть "недостойной". Вновь что ни письмо, то сетования: "литературные перспективы ничтожны", "моя растерянность куда обширней средних эмигрантских чувств", "ни денег, ни престижа". Письма продолжают быть оправданием - здесь и сейчас - как внутренних конфликтов, так и реальных поступков. Довлатов открыто признавался: "Я, наверное, единственный автор, который письма пишет с большим удовольствием, чем рассказы".

Главное достоинство нового издания не в качестве и не в количестве публикуемого. Качество - с самых ранних годов - неизменное, узнаваемо довлатовское. Количество - далеко не исчерпывающее. В преамбуле к подборке писем Сергея Довлатова из Вены, полугодичного пересадочного пункта по пути из СССР в США, его вдова Елена Довлатова упоминает, что Михаил Булгаков вроде бы просил свою жену никогда не вспоминать о нем публично: "Йты выйдешь на сцену в черном бархатном платье с красивым вырезом на груди, заломишь руки и скажешь низким трагическим голосом: "Отлетел мой ангел".

Елена Довлатова, обладатель всех прав на довлатовское наследие, судя по всему, примкнула к сонму истинных литературных вдов. Она не вспоминает о муже публично, говорит о себе в третьем лице ("жена писателя") и не спешит опубликовывать полный архив. Напечатанное с ее санкции изобилует отточиями на месте резких выпадов в адрес живых людей и сокрытием реальных фамилий за инициалами. Они, впрочем, почти всегда легко расшифровываются. Злоязычее Довлатова, ставшее общим местом посмертных воспоминаний, за инициалами не скроешь. Достоинство вышедшего сборника - в хронологии переписки, составляющей без малого 30 лет. Только проследив внутренний путь автора от ранних поэтических опытов до его "золотой поры", можно понять, почему, несмотря на скверный характер, склонность к интригам и нередкий эпатаж, даже те, кто в обиде годами с Довлатовым не разговаривал, сегодня признают: он был больше, чем просто литератором.

От литератора остаются книги. Наследие Сергея Довлатова одними книгами не исчерпывается, в истории современной литературы он остался автором мифа о самом себе.

http://www.itogi.ru/paper2003.nsf/Article/Itogi_2003_05_06_11_1020.html

Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА

Сергей Довлатов. Сквозь джунгли безумной жизни, 2003

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 18:27 + в цитатник
«В джунглях безумной жизни»

 были и «бананово-лимонный Сыктывкар», и романтическая любовь Сергея Довлатова

3 сентября великому русскому писателю Сергею Довлатову исполнилось бы 63 года. Впрочем, при жизни его не считали великим. Да и сам он порой называл себя «средним писателем». Как водится, настоящая слава пришла только после смерти. Спустя 14 лет (он скончался в США в 1990 г.) интерес к личности Довлатова и его творчеству не только не угас, а наоборот, возрастает.

О нем пишут, о нем спорят. «Довлатоведы» выпускают книгу за книгой. Одна из последних – «Сквозь джунгли безумной жизни» – письма Сергея Довлатова. Часть из них касается романтической любовной истории, которая приключилась с Довлатовым в Республике Коми…

Лагерь строгого режима

В Сыктывкаре есть женщина, у которой сохранилась солидная пачка писем, датированных началом 70-х годов. Все они, длинные и короткие, смешные и грустные, написаны одной рукой – рукой солдата Сергея Довлатова, который в 1962-63 гг. проходил срочную службу в Коми АССР. (В 1962 году он был отчислен со второго курса Ленинградского университета и стал охранником в лагере строгого режима в Чиньяворыке, под Ухтой, где содержались уголовники). И несколько раз бывал в городе, который он в шутку называл «бананово-лимонным Сыктывкаром».
Светлана Меньшикова, конечно, не знала, что пройдет много лет и солдат внутренних войск станет знаменитым писателем-эмигрантом. Она хранила эти письма как память о своей юности. Пожелтевшие листки бумаги, исписанные крупным почерком, пролежали в архиве Меньшиковой почти сорок лет. Но случай все расставил по местам.
– Мы с дочками смотрели передачу по телевизору, – вспоминает Светлана Дмитриевна. – И вдруг имя – Довлатов, Сергей. А это было как раз начало девяностых. Только потом оказалось, что передача была посвящена его смерти…

Во всем виноваты боксерские перчатки

…В августе 1962 года газета «Молодежь Севера» напечатала портрет победительницы первенства Республики Коми по легкой атлетике Светланы Меньшиковой. «В газету с вашей фотографией были завернуты мои тренировочные перчатки, – напишет в первом письме к Свете Сергей Довлатов. – Каждый раз, когда я за них брался, думал, надо бы газету отложить и разгладить, а девушку чудесную разыскать. Но я как-то все не мог собраться. Однажды один мой знакомый засмотрелся на этот снимок и сказал, что у него в Сыктывкаре знакомая девушка, она может без труда узнать ваш адрес. Я очень обрадовался, и в результате ваши координаты были установлены».
– Это счастье, что я получала его письма, – спустя десятилетия признается Светлана Дмитриевна, сотрудник кафедры химии Коми государственного педагогического института. – Не каждой женщине посвящают такие умные, глубокие и такие смешные письма. В те годы я училась на пятом курсе педагогического института. Надо было выходить во взрослую жизнь. Все было непонятно, даже страшно. Довлатов сумел меня поддержать. Иногда я получала по пять писем в день… Помню, было одно большое письмо о смерти Есенина и Маяковского. Он там вел свое расследование. Тогда еще не смели говорить, что Есенина убили, а он все расписал, со всей доказательной базой. Увы, эти письма у меня кто-то взял, они пропали...
Вообще, уцелела лишь десятая часть переписки. Но тот факт, что письма не остались пылиться на полках, а были опубликованы, – заслуга другой сыктывкарки – сотрудницы Коми научного центра Галины Шикирявой. В свое время она также случайно взяла в руки литературный журнал «Звезда» и познакомилась с публикацией о Довлатове. Там же она вычитала про некую студентку химико-биологического факультета КГПИ Светлану Меньшикову, с которой когда-то переписывался писатель. И загорелась идеей отыскать Меньшикову. Но и в этом сюжете не обошлось без мистики.
– Когда я училась в Ленинградском университете, познакомилась с одним военным, не буду называть его фамилию, – откроет свой секрет Галина Евгеньевна. – Я без памяти в него влюбилась. Но потом мы расстались. Прошли годы. Как-то вечером возвращаюсь я, в сумке у меня лежали письма Довлатова. Светлана Дмитриевна мне их только-только передала. И вдруг вижу, у подъезда стоит он – тот самый военный. Я набралась смелости, подошла. Но что самое удивительное: оказалось, он служит в Чиньяворыке. В той самой части, где когда-то служил Довлатов! После он даже помог мне выбраться в те края.
По письмам к Меньшиковой и отснятым в Чиньяворыке кадрам Галина Шикирявая написала сценарий к документальному фильму «Ломовой архангел». В 2001 году на кинофоруме в Ялте эта лента получила одну из первых наград – «Золотой шлем». Позже кассета с фильмом окажется в руках Елены Довлатовой, последней жены Сергея Донатовича, проживающей в Нью-Йорке. Довлатова даже напишет письмо Шикирявой с вопросом, как отыскать Светлану Меньшикову. Супруга писателя хотела выяснить «кое-какие неясности в перепечатке писем». Но их встреча не состоится. Не будет даже телефонных звонков. А неясности останутся.

Открылась последняя тайна?

Почему же оборвалась переписка Довлатова с Меньшиковой? Наверное, и сам писатель до конца своей жизни так и не узнал истинной причины их разрыва. И только сейчас, при подготовке нашего материала, Светлана Меньшикова согласилась ответить на этот по-прежнему больной для нее вопрос.
– Мои родители очень не хотели, чтобы я переписывалась с Довлатовым, – вспоминает Светлана Дмитриевна. – Хотя сначала они смотрели на это благосклонно, я даже показывала им фотографию Сергея. Ну а после, когда письма стали приходить каждый день… Словом, им влезло в голову, что у нас были близкие отношения. Да, мы встречались три раза, но это были совсем другие встречи, романтические и не больше... Мои родители, ничего мне не сказав, написали резкое письмо ему и его маме. Довлатов ответил мне… После того уничижительного письма все и закончилось. Я даже не стала ничего никому объяснять, разобиделась на весь свет.
– В своих письмах Довлатов повторяет, что хочет на вас жениться и увезти в Ленинград. Вы были согласны на этот шаг?
– Вообще-то я не очень верила в его слова. Я не хотела, чтобы он приезжал сюда. Что ему здесь делать? Вспомните Сыктывкар в те годы! К тому же я была провинциальной девчонкой, а он… На нашу первую встречу в Чиньяворыке я захватила с собой подружку. А когда я увидела его, стушевалась. Большой, как медведь. Он водил меня «за лапку», он так выражался. Было ужасно холодно, у меня насморк, и надо было доставать этот платок… Кошмар! Потом он отвел нас в какой-то дом, в казарму. Помню, он еще пел там. Вдруг его позвали к командиру. Мы остались с подругой вдвоем. Через какое-то время передали, что Довлатов больше не придет. Выделили комнатку, мы заперлись, но почти не спали. Всю ночь к нам стучались офицеры. Я вообще пожалела, что поехала в Чиньяворык. После Довлатов уже сам приезжал в Ухту, когда я проходила там практику в школе. Он был такой большой, а я маленькая – носом в грудь ему упиралась. Жуткая картина… Он красиво писал, красиво говорил. Я любила его письма, а не его самого. Никаких мыслей, чтобы связать с ним судьбу, у меня, конечно, не было...

Мария ЛЮТОЕВА.

P.S. В книге «Сквозь джунгли безумной жизни» опубликовано не только весьма откровенное письмо Сергея Довлатова к своему отцу по поводу причин разрыва со Светланой. Здесь же опубликована фотография Меньшиковой, некоторые сугубо личные аспекты ее биографии. Издатель книги – близкий друг Довлатова Андрей Арьев, главный редактор журнала «Звезда». Тот самый человек, который некогда пригрозил судом Галине Шикирявой в случае, если та опубликует письма к Меньшиковой. Увы, г-н Арьев даже не удосужился поставить Светлану Дмитриевну в известность о том, что ее прошлое выйдет в тираж...

 (359x489, 46Kb)
Рубрики:  ПИСАТЕЛИ, ПОЭТЫ/Сергей Довлатов
БИБЛИОТЕКА

Лев Лосев. Иосиф Бродский - ЖЗЛ, 2006

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 17:11 + в цитатник

http://www.ogoniok.com/4962/27/

Разрешенный Бродский

Лев Лосев (справа) и Иосиф Бродский. Стокгольм, 1987, вечер перед нобелевской церемонией
Юрий Васильев
Фото из архива Льва Лосева
 
«Книгу об Иосифе я написал случайно», — утверждает Лев ЛОСЕВ — поэт, литературовед, друг Иосифа Бродского и автор его первой официальной биографии

Читайте, что дают; в ближайшее время других официальных биографий Бродского не будет. Напомним, что Фонд наследственного имущества Иосифа Бродского — распорядитель его творческого наследия и хранитель большей части его архива — навесил «замок» на личные бумаги поэта до 2045 года. Впрочем, дают объективно хороший текст — тщательно и с любовью сделанную монографию Льва Лосева «Иосиф Бродский» («Молодая гвардия»). Первую и единственную, авторизованную Фондом Бродского. Книгу, которой, казалось, не могло появиться еще 40 лет.

Как вам, Лев Владимирович, удалось убедить Фонд Иосифа Бродского в том, что полувековой запрет на биографию следует нарушить?

Это маленький, но очень живучий миф — будто бы Фонд Бродского, то есть его вдова Мария и его ассистент Энн Шеллберг, которую Бродский назначил своим душеприказчиком, «наложили запрет на биографию». Прежде всего, если бы они и захотели издать такой нелепый запрет, он не имел бы юридической силы — ни в США, ни в России, нигде.

Но он тем не менее существует. Почти всякий исследователь Бродского упоминает о нем в своих трудах.

Существуют два факта. Во-первых, за несколько месяцев до смерти Бродский написал письмо в отдел рукописей Российской национальной библиотеки в Петербурге, в котором попросил закрыть на 50 лет доступ к его дневникам, письмам и семейным документам (на рукописи и другие подобные материалы запрет не распространяется). Во-вторых, Бродский не раз высказывался против всякого рода бульварных мемуаров и жизнеописаний писателей. Разумеется, не против жанра как такового — достаточно обратиться к его собственным эссе о Кавафисе, Рильке, Цветаевой, Фросте, чтобы убедиться, что он не чурался чтения книг о жизни поэтов…

Для меня же вопрос с самого начала стоял в другой плоскости — писать так, чтобы не оскорбить память друга нечаянной бестактностью. В тех нечастых случаях, когда мне приходится касаться интимных моментов, я не выхожу за рамки того, что так или иначе было публично сообщено самим Бродским — в опубликованных воспоминаниях и интервью.

Вообще я эту книгу написал случайно. С 1997 года я работал над комментариями к двухтомнику Бродского в серии «Новая библиотека поэта». Но в результате кроме них за лето написал целую книгу о Бродском. Для нее можно использовать латинское название, которое дал своей знаменитой книге Колридж, biographia literaria.

Какие материалы предоставил вам фонд — из тех, которые иначе бы не увидели света еще 40 лет?

Я не просил доступа к материалам, которые Бродский пожелал не обнародовать до 2045 года. Работая с архивами Бродского, я среди поэтических черновиков натыкался порой на записи дневникового характера, но я их не использовал — впрочем, для моих целей они и не были нужны. Исключение составляет только отрывок из письма Бродского ко мне в июне 1972 года, где он восторженно и забавно описывает распорядок дня Уистана Одена (любимый поэт Иосифа Бродского, помогал ему в первые месяцы эмиграции. — «О»). Фонд не возражал против его публикации.

Была ли некая обработка уже готового текста с учетом пожеланий фонда?

Обработка не потребовалась. Мария лишь уточнила некоторые детали смерти Иосифа. Например, я не знал, что на столе у него осталась раскрытая книга — «Греческая антология».

Среди литературных источников, питавших Бродского, вы упомянули зарубежных авторов, изданных в СССР перед войной, но запрещенных после нее, — Хаксли, Дос Пассос и даже Джеймс Джойс, вплоть до глав из «Улисса». Неужели с переводной литературой при Сталине дело обстояло чуть ли не лучше, чем в «оттепельные» 50 — 60-е?

Примерно так же. Неизменная издательская политика советской власти была простая: переводная литература должна демонстрировать ужасы жизни при капитализме. И у Хаксли, и у Луи Селина, и тем более у социалиста Дос Пассоса действительно сколько угодно мрачного и сатирического изображения капиталистического мира. Беда Сталина и его идеологических церберов была в том, что они сами верили в примитивные догмы ленинизма и думали, что если снабдить социально-критический западный роман предисловием: автор-де недопонимает законы классовой борьбы и т п., то все будет в порядке.

У меня — как раз с таким предисловием — сборник рассказов Джеймса Джойса «Дублинцы», Госиздат, 1937 год.

C Джойсом вообще случай особый. Я как-то листал подшивку «Литературной газеты» за 1933 год (заметьте — год прихода Гитлера к власти в Германии). Наткнулся на статью большевистского драматурга Всеволода Вишневского. Читаю пассаж о том, что советские писатели в борьбе за мастерство могут взять лучшее из опыта мастеров литературы на Западе. И в качестве одного из таких мастеров называется Джойс. Вторым мастером Вишневский определил ныне забытого, но популярного в то время румынского писателя Панаита Истрати. А от третьего имени у меня глаза на лоб полезли: Йозеф Геббельс. Действительно, будущий нацистский министр пропаганды в молодости написал роман.

Есть такой, «Михаэль» называется. Читали?

Мой эрудированный друг Томас Венцлова (крупнейший литовский поэт, живет в США. — «О») читал. Говорит, что «под Достоевского»... Раз уж вспомнились Гитлер и Геббельс, то отмечу, что в отношении книг они поступали умнее, чем Сталин. Они их просто жгли. А Сталин полагал, что если, скажем, к сочинениям графа Толстого присобачить предисловие какого-нибудь академика-марксиста Пупкинда с цитатами из Ленина, то вред от Толстого нейтрализуется. То, что мысль и моральный пафос Толстого сдуют Пупкинда вместе с Лениным, как козявок, ему просто в голову не приходило.

Был ли шанс у Бродского — вполне имперского по духу и масштабу человека — закрепиться в советской империи, не покидая родную языковую среду? Ведь писал же он в день отъезда из СССР письмо Брежневу — отчаянное до наглости и вместе с тем полное желания остаться в стране…

Мы говорили с ним об этом. Иосиф рeзонно замечал, что там, в Союзе, он просто-напросто загнулся бы. Постоянная нищета, нервотрепка, помноженные на скверное медицинское обслуживание, привели бы к смерти лет на двадцать раньше. Что же до языковой среды, то он по ней тосковал. Однажды они с Юзом Алешковским всерьез обсуждали покупку шпионских магнитофончиков. Попросить знакомых американских аспирантов-славистов потолкаться в России у пивных ларьков, позаписывать музыку родной речи… Оба порядочные фантазеры. Но с другой стороны, Бродский не раз говорил и о пользе оторванности от родного языка, о том, что невольная двуязыкость — русско-английская, даже русско-американская — открывает совершенно новые ментальные перспективы.

Пытались ли вы связаться с Мариной Басмановой, возлюбленной Бродского и матерью его сына, коль скоро вы сочли возможным осветить эту личную драму Бродского столь открыто (может, и слишком откровенно для «литературной биографии»)?

Нет, я не обращался к ней. С какой стати я стaл бы вторгаться в ее частную жизнь, если она этого не хочет? Об истории ее отношений с Бродским я рассказал не больше того, что было сказано в интервью самим Бродским и мемуаристами. Рассказал лишь в той степени, в какой это комментирует лучшие образцы русской любовной лирики второй половины ХХ века — обращенные к М. Б. «Новые стансы к Августе», многие другие стихи.

Мемуары кого из «ахматовской четверки» — Евгения Рейна, Анатолия Наймана, Дмитрия Бобышева, вместе с Бродским постоянно посещавших Анну Ахматову, — на ваш взгляд, оказались бы наиболее полезны для того, кто хочет лучше понять жизнь и творчество Бродского?

Из этих троих наиболее для меня узнаваемый Бродский — у Рейна.

Чем объясняете?

Между ними больше душевного сходства — упаси бог, не полного совпадения, но все же много общего в темпераменте, в отношении к миру, в поэтике. Они не близнецы, но братья. К тому же связь Бродского с Рейном не прекращалась всю жизнь, а с Бобышевым и Найманом отношения были порваны в 68-м году. С Найманом Бродский стал опять встречаться после перестройки и гласности — нo все равно, для этих двоих он остался младшим. Найман над ним слегка подтрунивает, а Бобышев и вовсе изображает его истеричным идиотом… Для меня три лучших мемуарных источника на русском языке — это записки о Бродском покойного Андрея Сергеева (один из лучших литературных переводчиков с английского. — «О»), недавняя книга Людмилы Штерн «Бродский: Ося, Иосиф, Joseph» и два тома «Бродский глазами современников», подготовленные Валентиной Полухиной.


Иосиф Бродский, эмигрант. Нью-Йорк, 70-е

В предисловии вы приводите слова Уистана Одена о том, что «поэзия не спасла из газовой камеры ни одного еврея», — противопоставляя им высказывание Бродского о поэзии как хранительнице душевного здоровья. Способна ли изложенная на бумаге биография поэта послужить какой-либо из этих целей?

Как и Бродский, я тоже верю, что поэзия есть средство воспитания чувств. И если книга вроде моей помогает чуть более глубокому прочтению стихов, то и она небесполезна. Короткий ответ на ваш вопрос: если очень постарaться, то да. Я старался.

Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Иосиф Бродский
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ

Лев Лосев. Иосиф Бродский - ЖЗЛ, 2006

Суббота, 16 Сентября 2006 г. 16:37 + в цитатник

Вместо дикого зверя

Вышла биография Иосифа Бродского в серии ЖЗЛ

 

Автор этой книги — известный поэт Лев Лосев, человек, более 30 лет друживший с Бродским. Вообще-то Иосиф Александрович мемуарный жанр активно не любил и мемуаристов не жаловал. Мол, личные дела, ссылка, эмиграция, Нобелевка — это все так, поверхностное, наносное. Вот вы лучше стихи мои почитайте. Там все сказано точнее и честнее, чем в прозе жизни. Но в том и штука, что перед нами не совсем обычная биография. Она целиком выросла из лосевских комментариев к стихам Бродского. Исходя из этих стихов Лосев пытается объяснить и философские взгляды поэта, и его поступки, и даже эпоху, в которую ему выпало жить. Между прочим, несмотря на обилие литературы о Бродском, другого его жизнеописания у нас нет и вряд ли оно появится. Поэт наложил запрет на написание биографии, опасаясь тенденциозности и слишком вольных трактовок. Бродский-поэт и Бродский-человек — фигуры разные, у них не много точек пересечения. Чтобы понять это, достаточно сравнить стихотворение «Я входил вместо дикого зверя в клетку…» и знаменитую стенограмму суда над «тунеядцем» Бродским, сделанную Фридой Вигдоровой. Ничего общего. Недаром же он брезгливо отвергал ярлыки, которые пытались навесить ему критики и журналисты. Не жертва режима, не диссидент, не американец русского происхождения, не христианин, не иудей… Поэт, и только. Но работа Лосева ему понравилась бы. Главное в ней — поэзия. А судьба — лишь комментарии к ней.

Лев ДРОЗДОВ

http://www.ogoniok.com/9661/30/

Рубрики:  НОБЕЛЕВСКИЕ ЛАУРЕАТЫ/Иосиф Бродский
БИБЛИОТЕКА/ЖЗЛ


Поиск сообщений в Виктор_Алёкин
Страницы: 1610 ..
.. 6 5 [4] 3 2 1 Календарь