в камышовом
и в райском
в месте
вместо такого
как живётся
сейчас

будет так,
как бывает
как бывало-стучалось

редким
гостем
вчера
.
это будет
со мною……..
двери-окна
забыты ……………………………
и иные
другие…………

лёгким стуком
сквозь дождик
через сердце,
что помнишь
и не знаешь
беды

нет заслонок
и плёнок
через тело
убогой
жалкой
ваты в ушах

чистым
словом
и взглядом
прямо
точно
и сразу

проникаю
в тебя

острым
жалом-иглою
через кромки
и жилки
из стекла
и металла…………………………………..

ясным
светом
в окно

тишиной
и моментом……………………………………
что свернулся
в запястье

мелкой рыбкой
обвился
и уснул
на плече



кадр с ленты. от kladovka

устала хотеть домой

держаться нету больше сил? не то.....
временем не обладаю почти никогда

рисунок-мой прошлогодний

какая я дочь и жена?

До тех пор, пока конфликт с Первыми Родителями занимает передний план, сознание и Эго остаются прикованными к магическому кругу этих взаимоотношений. Хотя этот круг почти бесконечен, и сражение в нем - это борьба с первичными силами жизни, остается . фактом, что активность индивида, ограниченного этим первоначальным кругом, по своему характеру, главным образом, отрицательна. Он является жертвой своей собственной изоляции и уединения. Люди, вовлеченные исключительно в эти первичные силы, архетипы Первых Родителей, остаются в "реторте", как говорят алхимики, и никогда не достигают стадии "красного камня". То, что им не удалось вызволить и вернуть свою женскую сторону, зачастую психологически выражается сильной поглощенностью универсалиями с исключением личностного человеческого элемента. Их героической и идеалистической заботе о человечестве в целом не достает самоограничения любовника, готового посвятить себя индивиду, а не исключительно человечеству и вселенной.
В отношении всех фигур спасителей и избавителей, чьи победы заканчиваются без освобождения пленницы, без священного объединения с ней, а следовательно, без основания царства, с психологической точки зрения есть нечто сомнительное. Явное отсутствие их взаимоотношений с женщиной компенсируется излишне сильной бессознательной привязанностью к Великой Матери. Отсутствие освобождения пленницы выражается в продолжении власти Великой Матери ([10]), в ее смертоносном аспекте, а конечным результатом этого является отчуждение от тела и земли, ненависть к жизни и неприятие мира.
Несмотря на исключительное значение пленницы для развития сознания, мы не находим в мифах никакой особенной характеристики ее как индивида, но это и не соответствовало бы сущности анимы. Только связь пленницы с "трудно достижимым сокровищем" раскрывает ее сущность, ибо пленница сама является сокровищем или каким-то образом связана с ним. Сокровище наделено магическими свойствами: нашедший его обретает способность колдовать, исполнять желания, становиться невидимым и неуязвимым, менять свою форму, иметь откровения, покорять пространство и время, становиться бессмертным.




Освобождая пленницу и добывая сокровище, человек овладевает сокровищами своей души, которые являются не просто "желаниями", то есть образами чего-то, чего у него нет, но что он хотел бы иметь, а возможностями, то есть образами чего-то, что он мог бы и должен иметь. Задача героя состоит в том, чтобы "пробудить те спящие образы, которые могут и должны выйти из ночи, чтобы придать миру лучший облик", и, действительно, далека от "мастурбации". И тем не менее лишь поглощенность самим собой, направление потока либидо внутрь, а не на партнера - что-то типа мастурбационного самооплодотворения на уроборический манер, делает возможным созидательный процесс психического палингенезиса или саморождения.

Однако сокровище найти невозможно, пока герой прежде не найдет и не спасет свою собственную душу, свою собственную женскую половину, которая зачинает и порождает. Эта внутренняя рецептивная сторона на субъективном уровне является освобожденной пленницей, непорочной матерью, которая зачинает от святого духа-ветра и одновременно является вдохновением мужчины, его возлюбленной и матерью, колдуньей и пророчицей, точно также как герой выступает ее любовником и отцом.

С освобождением пленницы и основанием нового царства вступает в силу патриархальный век. Он пока что патриархальный не в том смысле, что женщина покорена, а только в том, что мужчина обладает независимым контролем над своими детьми. Разделяет ли женщина с ним этот контроль или мужчина присваивает всю власть себе, как в тиранической форме патриархата, имеет второстепенное значение по сравнению с тем, что теперь пришел конец деспотической власти матери над своим потомством. Ранее мы говорили об извечном страхе мужчины перед женщиной, возникающем после преодоления детской зависимости от щедрой Доброй Матери, когда он становится обособленным существом.([4]) Это отделение является естественным и необходимым. То есть, внутренние тенденции, нацеленные на самоосвобождение, более сильны, чем внешние, требующие этого освобождения и укрепляющие его. Нет никакой злобной фигуры отца, лишающей ребенка матери; даже если этот образ действительно появляется, то он всегда является проекцией внутреннего, "небесного" авторитета, который настаивает на самоосвобождении Эго, точно так же как в образе отца он побуждает героя к борьбе. Как юношеский страх перед пожирающей Великой Матерью, так и младенческая блаженная отдача себя уроборической Доброй Матери являются первичными формами познания мужчиной женщины; но для того чтобы могли развиться реальные взаимоотношения мужчины и женщины, они не должны быть единственными. До тех пор, пока мужчина любит в женщине только щедрую мать, он остается инфантильным. И если он боится женщину как кастрирующее лоно, то он никогда не сможет соединиться с ним и воспроизвести себя.
Герой убивает только ужасную сторону женщины и делает это для того, чтобы высвободить плодотворную и радостную ее сторону после чего она соединяется с ним.
Освобождение положительного женского элемента и отделение его от ужасающего образа Великой Матери означает освобождение пленницы и убийство дракона, в заточении у которого она томится. Великая Мать, до этого единственная и полновластная форма восприятия женщины, свержена и убита.
Предзнаменование этого процесса в мифологии, трансформация Ужасной Матери, было описано Кеесом ([5]) как тема "укрощения хищника", ([6]) хотя он и не рассматривает связи, интересующие нас здесь. Он пишет: "Овладение необузданными силами хищника, магическое укрощение губительных сил "злых" божеств природы и, прежде всего, в завоевание змеи Урея в
качестве царственной короны Буто - весьма характерный вклад человеческой мысли в историю". В действительности укрощение страшных божеств в мифологии уходит корнями в доисторические времена. Еще египетскую Хатор успокаивали, а ее "гнев" предотвращали с помощью танцев, музыки и опьяняющих напитков; а Баст, дружелюбная форма богини-львицы Сехмет, становится богиней исцеления, а ее жрецы - целителями. Однако в Египетской мифологии это развитие скоро достигает более высокого уровня:
"И произошло чудо. Жестокая богиня изменила свой характер и, как "добрая сестра" своего божественного партнера, превратилась в человеческую женщину".
Здесь трансформация ужасной женщины происходит еще на божественном уровне, и, что достаточно характерно, успокоить Тефнут, ([7]) еще одну ужасную богиню-львицу, берется Тот, бог мудрости. Но в мифе о герое, где действие переходит в мир человека, задача трансформации и освобождения женщины поручается герою. В качестве пленницы она больше выглядит не как могущественный, надличностный архетип, а как человеческое существо, партнер, с которым мужчина может объединиться непосредственно. Более того: она взывает о помощи, спасении и освобождении, она требует, чтобы мужчина доказал свою мужественность, не был просто носителем фаллического инструмента оплодотворения, а проявил себя как духовная сила, как герой. Она ждет от него силы, ловкости, находчивости, смелости, защиты и готовности сражаться. Ее требования в отношении спасителя многочисленны. Они включают :)))))))))))))))))))))))

открытие темниц,
избавление от смертоносных и магических сил, как отцовских так и материнских,
уничтожение колючих чащоб
и разрушение пылающих заборов сдерживания и тревоги,
освобождение спящей или скованной женственности в ней,
решение загадок и выигрыш в игре на смекалку в сражении умов, освобождение от безрадостной депрессии.


Но освобожденная пленница всегда - конкретная личность и потому является возможным партнером для мужчины, в то время как опасности, которые ему необходимо преодолеть, являются надличностными силами. Они, объективно говоря, удерживают пленницу, или, субъективно, мешают отношениям героя с ней.

С освобождением пленницы и основанием нового царства вступает в силу патриархальный век. Он пока что патриархальный не в том смысле, что женщина покорена, а только в том, что мужчина обладает независимым контролем над своими детьми. Разделяет ли женщина с ним этот контроль или мужчина присваивает всю власть себе, как в тиранической форме патриархата, имеет второстепенное значение по сравнению с тем, что теперь пришел конец деспотической власти матери над своим потомством. Ранее мы говорили об извечном страхе мужчины перед женщиной, возникающем после преодоления детской зависимости от щедрой Доброй Матери, когда он становится обособленным существом.([4]) Это отделение является естественным и необходимым. То есть, внутренние тенденции, нацеленные на самоосвобождение, более сильны, чем внешние, требующие этого освобождения и укрепляющие его. Нет никакой злобной фигуры отца, лишающей ребенка матери; даже если этот образ действительно появляется, то он всегда является проекцией внутреннего, "небесного" авторитета, который настаивает на самоосвобождении Эго, точно так же как в образе отца он побуждает героя к борьбе. Как юношеский страх перед пожирающей Великой Матерью, так и младенческая блаженная отдача себя уроборической Доброй Матери являются первичными формами познания мужчиной женщины; но для того чтобы могли развиться реальные взаимоотношения мужчины и женщины, они не должны быть единственными. До тех пор, пока мужчина любит в женщине только щедрую мать, он остается инфантильным. И если он боится женщину как кастрирующее лоно, то он никогда не сможет соединиться с ним и воспроизвести себя.
Герой убивает только ужасную сторону женщины и делает это для того, чтобы высвободить плодотворную и радостную ее сторону после чего она соединяется с ним.
Освобождение положительного женского элемента и отделение его от ужасающего образа Великой Матери означает освобождение пленницы и убийство дракона, в заточении у которого она томится. Великая Мать, до этого единственная и полновластная форма восприятия женщины, свержена и убита.
Предзнаменование этого процесса в мифологии, трансформация Ужасной Матери, было описано Кеесом ([5]) как тема "укрощения хищника", ([6]) хотя он и не рассматривает связи, интересующие нас здесь. Он пишет: "Овладение необузданными силами хищника, магическое укрощение губительных сил "злых" божеств природы и, прежде всего, в завоевание змеи Урея в
качестве царственной короны Буто - весьма характерный вклад человеческой мысли в историю". В действительности укрощение страшных божеств в мифологии уходит корнями в доисторические времена. Еще египетскую Хатор успокаивали, а ее "гнев" предотвращали с помощью танцев, музыки и опьяняющих напитков; а Баст, дружелюбная форма богини-львицы Сехмет, становится богиней исцеления, а ее жрецы - целителями. Однако в Египетской мифологии это развитие скоро достигает более высокого уровня:
"И произошло чудо. Жестокая богиня изменила свой характер и, как "добрая сестра" своего божественного партнера, превратилась в человеческую женщину".
Здесь трансформация ужасной женщины происходит еще на божественном уровне, и, что достаточно характерно, успокоить Тефнут, ([7]) еще одну ужасную богиню-львицу, берется Тот, бог мудрости. Но в мифе о герое, где действие переходит в мир человека, задача трансформации и освобождения женщины поручается герою. В качестве пленницы она больше выглядит не как могущественный, надличностный архетип, а как человеческое существо, партнер, с которым мужчина может объединиться непосредственно. Более того: она взывает о помощи, спасении и освобождении, она требует, чтобы мужчина доказал свою мужественность, не был просто носителем фаллического инструмента оплодотворения, а проявил себя как духовная сила, как герой. Она ждет от него силы, ловкости, находчивости, смелости, защиты и готовности сражаться. Ее требования в отношении спасителя многочисленны. Они включают открытие темниц, избавление от смертоносных и магических сил, как отцовских так и материнских, уничтожение колючих чащоб и разрушение пылающих заборов сдерживания и тревоги, освобождение спящей или скованной женственности в ней, решение загадок и выигрыш в игре на смекалку в сражении умов, освобождение от безрадостной депрессии. Но освобожденная пленница всегда - конкретная личность и потому является возможным партнером для мужчины, в то время как опасности, которые ему необходимо преодолеть, являются надличностными силами. Они, объективно говоря, удерживают пленницу, или, субъективно, мешают отношениям героя с ней.

Наряду с этими мифами об освобождении и убийстве дракона существуют другие, где герой убивает чудовище с помощью дружественной женской фигуры. В этой серии женщина - например, Медея, Ариадна, Афина - активно враждебна по отношению к дракону пожирающего архетипа матери. Эти мифы демонстрируют нам полезную, сестринскую сторону женщины, стоящей плечом к плечу с героем как его возлюбленная, помощница и товарищ, или как Вечное Женское, ведущее его к спасению. Сказки обращают основное внимание на сестринство этих фигур, приходящих на помощь герою в период опасности, трогательно готовых принести себя в жертву и любить его своей чисто человеческой любовью, что дополняет самого героя. Многозначная фигура Исиды не случайно была не только женой Осириса и матерью, которая вновь родила его, но также и его сестрой.

Сестринская сторона взаимоотношений мужчины и женщины - это та их часть, которая подчеркивает общий человеческий элемент; соответственно, она дает мужчине образ женщины, наиболее близкой к его Эго и более дружественной по отношению к его сознанию, чем сексуальная сторона. Это - не реальная форма взаимоотношений, а символическая. Мать, сестра, жена и дочь являются четырьмя естественными элементами в любых взаимоотношениях мужчины и женщины. Они не только различаются типологически, но каждый из них имеет свое законное место в развитии - и в неправильном развитии - индивида.

Однако на практике эти основные типы могут быть смешаны; например, в отношениях мужчины с сестрой могут присутствовать материнские или супружеские черты. Но важным моментом является то, что сестра, женский образ души, который появляется личностно как Электра и надличностно как Афина, является духовным существом, представляющим женщину как обособленного, осознающего себя индивида, который совершенно отличен от женского коллективного аспекта "Матерей". После того, как вследствие освобождения пленницы была познана анима-сестра, взаимоотношения мужчины и женщины могут развиваться во всей сфере человеческой культуры. Освобожденная пленница - это не просто символ мужских эротических отношений в узком смысле. Задача героя состоит в том, чтобы освободить через нее живое отношение к "ты", к миру в целом. Примитивная психология мужчины характеризуется тенденцией либидо к активации кровосмесительных семейных уз, которую Юнг назвал "родственное либидо" ([8]) То есть первоначальное состояние participation mystique в уроборосе проявляется как сила инерции, которая удерживает мужчину самыми древними и тесными из семейных уз. Эти семейные узы личностно проецируются на мать и сестру; и поэтому символический инцест с ними, стремление вернуться в уроборос характеризуется "низшей женственностью", привязывая индивида и его Эго к бессознательному.

С освобождением пленницы герой освобождает себя из рабства эндогамного родственного либидо и продвигается к "экзогамии": завоеванию женщины вне семьи или племени. В этом аспекте "выбора женщины" анима всегда имеет характер "высшей женственности", потому что анима-сестра, как пленница, ожидающая освобождения и как помощница, связана с высшей мужественностью героя, то есть с активностью его Эго-сознания.([9])

Познание пленницы и помощницы в рамках угрожающего, чудовищного мира бессознательного, контролируемого Матерями, выделяет спокойное пространство, в пределах которого дута, анима, Может принять форму женской дополняющей части героя и дополнить его Эго-сознание. Хотя фигура анимы также имеет надличностные характеристики, она ближе к Эго, и контакт с ней не только возможен, но и исключительно плодотворен.

Близкое знакомство с этим "высшим" аспектом женщины помогает мужчине преодолеть свой ужас перед клыкастым и кастрирующим лоном, Горгоной, преграждающей ему путь к пленнице, то есть преграждающей вход в созидательное, восприимчивое лоно реальной женщины.

Наряду с фигурой Софии-Афины, "Вечной Женственностью", мы также встречаем образ плененной принцессы, которая не только подталкивает героя "вперед и вверх", но и тянет его "в себя", таким образом превращая его из неоперившегося юноши в своего повелителя и хозяина. В этом смысле пленница - Ариадна, Андромеда и т. д. - является главным образом возлюбленной, Афродитой. Но эта Афродита - уже больше не изначальный океан, символизирующий Великую Мать; она вышла из него и несет в себе его следы в измененной форме. Мы не можем останавливаться на многочисленных аспектах анимы плененной принцессы и их отношении к Великой Матери; достаточно сказать, что герой объединяется с освобожденной им женщиной и основывает с ней свое царство.

Обряд бракосочетания начинается от той роли, которую царь играл в старых обрядах плодородия. Союз Богини Земли с богом-царем становится прототипом брака, и только с введением этого символического ритуала действительно начал сознательно пониматься акт сексуального слияния, бесконечно повторяющийся миллионы лет. Теперь стал очевидным тот абстрактный и реальный факт, что объединение, которое ранее было бессознательным и направлялось только инстинктом, очень важно. Его связь с надличностным наделяет бессмысленное естественное явление торжественной значимостью ритуального акта.

Таким образом, освобождение пленницы героем соответствует открытию психического мира. Этот мир так же огромен, как и мир Эроса. Он охватывает все, что мужчина когда-либо делал для женщины, все, что он пережил и создал ради нее. Мир искусства, героических свершений, поэзии и песен сосредотачивается вокруг освобожденной пленницы, вытягивается, подобно целомудренной деве, которая вырвалась из мира Первых Родителей. Из этого прямого и обратного взаимодействия полов или, скорее, мужского и женского исходят великие пути всей человеческой культуры, а не только одного искусства. Но символизм, связанный с освобождением пленницы, идет даже дальше. Ибо с освобождением пленницы в дружественный союз с мужской личностью, если не с самим его сознанием, вступает часть чужого, враждебного, женского мира бессознательного.

Личность строится главным образом при помощи интроекции: пережитое снаружи поступает вовнутрь. Такие "внешние объекты", кроме того, что они являются содержимым объективного внешнего мира, то есть предметы и личности, могут быть также содержимым внутреннего психического мира объектов. В этом смысле освобождение пленницы и расчленение дракона означают не только "анализ" бессознательного, но и его ассимиляцию, в результате чего формируется анима, как властная структура в рамках личности. Когда женский, "сестринский" элемент - неосязаемый, но весьма реальный - присоединяется к мужскому Эго-сознанию как "моя любимая" или "моя душа", это является огромным шагом вперед. Слово "мое" отделяет от анонимной, враждебной территории бессознательного область, которая ощущается как исключительно "моя" собственная, принадлежащая "моей" индивидуальной личности. И хотя она воспринимается как женская, и потому "иная", она имеет избирательное сродство с мужским Эго, немыслимое в связи с Великой Матерью.

Таким образом, миф о герое развивается в миф о самотрансформации, миф о божественном происхождении человека, что заложено в нем с самого начала, но может быть реализовано только через героическое объединение Эго (Гора) с "я" (Осирисом). Это объединение имеет свое первое выражение в мифологическом Горе, а затем в египетских царях, последовавших за ним (Рис.30). За ними последовали отдельные египтяне — хотя в их случае отождествление с царем являлось делом только примитивной магии - и наконец, в ходе дальнейшего духовного развития то, что человек имеет бессмертную душу, стало неотъемлемым достоянием каждого человека.

Повсюду влияние мифа об Осирисе было огромным. Его отпечатки можно видеть в классических мистериях, [70] в гностицизме, христианстве, алхимии, мистицизме и даже в наше время.

Есть свидетельства существования в некоторых классических тайных религиях обрядов инициации, целью которых было создание высшей мужественности, трансформация инициируемого в высшего человека и тем самым превращение его в подобного или тождественного богу. Например, solificatio о таинств Исиды подчеркивает отождествление с богом солнца, в то время как в некоторых других целью является достижение дружеских отношений с богом посредством participation mystique. Пути могут быть разными, но, независимо от того, охватывает ли участника обряда экстаз и он становится entheos (богов) или он ритуально возрождается, или принимает liora в свое собственное тело вследствие общности с ним - целью всегда является высший человек, достижение его духовной, божественной части. Как сформулировали это гностики более позднего времени, инициируемый становится ennoos тем, кто владеет мировым разумом, или тем, кем владеет мировой разум, pneumatikos (Дух) [71]

Общая черта этих таинств - кастрация, очевидно символизирующая подавление низшей мужественности в интересах высшей. Например, когда это происходит в результате того, что участник обряда отождествляет себя с Аттисом, или когда мы видим в мистериях Адониса, что ложе, на котором возлежит Адонис, усыпано латуком,[72] пищей мертвых и растением евнухов, которое "выбивает порождающие силы", и что в эленсинских мистериях ту же роль играет болиголов -- это означает только то, что жертвоприношение низшей мужественности является предварительным условием духовности.

Все эти аскетические тенденции управляются уроборосом и принципом Великой Матери и образуют часть мистицизма страдающего сына. Их конечной целью является мистический уроборический инцест, который скрывается за кастрацией. С точки прения стадийного развития эти тайные культы либо еще не достигли стадии борьбы героя, либо зафиксировались на этом уровне.

Цель этой борьбы состоит в том, чтобы объединить (фаллически-хтоническую мужественность с духовно-божественной, и созидательное объединение с анимой в ieros gamos симптоматично этому. Но так как в тайных религиях сражение с драконом понимается только как борьба с драконом матери, представляющим бессознательный хтонический аспект, то неизбежным результатом является отождествление с духовным отцом, если тайные религии вообще достигают стадии борьбы с драконом. Поражение в борьбе с отцом-драконом, подавляющей силой духа, ведет к патриархальной кастрации, напыщенности, потере тела в экстазе возвышения и таким образом к отвергающему мир мистицизму. Это явление особенно заметно в гностицизме и гностическом христианстве Проникновение иранских и манихейских влияний усиливает воинственный компонент героя, но, в связи с тем. что в глубине души он, тем не менее, гностик, он остается враждебным к миру, телу, материальности и женщине. Хотя в гностицизме существуют определенные элементы, которые стремятся к синтезу противоположностей, последние в конечном итоге всегда рассыпаются; божественная сторона человека торжествует победу, а земная приносится в жертву

За экстатическим вдохновением патриархальной кастрации таится угроза - и очарование - уроборического инцеста. Уроборос и Великая Мать возобновляют свое действие Это объясняет, почему мистерии почти всегда являются таинствами возрождения. Но здесь нет активного самовозрождения как в мифе о герое: здесь возрождение пассивно переживается уже мертвым человеком. В фригийских мистериях, например, члены мертвого человека снова складываются вместе. Пробуждение мертвого, как таинство возрождения[75] повсеместно является очень характерной чертой религий, но важно отметить, инициируется ли оно материнским божеством, священником, который представляет "я", или Эго. Ситуация, какой мы ее находим в мифе, и ритуал таковы, что одновременно с переживанием Эго своей смерти, возрождающее к жизни "я'' появляется в образе бога.

Миф о герое завершается только когда Эго отождествляет себя с этим "я", другими словами, когда оно осознает, что поддержка неба в момент смерти означает ничто иное, как быть порожденным богом и возродиться заново. Только в этой парадоксальной ситуации, когда личность воспринимает смерть одновременно как акт самовоспроизведения, человек, состоящий из двух частей, возродится как целостный.

Соответственно, в тибетской Книге Мертвых мертвые и умирающие призываются к познанию этого репродуктивного акта через видение. Точно также широко распространенная форма мистерии, в которой участник обряда возвращает к жизни бога, является ранней мифологической формой самопорождения. Там же, где, с другой стороны, участвующий в обряде подвергается символической смерти, а возвращающий жизнь бог представлен жрецом, сходство между отцом и сыном не может быть осознано полностью. Уже в эллинских мистериях мы можем видеть, как символическое содержание, которое ранее выражалось в ритуальном представлении мифологических событий, постепенно обращается внутрь, превращаясь сначала в священные переживания неофита и в конце концов в процессы в индивидуализированной психике.

Это прогрессирующее обращение внутрь является признаком индивидуализации и усиления человеческого сознания, и этот же самый принцип, который сперва способствовал росту личности, продолжает управлять следующей фазой ее развития (Часть II).

Однако, с точки зрения истории, христианство, испытавшее влияние гностиков, никогда не следовало по синтезирующему пути развития, включающий стадию борьбы героя. Этим путем шли алхимия, каббала и прежде всего хасидизм.

В алхимии, откуда и заимствован термин "уроборос", мы обнаруживаем все архетипические стадии и их символизм до самой последней детали, включая даже символ Осириса как основной символ тайной субстанции, так что весь процесс алхимического превращения и сублимации можно интерпретировать как трансформацию Осириса.[76]

Таким образом, архетипические стадии развития сознания имеют своим венчающим символом преображение Осириса, архаичную, Мифологическую форму явления, которому суждено было появиться вновь тысячи лет спустя в качестве процесса индивидуации в современном человеке. Но теперь приходит новое развитие. Как будто бы в психике свершилась революция Коперника. Сознание обращается внутрь и начинает осознавать самость, вокруг которой в бесконечном парадоксе тождественности и нетождественности вращается Эго. В этой точке начинается психологический процесс ассимиляции бессознательного нашим современным сознанием, и следующее за этим смещение центра тяжести от Эго к самости отмечает последнюю стадию в эволюции человеческого сознания.





Глаз Гора. Возрождённый в сыне отец.
От мумифицированного фаллоса статуи Джед.

и вот такая....

я

Последний 20:07 Она спит. Даже дыхания не слышно в комнате, где


Она спит. Даже дыхания не слышно в комнате, где сумерки наступили в разгар солнечного дня.
/солнце опять греет, странно, да?/
Сложно скользнуть по скрипучему паркету бесшумной тенью, призраком чужих спален, но я еще могу. Я могу многое, если хочу. Ни один звук не рождается в сумраке.
Ей снится сон. Не может лицо человека, смотрящего во тьму, быть таким. Что видит она? Огненные вихри, пожирающие металл на обочине шоссе, и навсегда проводящие черту между живыми и мертвым? Тень легкой боли слетает с лица, словно порыв ветра прошел по комнате. Но окна закрыты.
Лунный дождь над таинственно-мрачным лесом? Сильные крылья за спиной, сверкающие осколками лунного света? Бесконечно сладкое падение на вершины вековых сосен, в последние секунды переходящее в бреющий полет?
Ветер и ночной город, где не горят фонари, и люди мелькают мимо темными силуэтами? И голос внутри, гонящий быстрее и быстрее вперед, хрипящий, что надо успеть, успеть найти кого-то в этом переплетении улиц и сонме бетонных коробок?
А может быть ей снюсь я. Может быть ей снится, что она сладко уснула, укрывшись от слепящего солнца за толстыми шторами, а я скользнул к ее постели бесшумной тенью и стою над ней, пытаясь уловить обрывки чужих снов. И в ее сне я опущусь на колени, и буду прикасаться губами к венам на ее запястьях едва ощутимо, чтобы не разбудить.
Я не знаю, что ей снится, и никогда не спрошу об этом. Но знаю, как она проснется.
Она проснется от скрипа старого паркета, по которому больше не надо бесшумно скользить, и, нехотя отпуская сон, откроет глаза. Я буду стоять спиной к ней у окна, холодный и молчаливый, как всегда. Единственный, кому она готова доверить свои тайны и сны. Старательно вытравливающий вкус ее кожи с губ сигаретным дымом.

мороженое........

"Засаживай! Засаживай!!!" - возбужденно кричала раскрасневшаяся белочка.

Но ежик не любил суеты
и засаживал делянку конопелькой
неторопливо и обстоятельно,
как и всегда.

--
Best regards,
Alex

вчера впервые поняла
что СВОБОДНА

в глобальном смысле





Джасти
2 0 29-08-2004 14:07
Это понимание вызвало у тебя чувство легкости?


Una
6 0 29-08-2004 14:16
да. невесомости.


Джасти
2 0 29-08-2004 15:37
Сила притяжения сведена на нет?


Лилька, глянь сюда))))
повторюсь, для УУУУУУ-СИЛЕНИЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!!!!!!
невесомость не значит патия)))))
А-патия и прочие патии, одной скобкой - ВОН!!!!!

вчера впервые поняла
что СВОБОДНА

в глобальном смысле





Джасти
2 0 29-08-2004 14:07
Это понимание вызвало у тебя чувство легкости?


Una
6 0 29-08-2004 14:16
да. невесомости.


Джасти
2 0 29-08-2004 15:37
Сила притяжения сведена на нет?


Лилька, глянь сюда))))
повторюсь, для УУУУУУ-СИЛЕНИЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!!!!!!

Мы совершенно правы, когда
Рассматриваем не только жизнь, но
И всю Вселенную как танец

Х. Эллис

[118]

Уникальный феномен танца возник из потребности человека выразить свой внутренний эмоциональный строй, чувство сопричастности окружающему миру.

Не имея математического образования человек чувствовал, что все, что существует во времени, подчинено ритмическим закономерностям. В живой и неживой природе любой процесс ритмичен и периодичен. Ритм является онтологической характеристикой. Было естественно воспринимать Космос величественным, гармоничным, ритмически организованным.

Заставив свое тело пульсировать в соответствии с космическими ритмами, человек ощущал свою включенность в структуру мирового бытия. Первобытный танец возник до музыки и существовал первоначально под ритм простейших ударных инструментов.

Ритмически организованное телодвижение оказывает сильное влияние на подсознание, а затем и на сознание. Это свойство танца, использующееся в танцевальной терапии сегодня, уходит корнями в древнюю традицию ритуальных плясок. Ритм связан с мышечной реактивностью человека. Об этом знали торговцы рабами, перевозившие в трюмах кораблей большое количество черных невольников: танец, спровоцированный ударными инструментами, успокаивал периодически возникавшее волнение среди рабов.

У древних народов военные ритуальные танцы проходили в мощных ритмизированных формах. Это приводило к слиянию участников танцевального действия и зрителей в едином ритмическом пульсе, что высвобождало колоссальное количество энергии, необходимое в военном деле. Давно замечено, что групповые ритмические телодвижения приводят к появлению мистического чувства родства, единения людей друг с другом. Поэтому многие народы имеют в своей истории танцы, построенные по принципу круга, танцы в кругу, сплетя на плечах друг друга руки или просто дер-

[119]

жась за руки. Танец давал необходимую энергию для переживания важных жизненных событий.

Танец имел ярко выраженный ритуальный характер, являлся ли он частью религиозного культа, служил ли средством общения (бытовые танцы и танцы празднеств), являлся ли он магическим танцем-заклинанием и т.д. Он всегда был строго выстроен.

Семантически родственные слова «ритуал» и «обряд» выражают идею выражения внутреннего во внешнем («обрядить»), строгого порядка и последовательности («ряд» = строй). Смысловой момент ритуала состоит в его стремлении к некоему идеалу, являющимся формообразующим элементом. Архаичные танцевальные ритуалы не являлись продуктами свободного художественного творчества, а были необходимым элементом сложной системы взаимоотношения с миром. Танец всегда имел своей целью соединение человека с могущественными космическими энергиями, расположение к себе влиятельных духов природы. Если ритуал переставал удовлетворять, то он умирал и на его месте формировался новый, более перспективный.

Танец как часть религиозного культа мог обеспечивать вхождение в особое психическое состояние, отличное от обыденного, в котором возможны различного рода мистические контакты с миром духовных энергий. Некоторые религиозные мыслители определяют такие танцевальные культы как попытку (по существу, механическую) прорыва к высшей духовности, возвращения духовной интуиции, ощущения полноты бытия, утраченные в связи с постигшей человечество на заре истории метафизической катастрофой. Следствием этого рокового события для человека явился разрыв с Богом и вечные мучительные поиски возвращения былой гармонии с собой и миром.

Тотемические пляски, которые могли длиться по нескольку дней, представляли из себя сложные многоактные действа, имели целью уподобление своему могущественному тотему. На языке северо-американских индейцев тотем буквально означает «его род». Тотемические мифы — это сказания о фантастических предках, потомками которых считали себя древние люди. Тотемом является не просто какое-либо животное, а существо зооморфного вида, способное принимать облик животного и человека. Тотемические ритуалы связаны с соответствующими мифами, которые поясняют их. Например, танец крокодила. Он (вождь племени, исполняющий этот танец) «…двигался какой-то особенной походкой. По мере нараста-

[120]

ния темпа он все больше прижимался к земле. Его руки, вытянутые назад, изображали мелкую рябь, исходящую от медленно погружающегося в воду крокодила. Вдруг его нога с огромной силой выбрасывалась вперед и все тело начинало свиваться и скручиваться в острых изгибах, напоминающих движения крокодила, высматривающего свою жертву. Когда он приближался, становилось даже страшно». (Королева Э.А. Ранние формы танца. Кишинев, 1977)

В наскальных рисунках бушменов изображен любимый ими танец кузнечика-богомола, который являлся их тотемическим существом. На одном из рисунков фантастические человечки с головами кузнечиков легки и невесомы в танце, окружены тяжеловатыми фигурками людей, отхлопывающими в такт движения танцоров.

Тотемные танцевальные ритуалы были обращены к тотему, божественному существу, которое имело большое влияние на существование верившего в него древнего человека, помогали обрести силы, хитрости, выносливости и других качеств, присущих тому или иному тотему, заручиться его поддержкой.

Но это не все, что касается внутреннего строя ритуального танца. Как предполагает В. Тыминский, главное заключается в том сладостном, мистическом состоянии, которое наступает через несколько часов после начала танца. Оно напоминает наркотическое опьянение от собственного движения, когда границы реальности становятся прозрачными и, скрытая за ними вторая реальность становится такой же воспринимаемой. «Человек в танцах и искусстве древности был как бы воплощением подсознания Вселенной». (В. Тыминский. Освежающая кровь Макомы. Журнал «Танец». 1996. № 4-5). Танец переводит в другую плоскость бытия. Наблюдающему со стороны трудно понять внешней бессмысленной жестокости танца Макомы, танца до изнеможения, до смерти: «Уже сутки танцуют они. Их крики от усталости похожи на рычание. Экстатически сверкают глаза. Только безумные способны выдержать такое нечеловеческое напряжение. Некоторые, в крови, от изнеможения рушатся на камень пещеры, и тихие женщины величаво ступая, покрывают бездыханного стеблями тростника и вытирают пот и кровь перьями страуса. Однако до окончания танца еще далеко». В этом феномене поражает видимая деструктивность, нелогичность происходящего: танец молодых мужчин, обреченных на смерть, не выдержавших нечеловеческого напряжения, как будто не хватало

[121]

испытаний в реальном мире. В чем состоял жизненный смысл такого жестокого противостояния человека с самим собой?

То, что существует на феноменологическом уровне в уродливых, пародоксальных для разума формах, то имеет свою скрытую внутреннюю таинственную логику. Рациональное мышление в данном случае бессильно, это область интуитивного познания, открывающаяся через переживание этой реальности.

Этот танец остается за пределами также эстетических категорий, например, красоты как «возбуждение удовольствия от прекрасных форм» (Ф. Ницше). Танец может быть некрасивым, угловатым, резким и т.д. Но это не те определения вообще, это не тот подход. Такой танец сама жизнь, сама ее правда, это развертывание мифа, это жизнь мифа. Интересно, что многие народы исполняли этот танец в особых случаях — войны, голода или какого-либо другого бедствия. Значит, это придавало им силы, помогало преодолеть трудности. Это не единственный пример, который можно привести в качестве иллюстрации данной темы. В научной литературе описаны такого рода события у различных народов.

Большое распространение имели женские обрядовые танцы, особенно в эпоху верхнего палеолита. Чаще всего они были связаны с культом плодородия. Исполнительницы изображали с помощью пластики движения и рисунка танца некоторое полезное для племени растение или животное. Вера в магию женского танца была очень велика, поэтому существовали наравне с мужскими военные и охотничьи женские ритуальные танцы, составлявшие часть общего ритуального действа. Эти танцы стремились обеспечить богатый урожай, победу в войне, удачу на охоте, уберечь от засухи. В них часто встречаются элементы колдовства. В женском танце соединились магия движения с магией женского тела. Обнаженное женское тело, как атрибут ритуальных танцев, встречается повсеместно, даже в условиях суровой климатической зоны.

В более архаичных культурах встречается культ об умирающем и воскресающем звере, особенно популярном среди охотничьих племен. Действительно, если в культе умирающего и воскресающего бога, популярном в земледельческих культурах, отразилось стихийное стремление с помощью магии ритуалов умилостивить «демонов плодородия», то для охотников такую же жизненную необходимость составляли обряды, направленные на воспроизводство

[122]

промыслового зверя. Важным элементом этих ритуальных праздников было самооправдание, обращение к духу животного с просьбой не сердиться на людей, вынужденных убивать его. Люди верили, что после смерти животное воскресает и продолжает жить.

Обряд поясняется мифом, или миф проявляет себя в ритуале. Можно проследить связь между ритуалом и мифом об умирающих и воскресающих богах, имеющихся во многих древних культурах (например, Осирисе, Адонисе и др.). Особенностью структуры этих обрядов является трех-частность: выделение в некоторое изолированное пространство; далее — существование промежутка времени, в течение которого происходят различного рода испытания; и, наконец, возвращение в новом статусе в новую социальную подгруппу. Смертельные случаи, имевшие место в процессе этих ритуальных церемоний, не воспринимались трагически, оставалась надежда на возвращение из царства мертвых, оживление в будущем.

Миф об умирающем и воскресающем боге характерен для земледельческих культур Средиземноморья. Ритмика этого мифа отражает периодичность событий в природе: обновление мира со сменой времен года. Засуха или неурожай, вызванные смертью бога, сменялись обновлением, возрождением природы, связанным с возрождением бога. Это так называемые календарные мифы. Об этом сообщается в мифах об Осирисе, Изиде, Адонисе, Аттисе, Деметре, Персефоне и др.

В древнем Египте мифы, связанные с культом Осириса, нашли отражение в многочисленных мистериях, во время которых в драматической форме воспроизводились основные эпизоды мифа. Жрицы исполняли танец, изображавший поиск бога, оплакивание и погребение. Драма заканчивалась водружением столба «джед», символизирующего воскресение бога, а вместе с ним и всей природы. Танцевальный ритуал входил в большинство священных культов Египта. При храме Амона существовала специальная школа, которая готовила жриц-танцовщиц, вся жизнь которых проходила в танце. Это были первые профессиональные исполнители. Известен также астрономический танец жрецов, который изображал гармонию небесной сферы, ритмическое движение небесных тел во Вселенной. Танец проходил в храме, вокруг алтаря, поставленного по середине и представлявшего солнце. Описание этого танца есть у Плутарха. По его объяснению, сначала жрецы двигались с востока на запад, символизируя движение неба, а

[123]

затем с запада на восток, что соответствовало движению планет. С помощью жестов и различных видов движений жрецы давали представление о гармонии планетной системы.

Уже в Древнем Египте и Древней Греции существовали различные направления танцевального искусства. Кроме ритуальных танцев были достаточно развиты бытовые, танцы праздников, а также спортивные танцы, имевшие целью формирование силы и ловкости. Рассмотрение разнообразия танцевальных жанров является темой, выходящей за рамки данной статьи. Интерес представляет в данном случае танец как отражение мифа и участие танцевальных ритуалов в священных обрядах, посвященных поклонению божествам.

Согласно Лукиану, в святилище Афродиты проходили оргии в честь бога Адониса, так называемые адонии, причем первый день был посвящен плачу, а второй — радости по поводу воскресения Адониса. В мифе и культе Адониса прослеживается символика вечного круговорота и единения жизни и смерти в природе.

В честь богинь Деметры и Персефоны в Аттике ежегодно проходили Элевсинские мистерии, символически представлявшие горе матери, утратившей свою дочь, странствия в поисках дочери. В мифе отражена мистическая связь между миром живых и мертвых. Страсти Деметры сближаются с вакханалиями Диониса.

Два божества Дионис и Аполлон суть проявления одного и того же божества. Существует легенда о том, как два брата Дионис и Аполлон разрешили спор о сферах своего влияния. Вакх (Дионис) добровольно уступил дельфийский треножник и удалился на Парнас, где женщины Фив стали справлять его мистерии. Власть поделилась таким образом, что один царствовал в мире таинственного и потустороннего, владея внутренней мистической сутью вещей, а другой (Аполлон) — завладел сферой общественной жизни человека, являясь солнечным глаголом, он проявлял себя красотой в искусстве, справедливостью в общественных делах.

Человек подобен двуликому Янусу, содержит в себе две бездны: света и мрака. «Познай самого себя, и ты познаешь Вселенную». Культ Диониса и культ Аполлона — это разные проявления человеческой души, которые сливаются также воедино, как Вакх и Аполлон в греческом культе.

В стихии дионисийской мистерии происходит превращение человека, возвращение его в стихию мира, которая чужда разделения и обособ-

[124]

ления. Все есть единое. В опьяняющем танце человек сбрасывает с себя общественные одежды и чувствует свою слитность с другими людьми. «Отныне, внимая благой вести о мировой гармонии, каждый чувствует, что он не только соединился, примирился и слился со своим ближним, но и просто-напросто составил с ним единое целое, словно разорвано уже покрывало Майи и только жалкие лохмотья полощутся на ветру перед ликом первоединого начала». (Ф. Ницше. Рождение трагедии из духа музыки. В сб. Стихотворения и философская проза. СПб.1993.)

Интересно, что участники мистерий имели одинаковые одежды и не имели своих имен. Словно попадая в иную реальность, человек становится иным, теряет свою индивидуальность. Ритмические телодвижения, производимые мистами, способствуют ощущению гармонии и наибольшему выражению всех своих сил, слиянию в единый пульсирующий организм.

Переходя границы в оргическом экстазе, опустившись на дно стихии, открывалось новое поле знания, новый мир образов, подчиняющийся другим законам, имеющим другую значимость. Это воспринимается как единственная правда, рядом с которой мир, порожденный культурой, существующий по законам красоты, кажется ложью, миром явлений, скрывающий вещь-в-себе.

В состоянии экстаза, которое не является не сном и не бодрствованием, возможно созерцание духовного мира и общение с добрыми и злыми духами, в результате которого обретается высшее знание, относящееся к основе основ бытия.

В структуре мифологического сознания танец имел большое значение. В ритуальных плясках человек осуществлял связь с космосом и реализовывал свое отношение к миру, в танце «дышал» миф и проявлялся в различных динамических феноменах.

--------------------------------------------------------------------------------

воскресение Адониса

Мореходам, да и всем горожанам покровительствовала местная богиня Баалат-Гебал, Владычица Библа. Греки отождествляли ее с Афродитой и Астартой, чьи священные проститутки продавали себя прямо в храме. Библский царь считал себя слугой Баалат-Гебал. Ее изображали сидящей на троне, одетой в египетскую одежду, с рогами на голове. Подобно Астарте, ее могли увековечить в виде священного бетила, камня конической формы. Именно так божество было представлено в городском храме. Своим высоким положением Баалат-Гебал обязана мужу.

Когда-то давным-давно около Библа жил бог Небо, женатый на своей сестре Земле. Помимо Земли у Неба были и другие женщины. Земля негодовала на мужа и обратилась к своему сыну Элу за помощью. Война между отцом и сыном закончилась в пользу сына. Отец был пойман и оскоплен не без помощи его дочерей, Астарты и Баалат-Гебал, которых Эл взял себе в жены. По древним поверьям, лишенные мужской силы, ни бог, ни земной царь уже не могли более властвовать. Всю Финикию, кроме Библа, Эл передал Астарте. В Библе же хозяйничала Баалат-Гебал.

Египтяне считали, что это та же богиня, которую они знали под именем Исиды. Финикийцы рассказывали, что египетский бог Сет убил своего брата Осириса, а тело спрятал в колонне библского дворца. Исида, она же Баалат-Гебал, в поисках тела мужа добралась до Библа и нанялась служанкой к местному царю. Богиня присматривала за царевичем, которого регулярно укладывала в печь, чтобы закалить его тело огнем. Царевич стал бессмертным, а благодарные родители за это позволили Баалат-Гебал разрушить колонну и достать мертвого Осириса. Тело бога уложили в гроб и доставили на корабль, где убитый был воскрешен. Когда Баалат-Исида плыла в Египет, финикийская река Федр пыталась ей помешать, но богиня в гневе иссушила ее. Библ же с тех пор стал ее любимым городом.

С Библом был тесно связан прекрасный юноша Адонис. Греки узнали о нем еще во втором тысячелетии до н.э. Адонис родился от нечестивой любви дочери Мирры к своему отцу, могучему царю Кипра, предки которого были финикийцами. Когда преступная связь обнаружилась, дочь попросила богов изгнать ее из мира живых и из мира мертвых. Боги перенесли беременную женщину в леса Финикии. Ноги Мирры покрыла земля, из ступней выросли корни, кости превратились в дерево, кровь - в древесный сок, а кожа - в кору. Так Мирра стала кедром. Но внутри ствола оставался ребенок, плод запретной страсти. Через девять месяцев ствол лопнул, и из него вышел прелестный младенец, которого и назвали Адонисом. Когда Адонис подрос, его полюбила богиня Баалат-Гебал. Адонис же более всех других занятий предпочитал охоту. Вместе с ним в лесу охотилась и Баалат-Гебал. Однажды, когда ее не было рядом, на юношу напал свирепый кабан. От его клыков Адонис погиб. Баалат-Гебал перенесла мертвое тело к истокам реки, протекавшей к югу от Библа, где сама умерла от тоски и горя. Ее отец, верховный бог, воскресил обоих. Чтобы подземная царица Шеол не очень обижалась, бог решил: треть года Адонис будет проводить под землей, треть - с Баалат-Гебал на земле, еще треть - там, где ему вздумается. Адонис присоединил свою треть к доле Баалат. Так что с ней он проводил две трети года.

В честь Адониса в Библе отмечался ежегодный праздник Воскресения. Его отмечали, когда уровень в реке Адонис поднимался и вода от вымываемого железа становилась красной. Она воспринималась жителями Библа как кровь убитого кабаном бога. В знак траура люди отказывались от свинины, бичевали себя. Женщины обрезали волосы. Все плакали и молили погибшего бога: "Приди, благодетельный, принеси твоим поклонникам плоды земли!" Большую куклу Адониса укладывали в специальную могилу за оградой храма Баалат-Гебал. Могила заливалась кровью жертвенных животных. Собравшиеся пели, вспоминая об обстоятельствах гибели Адониса и о скорби госпожи города. Траур продолжался три дня, пока из Египта не приходила весть о воскресении Осириса (финикийцы отождествляли его с Адонисом). Египтянки выходили к берегу моря и в особый сосуд клали записку к женщинам Библа, сообщая о воскресении Адониса-Осириса. Все радовались возрождению юного бога. Из могилы доставали куклу и торжественно выносили под открытое небо. За ходом церемонии наблюдала сама Баалат-Гебал. Во время праздничных торжеств в специальных сооружениях, подобных греческим театрам, разыгрывались представления. В них восхваляли и богиню, и ее возлюбленного. Спектакли сопровождались такими неприличиями, что наиболее стыдливые дамы отворачивались.

Древние культы, почитавшие юношу с именем Адонис ("адон" по-финикийски - значит "господь") и его возлюбленную богиню Баалат-Гебал, не исчезли даже тогда, когда христианство стало официальной религией Римской империи. Утверждение ислама также не привело к полному искоренению языческих культов. До сих пор место, связанное со смертью Адониса-Осириса и почитанием Баалат-Гебал-Исиды, является местом поклонения, обращенного к силам, которые, как считают ливанцы, обеспечивают продолжение рода.

И ещё....... Вот - он, образ... у постели... первообраз детский.......
Думала - воин.. Ан нет...... ранен...... неважно, кем......


Я и Ты.

Адонис и Верера. Босхарта

Адонис - финикийское божество природы, олицетворение умирающей и воскресающей растительности. Центром культа Адониса был город Гебал (Библ), где он почитался вместе с женским божеством плодородия - владычицей Гебала. В 5 веке до н.э. культ Адониса был перенесен в Грецию, а позднее проник в Рим.

Греческие мифы представляют Адониса сыном красавицы Мирры (Смирны), превращенной богами в мирровое дерево (дающее благовонную смолу - мирру). Младенец Адонис отличался необыкновенной красотой, и Афродита, полюбившая ребенка, отдала его на воспитание владычице подземного царства Персефоне, которая не пожелала расстаться с прекрасным юношей. Спор богинь решил Зевс: Адонис должен проводить треть года у Персефоны, треть у Афродиты, а остальным временем распоряжаться по своей воле.

Вскоре Адонис погиб на охоте от раны, нанесенной ему диким вепрем. Из капель крови Адониса выросли розы. Некоторые мифы называют причиной смерти Адониса гнев Зевса, рассерженного тем, что Адонис добился любви Эриномы, которую полюбил Зевс.

Миф об Адонисе - одно из широко распространенных во многих древних религиях представлений об умершем и воскресшем божестве. В Финикии и Сирии в середине лета происходили празднества в честь Адониса - адонии - мистерии с оплакиванием умершего бога и радостные торжества в память воскрешения и возвращения его на землю. В Греции в честь Адониса ранней весной и осенью сажали "садики Адониса" - быстро увядавшие цветы в горшках. Женщины, участвовавшие в этих праздниках, приносили в дар Адонису свои волосы.

В искусстве Адониса изображали юношей выдающейся красоты, обычно рядом с Афродитой, а иногда раненым или умирающим. К мифу о любви Адониса и Афродиты часто обращались художники Возрождения (Джорджоне, Тициан, Тинторетто, Веронезе), нового времени (Пуссен, Канова, Торвальдсен) и писатели (Шекспир, Лопе де Вега, Лафонтен).

В переносном смысле Адонис - мужчина выдающейся красоты.

Прелестный баловень Киприды,
Умей сносить, мой Адонис,
Ее минутные обиды!

Пушкин А.С. "Юрьеву"