По своей старой децкой привычке читаю перпендикулярно шесть книжег и потому немного запутался: Кто убийца?... И где он?... И как зовут ту красивую чиксу в бордовом платье из бархата - любительницу лауданума, которая в конце романа бросилась под поезд?

 

Хотя ответ напрашивался сам собой. Как и положено к пяти утра, когда голова стала мешать думать телу, а солнце уже приподняло над морем свой красный, сильно накуренный глаз. На 102 странице "Ортодоксии" Гильберта Кийта Честертона стало совершенно очевидно:

- Убийца дворецкий..!!

 

А ведь помню, как раньше, несколько веков назад, когда я только-только узнал, что такое писать и читать, после чего научился надолго пропадать у окошка, уединяться с книгами то в кресле то на деване, подражая своей бабушке Анастасии Ивановне. Бабушка заценила, и однажды, оторвавшысь от толстенной книги, закурила папиросу, красиво выпустила в потолок дым, а потом спросила меня:

- Как же ты сможешь радоваться и что станешь делать, когда вырастешь большой, будешь взрослый и может быть даже поглупеешь, если прочитаешь все книги мира сейчас?

- Я их буду жить. - Ответил я моему ангелу и опять погрузился в чтение.

 

 

Миру мурр

 

 

Мне кажетса или правда уже пора убрать елку?

 

И вот еслип мне предложыли опейсать себя сейчас не глядя в зеркало, то есть по памети - вот только вот так: - одного в одиночестве (извините за коломбур) полного дум - перед сверкающей утренними празднечными огнями пирамидальной галлюцинацией - этим древом жизни и рождественским символом, ненадежным пропуском  через дурную ночь, единственным метаироничным прейлогательным, то это несомненно было бы слово: "Расслабленно-вальжно-изнеженно-ниуёмный". Ну, типо, если чтоб без мата. 

 

С матом, ясин хуй, "Всицело-и-целокупно-ебонутый".

 

Миру мурр. И отдуплите, что в мире нет ни одново человека, говорящего на вашем или моем языке; или, если короче: ни одново человека, говорящего; или если еще короче: ни одново человека.

 

Именно демократия, вернее, либерализм определенного типа, развивавшиеся в XIX веке, разработали жесткие принудительные техники истребления людей, служившие противовесом экономической и социальной свободе, которая тоже существовала. Очевидно, было невозможно освободить индивидов без их ликвидации.     

М. Фуко Интеллектуалы и власть. Т.,2

 

И вот главное, чево я не понимаю по мотивам очередного умного писдеца, который сейчас продолжаю читать, так это все же того, почему люди такие самовлюбленные суки, в ихней антропомассе. Всегда готовые самоутвердиться и по пионерски задорно подрочить на светлые образы свободы, равенства и брацтва ну, блеать, даже на костях мамы своей? Реторический, типо, дискурс. 

 

И ведь никто из них никогда не задумается, напремер, над простым вопросом - зачем же преходить вовремя на работу, кагда прекрасно можно опосдать. Вот до чего дошел прогресс. Дебилы, блт.(с) Что, впрочем, лишний раз подтверждает слова одново очень умного и талантливого человека - вы его не знаете: Дурак всегда находит большего дурака, который удивляется ему.

 

Зато в нашей дорогой редакции по итогам вышенаписанного возникло непреодолимое иллюзорное желание изойти из дома, замкнуть дверь и привстать на безбензинный путь-дорошку в неизвестном направлении, оставив под цветочным горщком записку - "ушли бухать". Поелику наша дорогая редакция как вода, - течет куда ей легко. Оттого-то нас (воду) не перекрыть и не задержать во избежание захлёба, поскольку перекрытие воды отлучает мыслящие унитазы от мира дееспособных лошар, колдырей, некумек, дундуков, бакланов и Лохов Петровичей.

 

Как это ни утопично, но еще есть в жизни охтуительные вещи-в-себе, которые уходят не прощаясь, навек, по английски. Уж если что-то у них сдвинулось с места, пошло-поехало, то назад хода не будет, как ни старайся. Чуть что пойдет наперекосяк - все! Ничего уже не исправишь.

Миру мурр..