По самой своей природе лютеранская церковь, церковь неизмененного Аугсбургского исповедания, является конфессиональной церковью в строгом понимании этого слова, и лишь в таком качестве она может существовать. Таков однозначный урок американской церковной истории.

Сегодня в Америке не было бы лютеранства, если бы лютеранам не хватило мужества явить миру, и в особенности христианскому миру, skandalon конфессиональной церкви. Из Священного Писания они знали, что сердечной веры не бывает без исповедания уст. Они научились от Лютера тому, что вера приходит от слышания, через проповедь чистого Евангелия, и что Церковь живет Словом Божьим, которое проповедуется во всей истине и чистоте, и Таинствами, которые совершаются согласно установлению Господа Христа. Вопреки всем религиозным и нерелигиозным обычаям того времени, они не стыдились идентифицировать себя с великими догмами ортодоксальной Церкви всех времен, с учениями лютеранских исповеданий, поскольку распознали в них истинное толкование Священного Писания как безошибочного (untrüglich) Слова Божьего.

Я считаю невозможным искать утешаться тем, что лютеранское исповедание пока еще признается de jure, а гетеродоксия считается противозаконной. В конечном итоге совершенно неважно, какими методами — законными или противозаконными — заблуждение побеждает в церкви. Сатану это не волнует. Напротив, он, вероятно, вполне доволен богословием "как будто", которое ведет себя так, как будто все по-прежнему в полном порядке, как будто нет необходимости твердо противостать заблуждению и изгнать его из Церкви, как будто Слово Божье ровным счетом ничего об этом не говорит.

Тогда приходит понимание славной свободы лютеранской церкви, которая не знает никакого закона de constituendis ministris, потому что Иисус Христос ни прямо, ни косвенно такого закона не давал. Тогда ministerium ecclesiasticum, находящееся не над приходом, но внутри прихода, действительно становится поистине великим, ибо отныне все внимание уделяется не тому, каким образом это служение возникло, но тому, что оно несет. В таком случае апостоличность служения зависит не от его более или менее сомнительного апостольского происхождения, но от его апостольского содержания. Это означает, что у служения нет никаких иных задач, но есть только одна цель — та, что была поручена апостолам, — а именно, проповедовать чистое Евангелие, совершать Таинства, установленные Христом, и более ничего.

Лютеранское христианство открыто осуждает римскую практику принесения в жертву Тела и Крови Господних, истинно присутствующих в Евхаристии, чтобы помочь душам, якобы находящимся в чистилище, — иными словами, так называемую заупокойную мессу. И даже в посвященном этому вопросу фрагменте Шмалькальденских артикулов Лютер объявляет, что он готов обсудить, «следует ли поминать усопших на Причастии» (подразумевая евхаристическую литургию, а не применение или действие Причастия), как только Рим откажется от жертвоприношения мессы за умерших. Латинский текст Апологии смягчает этот выпад в адрес жертвоприношения мессы, прибегая при этом к уступке, пугающей современного лютеранского читателя:

Нам известно, что древние говорят о молитве за мертвых, которой мы не запрещаем. Однако мы не одобряем отправления Причастия за мертвых ex opere operato.

Бывает vocatio immediata. В этом случае призвание осуществляет один Бог, без участия человека. Так было с апостолами, пророками и учителями, если мы можем исключить из нынешнего рассмотрения носителей дара исцеления и прочих особых духовных даров. Один лишь Христос может сделать человека апостолом. Когда нужно было выбрать замену Иуде, Он сделал это с помощь жребия. Бог оставил за Собой одним право призывать людей на служение пророков. Ни в Ветхом, ни в Новом Завете нет никаких указаний на то, что люди могут внести в это какой-то вклад. В понимании Ранней Церкви аналогичная ситуация существовала со служением «учителя» — человека, наделенного сверхъестественной способностью толковать Писания, под которыми в те дни подразумевали Ветхий Завет. Эти служения, возникшие путем vocatio immediata, являются достоянием всей Церкви. Призванные таким образом люди могут осуществлять свое служение где угодно. Церковь, общину, должен заботить только один вопрос: может ли она признать charisma данного конкретного «служителя», или она считает его лжеапостолом, лжепророком или лжеучителем — трудная задача, которую можно было решить лишь с помощью духовного дара «различения духов».

Для нас, христиан лютеранского исповедания, пришедших из территориальных и национальных церквей Европы, бесконечно трудно, а для многих так и вовсе невозможно увидеть разницу между нацией и Церковью, как того требует Слово Божье. Эта глубоко укорененная человеческая потребность территориально ограничить святое и божественное соединяется в среде христианства с тем фактом, что Божье откровение давалось людям в конкретных местах и в конкретные моменты времени («при Понтии Пилате»). Новозаветную же истину о том, что у нас, христиан, нет иного «святого града», кроме небесного Иерусалима, нет иной «святой земли», кроме нашего небесного Отечества, нет иного «святого народа», кроме народа святых Всевышнего, христианству приходится усваивать снова и снова с тех пор, как ранняя христианская Церковь оставила романтическую привязанность к Иерусалиму, а сделала она это, кстати сказать, под влиянием гнева Божьего, излившегося на то самое место, где величие и слава Бога однажды обитали в буквальном смысле слова (Псалом 25:8; см. также Исаия 6). Так, Церковь Реформации была вынуждена с тяжелым сердцем распрощаться со святым городом Запада, убедившись, что антихрист установил свой престол над могилами апостолов. И современный лютеранин не отправится в Айслебен или Мансфельд, Айзенах или Эрфурт, Виттенберг или Магдебург, чтобы найти там Церковь Реформации, точно так же, как евангелические христиане того времени не ходили в Рим в поисках ecclesia apostolica.

Ключом к пониманию влияния, которое Церковь оказывает на мир, является новозаветный принцип: «В мире, но не от мира» (Иоанна 17). Не следует ошибочно толковать чудесную гармонию между «в мире» и «не от мира», описанную в первосвященнической молитве нашего Господа, как указание на некий компромисс между двумя возможными типами отношения христианина к миру. И когда только люди откажутся от столь примитивных методов толкования Писаний? Утверждение, что Новый Завет предлагает два разных типа отношения к государству (один, описанный в 13-й главе Послания к римлянам, согласно которому государство — это Божье установление, и другой, описанный в 13-й главе книги Откровения, согласно которому государство — это зверь, выходящий из бездны), а учение апостолов до и после гонений Нерона каким-либо образом определялось их личными обстоятельствами, попросту не соответствует действительности. Точка зрения ранней Церкви на государство ясна и последовательна. Церковь игнорирует государство. «Наше же жительство — на небесах…» (Филиппийцам 3:20). «…Не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евреям 13:14). Строго говоря, это единственное, что Новый Завет говорит о государстве. Христиане стоят лицом к лицу с политической силой, превосходящей все, что знала предыдущая история мира. Однако парализующий страх, с которым их сограждане и современники относятся к государству, христианам незнаком. «Не имеем здесь постоянного града!» Эти слова, записанные в одном из документов, имеющих отношение к римской общине, является ответом на культ Roma Aeterna. Неудивительно, что христиан обвиняли в непочтении и недостатке патриотизма (odium generis humani).

Предметом спора между Лоэ с одной стороны (а также, хотя и в несколько ином ключе, Вильмаром и Клифотом) и Вальтером с другой была проблема взаимоотношений служителей и общины… Что первично? Община созидается служителями или служители созидаются общиной? На первый взгляд, эта проблема похожа на вопрос о том, что было первым — курица или яйцо. Однако за ней скрывается проблема величайшей богословской значимости. Все наше учение о Церкви зависит от ее разрешения.

О каждой второй церкви можно сказать, воспользовавшись известной фразой Кальвина, что в ней сохраняется ordo, quo Dominus ecclesiam gubernari voluit. Это справедливо в отношении католических церквей Востока и Запада, а равно и в отношении церквей Реформации. Мнения расходится лишь в том, что именно представляет собой этот ordo: вселенскую монархию папы, или епископально-синодальную структуру восточной и англиканской церквей; коллегиальное руководство, осуществляемое равными по рангу пресвитерами, или автономию отдельных конгрегационалистских и баптистских общин, — и это лишь часть существующих форм управления церковью, о которых говорят, будто они установлены в Новом Завете. Подлинное величие Лютера и смелость его основополагающего богословского принципа строгого разделения Закона и Евангелия становятся очевидны, когда мы видим, как он, пренебрегая всеми прочими возможностями, идет своим одиноким путем: Христос не дал Своей Церкви никакого закона de constituenda ecclesia. Допустима любая форма церковного управления, которая оставляет возможность надлежащего использования средств благодати и никоим образом не ограничивает их применение.

Поистине хорошо, правильно и спасительно во всякое время и во всяком месте благодарить Тебя, Господи, святый Отче, всемогущий и вечный Боже, за бесчисленные благословения, которые Ты столь щедро излил на нас и на все творение. Превыше всего благодарим Тебя за безграничную любовь Твою — мы были в столь ничтожном состоянии, что нас ожидали только смерть и вечное осуждение, и никакая тварь ни на небе, ни на земле не могла нам помочь, но Ты послал Сына Своего единородного, имеющего одну с Тобою божественную природу, и позволил Ему стать плотью, родившись от Святого Духа и Девы Марии, и возложил на Него наш грех, предав Его на смерть, дабы мы не умерли вовеки, и как Он победил смерть и вновь воскрес к жизни, и отныне уже не умирает, так же и все, кто возлагает свое упование на Него, побеждают грехи и смерть и через Него достигают вечной жизни...

— Префаций проприя из шведской литургии Олава Петри (1531)

В Церкви Христовой нет места поклонению людям. Пусть мир знает своих героев и живет поклонением им; в Церкви нет поклонения героям! Павел, этот удивительный гений, вдохновлявший жизнь Церкви в раннеимперские времена, занимал положение наравне с Аполлосом и другими апостолами, которые, вероятно, гениями не были. Лютера, этого героя веры, следует воспринимать лишь как сомневающегося человека, который складывает руки и молится: "Господи, верую; помоги моему неверию".

— Hermann Sasse. Mysteries of God (проповедь на 1 Коринфянам 4:1-5, произнесенная в Эрлангене в 3-е воскресенье Адвента 1940 года).

После того, как жители Содома утомились поисками, и их одолел сон, Лот, следуя повелению ангела, выходит, чтобы предупредить своих зятьев, за которых он собирался выдать дочерей, чтобы они остереглись и избежали надвигающейся погибели. Но и они, похоже, страдали от похмелья после вчерашних возлияний, поскольку посмеялись над благочестивым стариком. Они подумали: "Что? Неужели Господь так внезапно разрушит город? Как ты глуп, что поверил этим гостям, они просто мошенники! Если бы что-то подобное надвигалось, наверняка были бы какие-то указания на приближающееся бедствие. Но все спокойно и весело, а тебе мерещится погибель!"

Может показаться смешным говорить в "такое время, как наше" о том, что надо проповедовать учение Халкидонского собора. И однако именно это учение - та реальность, о которой это учение свидетельствует - может изменить весь духовный облик современного человека. Оно несет ему истинную свободу. В этом мире человек не один, Бог лично заинтересован в событиях человеческой истории. Это то, что непосредственно вытекает из целостного восприятия Боговоплощения.

В древней Церкви проповедь была подчеркнуто богословской. Это не было бесплодное рассуждение. Сам Новый Завет есть книга богословская. Пренебрежение богословием в обучении мирян породило как упадок личного благочестия, так и чувство неудовлетворенности, господствующее в современных настроениях. "В такое время, как наше," нам нужно в христианстве именно здоровое, жизненное богословие. И духовенство и миряне ощущают богословский голод. А так как богословие обычно не проповедуется, они воспринимают чуждые идеологии, которые комбинируют с фрагментами традиционных верований. Вся притягательная сила "конкурирующих евангелий" нашего времени в том и заключается, что они предлагают то или иное псевдобогословие, систему псевдо-догматов. Они с радостью воспринимаются теми, кто не может найти никакого богословия в ущербленном христианстве "современного стиля." Эта жизненная альтернатива, перед которой стоят многие люди в наши дни, хорошо сформулирована одним английским богословом: "Догмат или... смерть." Время адогматизма и прагматизма прошло. Поэтому священнослужители Церкви снова должны проповедовать учения и догматы - Слово Божие.

— Прот. Георгий Флоровский

Итак, мы подходим к вопросу о Реальном Присутствии, который мы должны затронуть здесь хотя бы вкратце. Почему для Лютера это был вопрос о самом Евангелии? Господь Христос присутствует во всех средствах благодати. Он приходит к нам в проповеди Евангелия, в Крещении и в Отпущении грехов. В этих Таинствах Он присутствует в Своей Церкви, которая есть Его Тело. Кроме того, где двое или трое собраны во имя Его, собраны вокруг Его Слова и Таинства, там Тело Христово присутствует во всей его полноте. Ибо Тело Христово — это не организм. Его нельзя расчленить. Оно всегда присутствует во всей полноте, точно так же как сакраментальное Тело всегда во всей полноте присутствует в каждой частице освященного хлеба.

Что делает Христос, когда посредством Владыки Закона Он добровольно подвергает Себя обрезанию? Павел говорит в Галатам 5:3: «Свидетельствую вам, что каждый, кто позволяет сделать себе обрезание, должен исполнить весь закон» (Luther Bibel). Соответственно, обрезание Христа имеет для нас большое значение, поскольку тем самым Он подчинил Себя суду Закона. Это означает, что Он принял на Себя проклятие Закона. Он исполнил весь Закон вместо нас совершеннейшим послушанием любви. Вместо нас Он уплатил цену греха. Он принял нашу смерть и наше проклятие наряду со всеми невзгодами и несчастьями, которые Закон обрушивает на грешника и преступника как в земной жизни, так и в вечности.

Капли крови, которые Младенец Иисус проливает во время обрезания, представляют собой как бы предоплату, первый взнос, который наш поручитель вносит в счет удовлетворения Божьей справедливости. Тем самым Он обещает выплатить наш долг целиком. Как подлинный поручитель, Он обещает сделать это ради нас, чтобы между нами, и Богом, и Его Законом установился безоблачный мир.

Иисус

Блистательному, высокородному князю и господину Иоганну, герцогу Саксонскому, ландграфу Тюрингскому, маркграфу Мейссенскому, моему великодушному господину и покровителю.

Блистательный, высокородный князь, милостивый господин! Я всегда помню о своем нижайшем долге перед Вашей милостью и поминаю Вас в своих слабых молитвах!

Уже долгое время, милостивый князь и господин, я хотел выразить свое смиренное уважение и почтение Вашей княжеской милости, представив Вам некоторые духовные соображения, которыми располагаю; однако я всегда считал свои таланты слишком малыми, чтобы отважиться на какое-либо предприятие, достойное внимания Вашей княжеской милости.

Но поскольку мой великодушный господин Фридрих, герцог Саксонский, курфюрст и викарий Священной Римской империи, брат Вашей милости, не презрел, но милостиво принял мое скромное сочинение, посвященное его курфюршей милости, и теперь издал его, хотя это и не входило в мои намерения, я набрался смелости от его великодушного примера и осмелился думать, что в вас обоих, подобно княжеской крови, живет один и тот же княжеский дух, — особенно в том, что касается великодушной доброты и благоволения. Я осмелился надеяться, что Ваша княжеская милость не презрит мое скромное подношение, в издании которого я вижу большую потребность, нежели в издании других моих проповедей или трактатов. Ибо в нем затронут величайший из всех вопросов, вопрос о добрых делах, в которых творится неизмеримо больше хитростей и обмана, чем в чем-либо еще, и в которых простодушного человека так легко сбить с правильного пути, что Господь наш Христос заповедал нам остерегаться овечьих одежд, под которыми скрываются волки.

Ни в серебре, ни в золоте, ни в драгоценных камнях, ни в других редких вещах нет столь многоразличных примесей и изъянов, как в добрых делах, которые должны обладать одной лишь простой благостью, а без нее являются пустоцветом, видимостью и обманом.

И хотя я знаю и ежедневно выслушиваю множество людей, которые с презрением относятся к моей нищете и говорят, что я пишу лишь короткие памфлеты и проповеди на немецком языке для необразованных мирян, это меня не беспокоит. Я был бы благодарен Богу, если бы за всю мою жизнь, со всеми моими способностями, я сумел помочь хотя бы одному мирянину стать лучше! Я был бы доволен, благодарил бы Бога и с готовностью позволил бы после этого всем моим маленьким книжкам сгинуть без следа.

Я оставляю за другими право судить, является ли составление многих больших книг искусством, полезным для Церкви. Но я убежден, что, если бы я вознамерился писать большие книги в соответствии с их искусством, я смог бы, с помощью Божьей, сделать скорее, чем они, вероятно, смогли бы подготовить маленькое рассуждение по моему образцу. Если бы образованность давалась так же легко, как гонения, Христа уже давно бы вновь свергли с небес, перевернув и сам престол Божий. Не все мы можем быть писателями, но все мы хотим быть критиками.

Я с великой радостью оставлю кому-либо другому честь свершения великих дел и не постыжусь проповедовать и писать по-немецки для необразованных мирян. И хотя я не обладаю большим мастерством и в этом, я убежден, что, если бы мы больше занимались подобными вещами в прежние времена, и будем больше заниматься ими в будущем, для христианства это было бы немалым преимуществом, и оно получило бы от этого больше пользы, чем от больших и глубоких книг и исследований, которые имеют хождение только в школах, среди ученых людей.

Ко всему прочему, никогда и никого не принуждал и не умолял слушать меня или читать мои проповеди. Я без принуждения служил в Церкви тем, что Бог дал мне, и чем я обязан Церкви. Кому это не нравится, может слушать и читать то, что говорят другие. И если они не желают, чтобы я был перед ними в долгу, это неважно. Для меня довольно и даже слишком много того, что некоторые миряне снисходят до чтения моих слов. Даже если бы ничто более не побуждало меня, достаточно было бы и одного того, что, как я узнал, Ваша княжеская милость довольны такими немецкими книгами и желаете получить наставление в добрых делах и вере, каковым наставлением смиренно и со всяким усердием служить Вам я почитаю своим долгом.

Потому с должным смирением молю Вашу княжескую милость принять это мое приношение с благосклонностью до тех пор, пока, если Бог дарует мне время, я не составлю на немецком языке разъяснение веры во всей ее полноте. Ибо сейчас я хотел показать, как во всех добрых делах нам следует применять и употреблять веру, позволив вере быть главным делом. Если Бог позволит, в другой раз я напишу о самой вере — как нам ежедневно молиться и упражняться в ней.

Смиренно представляю себя Вашей княжеской милости,

Смиренный капеллан Вашей княжеской милости,

Д-р Мартин Лютер

Из Виттенберга, 29 марта 1520 год по Р. Х.

Девятая и Десятая Заповеди

Последние две Заповеди, которыми запрещаются похоти плоти, направленные на получение удовольствий и земных ценностей, понятны без пояснений; эти похоти не причиняют вреда нашему ближнему, однако они преследуют нас до гробовой доски, и борьба с ними в нас продолжается до самой смерти; поэтому св. Павел сводит эти две Заповеди в одну в Римлянам VII и ставит их перед нами в качестве цели, которой мы не достигаем, но лишь в мыслях стремимся к ней до скончания дней своих. Ибо никто и никогда еще не был настолько свят, чтобы не ощущать в себе никаких греховных наклонностей — в особенности, когда предоставляется возможность, и приходит искушение.  Ибо мы рождаемся с первородным грехом от природы, и кроме как через смерть тела его можно лишь держать в узде, но нельзя полностью от него избавиться; и потому умерщвление плоти полезно и желательно. Да поможет нам в этом Бог. Аминь.

— Мартин Лютер. Трактат о добрых делах. Окончание