Когда я родился, произошло недоразумение. Маленький комок нервов в четыре килограмма ни в какую не хотел появляться на свет. Меня травили стимулирующими сватки препаратами, ласково уговаривали, угрожали.

Бесполезно.

Они бились со мной неделю. Неделю я цеплялся за влажный горячий материнский живот, пытаясь повеситься на пуповине. Но она ускользала из коротких огрызков пальцев, издевательски толстая и скользкая. Недоступная.

Через неделю упорных боев меня всё же вытащили.

Я выл, я умолял, я просил вернуть меня обратно в мир спящих и мёртвых. В мир червей и травы. И что? Акушер издевательски похлопывал меня по заднице.

-Смирись, сынок. Такова жизнь.

Зараза знала, что эта жизнь мне на хрен не нужна.

Ну, давай. Вперёд. Обдирай обои.(У меня крашенные стены) Ломай мебель. (Последный, без тебя доломанный диван)

Приятно подавится.
Приятно смомать ногу.
Приятно убиться куском штукатурки.
На Здо Ро Вье.

Я подозреваю, что в этом доме что-то неисправно. Наверное, я.
Конечно. Я не гадаю на кофейной гуще, не глотаю острые предметы, не вою по ночам, не оставляю отпечатки ног на потолке. Я неприметен и невразумителен.

Это мимития.

Просто однажды утром ты ткнёшься носом в заляпанный чужой кровью стол на кухне, в те пятна, которые ты всегда принимал за лирические разводы соевого соуса, и вспомнишь странный вкус кофе...

Мой кот умер


Тогда я ходил в среднюю школу...
На самом деле, я даже не был его хозяином.

Наверное, он был просто бродячим котом.
Честно говоря, я даже не помню как он выглядел.
Я лишь смутно помню ощущение го мягкого, теплого тела, его пушистой шерсти...

И всё.

У него даже не было имени.
Я нашёл его труп на закате, по пути домой.
Возможно, его загрызла бродячая собака.

Казалось, что пролитая кровь и кишки, сияя дурацким глянцем, покрыли собой весь тротуар.

В чёрных дырах глазниц обитала чёрная, вечная тьма.

Если бы уже наступило завтра, весь этот мусор был бы собран - не осталось бы никаких следов его смерти.

Обхватив его своими худыми, непослушными руками, я поднял его.
Свисающее тело, без каких бы то ни было признаков жизни или души, уже закоченело.

Возможно, он был рождён для того, чтобы умереть так.


Хотя я и не был пророком, у меня появилось предчувствие, и я громко расхохотался.


"Когда-нибудь, я тоже умру с разбросанными во все стороны кишками".

-У меня всё время болит спина... Может крылья режутся? - мечтательное "Я".

-Ага, как же. Скорее горб намечается от постоянного времяпрепровождения в позе "Там злой кощей над клавой чахнет" - практичное "Я".

Правило первое: Don't fuck my brains.


Правило второе: Не злись и не кричи на меня - это бесполезно.


Правило третье: Не называй меня идиотом. Только сестра может называть меня идиотом и уходить не покалеченной, а даже сопровождённой улыбкой и согласным кивком. Не рискуй.


Правило четвёртое: Не обижай моих друзей. Я страшен в гневе. Я просто ужасен. Поверь мне, лучше этого не видеть. Об этом лучше даже не думать, иначе это может случиться.


Правило пятое: Корми меня. >>>>> Внимание >>>>> Вовремя корми меня. Иначе я буду грызть твою обувь. Тебе же нужна твоя обувь?


Правило шестое: не ломай мой компьютер. Это единственное существо, которое меня понимает. Остальные понимают меня только местами.


Вопросы?

- Ты не приспособлен для нормальной жизни. - конечно. Я её ненавижу.

- Ты не знаешь совершенно примитивных вещей. Таких, как слова меркантильный и гетеросексуал, - это сурово необходимо? Единственное, относительно чего я ориентирован, это сон.

- Что такое кибаб? - о, это просто. Фрукт, конечно же?

- А метод Реклея? - режем-клеим. Его изобрела моя гениальная и трепетно любимая математичка из МАТИ.

-Незачёт, незачёт, незачёт, - до сессии не допущен.

Есть люди, которых я понимаю.

Есть люди, которых я понимаю, но не одобряю.

А есть люди, которых, слава тебе хоспади, мне никогда не дано будет понять!

С моими нервами надо становиться сапёром. Чтобы без угрызений совести, спокойно и с кайфом подорваться на мине. Дважды.
Мне дадут героя отечества посмертно - за проявленную выдержку и желание спасти родину.
Можно провести месяц в просветлённой медитации, надоедая Всевышнему своей полной невменяемостью. Можно разбить пикник поперёк движения поезда Москва-Киев.

С моими нервами можно придумать множество изощрённых способов самоубийства, недоступных простым смертным. И сдохнуть с широкой улыбкой дзен-буддиста.

Неприятная встреча?

Садись и слушай.

Неудачный день?

Я расскажу тебе принцип человеческого счастья. Это так же просто, как карамельные леденцы. И зубы не болят.

Счастье - в короткой памяти. Сама судьба хочет, чтобы ты не обременялся лишними знаниями. Завязываешь всё ненужное в морской узел и скармливаешь записной книжке. Все великие люди имели з.к.

Это как корзина для мусора. Жизненно необходимо. Что бы ты делал без мусорного ведра? Складывал отбросы в углу, чтобы они там гнили?
Все гениальное - просто.

И поверь мне, нет ничего проще записной книжки.

Скажи мне, что все плохо. Мне не интересно, когда всё хорошо. Ну, соври мне, что всё плохо! Что ты плачешь по ночам в подушку, потому что я бездушная скотина; изменяешь мне с каждым третьим моим знакомым, не обращая внимания на пол; планируешь убить меня, после того как я устроил пожар в твоей комнате, поджигая эти ненависные занавески с рюшечками.

Не говори мне, что всё просто прекрасно и ты только что убрала всю квартиру, сходила за покупками и починила телевизор. Я хочу истеричку, а не электрика. Хлопни дверью, прикидываясь что уходишь. Я больше не могу жить в этом сладком королевстве, поэтому, наверное уйду сам.

И не звони, и не говори, что исправишься. Ненавижу послушных девочек. Не перевариваю.

"Если вы отдали честь, а вам её не вернули взамен, то вы обесчестены."
(с)

Начинаю думать о северном морском флоте, как об источнике бесконечного литературного опыта и баек в стиле "Они как-то с другом пошли в гору. У него под носом выросла сосулька. Упала. И убила собаку"

"Как получилось, что я со всех сторон окружен сумасшедшими, а сам единственный нормальный среди них? Просто феномен какой-то. Нет, что-то здесь не то. " (с)

"Все думают, что быть писателем хорошо. Ничего подобного! Быть писателем плохо. Я бы за сто рублей не согласился стать писателем.
Когда писаешь в переделкинском доме творчества писателей, то вынужден читать написанное на стене: Убедительная просьба писчую бумагу в унитаз не бросать. Это приводит к засорению канализации.
Нет, даже за сто рублей! " (с)

"Попасть в Дом творчества Переделкино - попасть в ДТП." (с)

В Москве пишет каждый третий. Каждый умирающий, страдающий и влюблённый. Все у кого так или иначе протекает крыша. Я бы не сказал, что это плохо. Но любая ненаписанная книга давит на мозги. Сводит с ума. Коэффицент сумасшедших на квадратный метр ужасает.

И почти все кто эту книгу в своей жизни все же написал не стоят и выеденного яйца. А за них приходится платить деньги... Лучше пользоваться интернетом или тырить у знакомых тетради с кривоватыми подрастковыми очерками о жизни.

"Кильки в банке в отличие от пассажиров фиолетовой линии не испытывают никакого раздражения друг к другу. Но кильки не потеют!" (с)

-Ты тут?
-...
-Можешь не отвечать, я знаю, что ты всё равно никуда оттуда не денешся.
-...
-Почему не денешься? Потому что это твоя пожизненная каторга - быть моим ангелом-хранителем.
-...
-Вот мне интересно, бестелесным духам в метро так же тесно, как и человеческим тушкам? Если да, то я тебе сочувствую. Ещё пара десятков лет и мы заведём собственную машину.

Инстинкт самосохранения дал сбой. Он вручил мне в руки книгу, от которой невозможно оторваться, и пнул на пешую прогулку. Три раза отдавив ноги прохожим и четыре - увернувшись из под машины, я сообразил что, что-то не так.

Сказывается грёбанный ремонт, озверевший холодильник, и повышенная озлобленность членов семьи.

-Ты хочешь меня убить?

-Только покалечить, - с инстинктом к выживанию мы расстались врагами.

Знаешь, есть флудеры, а есть ФЛУДЕРЫ. Вот ты относишься ко вторым. Я бы не сказал, что я против. Я всеми выпирающими отростками за(не теми, которыми ты подумал). У тебя тонны мозгов и когда одна тонна заходит за другую и делает ей подножку... Получается жесть. В хорошем смысле слова.

У меня выходит из строя прибор, отвечающий за истеричный смех и я давлюсь воздухом. Хрип, шипение, труп.

Гениальность опасна для здоровья. Ты для него необходим.

В колонках играет - Саундтреки к "Амели"

Я видел в своей жизни почти все.

Кроме дневного света цветом в мутную зелень. Сегодня я увидел и это.

Наверное, пора умереть?

Когда ты повернут на искусстве-это может плохо закончится. Нет, вы не сдохните в каком-нибудь музее от голода... Всё намного хуже.

Если я вижу человека, который поражает меня красотой (походкой, движением, оригинальностью - ненужное вычеркнуть), я плюю на всё что делал и тупо бегу за ним, пожирая глазами. Неплохо если под рукой есть блокнот, тогда я вряд ли уйду дальше ближайшей лавочки. Но если блокнота нет...

Я иду как привязанный, натыкаясь на прохожих, спотыкаясь, подворачивая ноги, но не спускаю взгляда с натуры. Надо запомнить все. Иногда когда это заканчивается, я могу очнуться на электричке в Нарофоминск...

У нас двоих невыполнимая миссия. Убить солнце. Пока человечество по мелкому отбивается, тухнет мозгами и щеголяет голыми ляжками, мы соберём армию ночи.

Мы выкрадем этот беспечный самоцвет на небе цвета белого, мелкого песка и продадим.

Ты же знаешь, я насмерть влюблён в полярные ночи.

Так... Спокойствие.

Дорогое второе я.

Пишу тебе записку. Ты успокоился? Одолжил ненадолго наше общее тело. Ну, ты знаешь. Две руки, две ноги. Вроде даже человек, хотя спустя 18 лет, я до сих пор не уверен. Предугадываю твой вопрос: "Нахрена увел средство передвижения?!" Отвечаю - нужно было его выгулять. Ты забываешь, что его иногда надо кормить, поить, выводить в туалет и подышать свежим воздухом. Да, да... Потом можешь делать, что угодно. Да, я помню. творческое вдохновение, картина века, эпос тысячилетия, муза не ждёт, и прочий бред...

Подождет твоя муза. А то сдохнет этот бренный организм и твой, точнее наш бесплотный дух не сможет даже по клаве стучать.

Вообщем, люблю, целую.

Я.

У меня есть неизлечимая мечта...

Пара крыльев за спиной.

Я подыхаю, когда слышу воющий ветер, и вынужден оставаться на земле. Эволюция придумала для меня изощрённейшую форму пытки. Пешеходную.

Я тромбую асфальт, стираю подошвы в грунт, влачу бренное существование под давлением неба.

Знаешь, наверное, я стал наркоманом.

Меня колотит, если ты не пишешь. Меня трясёт, если ты меня ругаешь. Я не могу дождаться, когда ты приедешь.

Ты единственная имела наглость ворваться в мою жизнь, когда тебе этого захотелось. Только один человек пережил собственную наглость подобного рода - акушер вытащивший меня из утробы матери. Знаешь я очень долго не хотел оттуда вылезать. Неделю ей кололи всё, что усиливает схватки, но я держался до последнего. Наверное, у неё внутри остались кровавые полосы, когда меня наконец извлекли на свет.

Ты единственная, кому я поклялся никогда не врать. Для чего? Просто чтобы иметь право называться твоим другом. И я не разу не пожалел об этом. Я столько получил взамен на распахнутые двери в своей душе.

В моей жизни слишком мало людей, которым хочется дарить свою нежность. Родители, сестра, лучший друг... Ты. Хватило пальцев на одной руке. Так что гордись, ты завоевала место в моем сердце. 1/5 всех красок.

-Что, дорогая? Футбол? Нет, спасибо. Мне как-то театр ближе. Гамлет, Отелло...

-Нет. Я же сказал - никакого футбола. Давай лучше в музей, на выставку импрессионистов...

-НЕТ! СКАЖИ "НЕТ" ГРУБОМУ СПОРТУ! Сколько раз мне ещё придётся выдёргивать штепсель из розетки?

-Ладно я согласен, ещё два гола... Ещё одна восьмая финала... Еще четверть...

-Что? Кино? Сходить с тобой в кино? Не могу - Ямайка играет с Аргентиной.

-Женщина! Если ты ещё раз подойдёшь ко мне не по делу... И не смей трогать штепсель!
____________________________________________________

Во время прошлого чемпионата я был на лесной турбазе. Тишина, сосны, птички... И один цветной телевизор на 20 домиков. Шли жаркие бои о выборе программы. Футбол или Санта-Барбара. Было много крови, криков и трупов. Женщины воевали с мужчинами. Мир спятил... Я хоронился за диваном с трагедиями Шекспира и ждал...

Минута, две, пять... И вот уже слышны вопли болельщиков, стоны проигравших и монотонный гул коментатора.

Мне оставалось с досадой смотреть на занятые кресла, переводить огорчённый взгляд на телевизор. "Ничего, мой родной. Завтра этот грёбанный чемпионат кончится и мы посмотрим мультики."

Забери эти поломанные крылья. Я сломал их, когда падал в реальный мир. С тех пор как я разбился почти насмерть, они уже не могут поднять меня в воздух. Они нетипичны для этого мира и привлекают много внимания, когда мне наоборот хочется забиться в недоступное взгляду место.

Я был бы рад, если бы их кто-то отрезал. Кожа на спине постоянно чешется и шелушится. Я был бы рад, если бы ты забрал их себе. В этом примитивном мире им нет места. Мне жаль.

Вздохни глубже. Сердце бьётся сильно, почти насквозь, почти навылет. А теперь задержи дыхание - я скажу какую-нибудь глупость.

Относись ко мне с терпением и пониманием. Я не хрупок. Ни внутри, ни снаружи. Я, как дерево, которое гнётся, когда его клонит ураган, но которое никогда не сломается. Я сильный. Очень сильный. И поэтому не скуплюсь на удары из-под тишка. Укрепляю твою выносливость. Но если тебя бьёт ветер, я всегда укрою тебя, если ты мой друг.

Вот я и сказал глупость. Я дерево. Ноги на земле, руки тянутся ударить по облакам.

Ненавижу фанатов. До стёртых в пыль зубов и вывернутой челюсти. Днями и ночами - ненавижу. Люто, всеми фибрами души. Если я вижу фаната - рука автоматически тянется к его горлу. Убить его, чтобы не мучался. Не он - я. Когда я вижу одухотворённые лица, у меня резко понижается коэффицент сопротивляемости загрязнённой атмосфере.

Я бледнею, зверею и начинаю подло иронизировать. Фанаты уходят с разбитыми вдрызг мечтами. А мне ещё хочется наподдать им напоследок со всей своей врождённой злобой.

С некоторых пор они обходят меня стороной. Врождённый инстинкт сохранения вида, я полагаю. Плодитесь гады. Сколько угодно. Только чтобы вас рядом со мной и рядом не стояло.

Грязная ночь подыхала у моей двери. Я копался в себе, пытаясь отыскать хоть каплю сочувствия к этой покалеченной днём мрази. Но внутри ничего не было. Только алчность. Я был жаден настолько, что мне было жалко для неё даже глотка воздуха. Я посмотрел на неё, оскалившись как дикий зверь. Мне хотелось плеснуть ей в лицо кофе, чтобы она ушла. Она вздрогнула и спрятала лицо в серых, сумрачных ладонях. Моё щедрое второе я мечтало о том, чтобы кто-нибудь помог ей. Кто-нибудь скрыл бы эти сутулые плечи тёплый пиджаком и прошептал обжигающие нежные слова. Я знал, что таких людей миллион. Людей готовых поклонятся этой убогой сироте, вытирающей мой порог. Я поднял взгляд и посмотрел во мрак.
К нам кто-то приближался. Тихими, мягкими шагами. Но не заметить его было невозможно. Я почувствовал ледяную ясность утра. Этот красавец с гривой огненно-рыжых волос присел рядом с оборванкой. Его узкие бледные руки притянули её к груди. Она рыдала. Я опёрся о косяк, наблюдая за этой парочкой. Дым сигареты запутался в моих волосах и ласкался к холодным пальцам. Поставив перед собой две кружки кофе, я уселся на пороге...

Мерзкий сладкий дождь. Даже передёргивает от отвращения. Чёрное пальто уже давно не спасает от слякоти, только скрывает длинные ноги – единственная гордость в жизни. Это конечно не единственная моя гордость – убойно-равнодушное выражение лица. Пачка сигарет в кармане - моя гордость в квадрате, слегка помятая, немного затёртая и работающая только при наличии зажигалки. Ну, в целом, вы понимаете, жизнь прекрасна?

"- Звонил кто-нибудь?
- Ты отключил телефон.
- А, да. Я забыл. Но если вдруг - то как обычно.
- Ты опять умер? - Брат натягивал кроссовки в прихожей, путаясь в длинных грязных шнурках. - Каким образом?
- А в прошлые разы ты что говорил?
- Что тебя фура переехала.
- Вот и дальше то же самое пусть будет.
- Она по тебе уже месяц взад-вперед катается.
- Ну и на хер. Бензин все равно не твой...
- Был бы мой, я бы тебя просто один раз с крыши скинул, чтоб не париться этим сраным телефоном."

Всё я умер. Ушёл в запой, наркологическую клинику, на войну (нужное подчеркнуть). Если вам что-то нужно, учтите что вы столкнётесь с аппатичным куском мяса, сидящем в кресле и пускающим дым в потолок. Как вы с этим справитесь, ваши проблемы. Тушку просьба не калечить.

Запахи душат его. Он будет чувствовать их, даже если его закроют в бункере.

Запах стонущего металла.

Запах сухой, едкой пыли.

А выйдя наружу он слышит дождь, смешанный с опьяняюще сладким запахом мускуса от его одежды.

Он слышит запах гниющей реальности, горящих мостов, звёздной пыли, которая оседает у него под ногами.

Он ощущает, как вязнет на нёбе приторный запах людского страха. Люди в его сознании, одни из самых дурно пахнущих вещей в мире, потому что они пахнут смертью, тление, разложением. Он ненавидит кислый запах зависти. Запах разумности.

Единственное, что его в них не раздражает - это кровь. У крови запах металической стружки.

Хотя он не смог бы жить без некоторых запахов, возникших из-за человека. К примеру, запах старой книги, в которую со всем возможным трепетом утыкаешься носом, чтобы не пропустить ни единого оттенка...

"Это был один из тех вечеров, когда в бой вступают новички. В ту субботу в клуб пришёл юноша с лицом ангела, и я вызвал его на бой. Таково правило. Новичок принимает бой. Я знал, что вызвал его потому, что меня вновь замучала бессонница, и мне ужасно хотелось разрушить что-нибудь красивое.

поскольку некоторые из ран на моём лице уже никогда не заживут, мне по части красоты терять особенно нечего. Мой начальник спросил у меня, что я такого делаю с дырой в моей щеке, что она никак зажить не может. Когда я пью кофе, объяснил я ему, я всегда вставляю в неё два пальца, чтобы не протекала."

Бойцовский клуб

"Что это всё означает? Он трясёт листком бумаги у меня перед носом. Что, по-моему, спрашивает он, нужно сделать с подчинённым, который тратит рабочее время на жизнь в придуманном мире. Что бы сделал я на его месте?

Для начала, говорю я, я бы не стал трезвонить про этот листочек кому ни попадя.

Такое ощущение, говорю я, что этот текст написал крайне опасный психопат-убийца, и что этот разнузданный шизофреник может сорваться в любой момент рабочего дня и начать носиться по конторе с полуавтоматическим, перезаряжаемым сжатым газом карабином "армалит AR-180"

Мой начальник молча смотрит на меня.

Этот парень, говорю я, наверное, по ночам надпиливает у себя дома крестом при помощи надфиля пулю к этому карабину, а затем одним прекрасным утром он является на работу и всаживает эту пулю в своего придирчивого, бездарного, мелочного, занудливого, трусоватого и болтливого начальника, и пуля, войдя в тело, раскрывается по этим надпилам, словно бутон цветка, и выкидывает комок его вонючих кишок через дыру в спине размером с кулак. Представьте себе, как ваша брюшная чакра раскрывается в снятом рапидом извержении тонких кишок, похожих на связку сосисок.

Мой начальник уже не машет листком с правилами у меня перед носом.

Валяйте, говорю я, прочтите что-нибудь ещё.

Нет, серьёзно, говорю я, жутко интересно. Сразу видно - законченный псих написал."

Бойцовский клуб

Иногда Sohryu думает, что неплохо бы за кого-нибудь отдать жизнь. Просто так, из любви к широким жестам. А в завещании попросить написать на надгробии: "Он всегда мечтал отравлять людям жизнь. Но как-то не сложилось." Оставить кому-нибудь свой дневник с каракулями и небрежными рисунками, заставляя проливать слёзы сожаления.

Главное умереть красиво, по-геройски. Под трагическую музыку, в тени деревьев, с пятнами солнечного света на одежде, струкой крови, стекающей из уголка губ. На руках у фанатов.

Мечты, мечты...

Ему хочется выть. Ему хочется дикости, хочется нежности, хочется крови. У него неплохие задатки маньяка-убийцы. Вы устали от жалоб? Валите отсюда. Впереди нет ничего кроме тоски, отчаяния и улыбок сквозь слёзы. Повседневная жизнь - это трагедия, бред лишенных воображения. Ему бы крылья, чтобы взмыть, когти, чтобы рвать, хладнокровие, чтобы вселять беспокойство. Отсутствие зависти, чтобы выживать. Он запрограммирован на вечную жизнь, на познание. Но как придать мечтам размах? Как оттолкнуть их с мёртвой точки в бесконечность? Как подавить инстинкт и двинуться прочь?

Стать бы птицей, лишённой забот и разума.

После ночных интернетных бдений чувствуешь себя недочеловеком. Глаза слипаются, голова болит. Как будто пил непросыхая целую неделю. И просыпаясь лицом на изувеченной клаве, божишься, что больше никогда в жизни... Но наступает следующая ночь.

Иногда скажешь глупость, которая обижает любимого человека, а потом неожиданно соображаешь какой ты идиот, но уже поздно. И что делать? Метаться, прося прощения, или сразу совершать самоубийство? И нельзя ли и то и другое совершить одновременно? Сипуку и предсмертная записка с бездарными извинениями. Наверное, если меня не простят, зарежусь при помощи собственной катаны, не забыв попросить сестру, отправить любимое холодное оружие по адресу в подтверждение того, что оскорбление смыто кровью.

Онемевшее тело рассыпалось пеплом. На столе под пристальным взглядом монитора дотлевают страницы неначатого романа с пятном от чернил посередине. Мёртвые мысли, неожившие люди, непрожитые судьбы.

Слишком много вокруг и внутри этих образов перебродивших и исковерканных постоянной жаждой. Уже неоткуда взять новых впечатлений, свежих сил и остаётся только разлагаться в обрывке линованого листа.

На спрятанном в ящике стола клочке улыбается чужой профиль. Эти глаза бы, наверное, поняли, подсказали путь, указали в небо. Но крылья смяты и исписанными обрывками утеряны в урне.

Злой, холодный рот в постоянном оскале усмешки. Глаза цветом сходные с ночным одичавшим небом севера.

Ты бы украсил любое кладбище своей по-монашески тощей фигурой. Неподвижно застывший между надгробий с приручёнными псами Ада у твоих ног. Я всегда мечтал закутаться в твои чёрные, матовые крылья, чтобы вокруг выл ветер, а мы стояли вдвоем в коконе из молчания...

Но я и ты слишком высокомерны для таких мелочей, и потому я незаметно жмусь спиной к твоей спине. Рубашкой к твоему крылу. И заведённые назад пальцы втречают твою горячую руку, протянутую навстречу.

Я не смотрю тебя в глаза, я не вижу твоего лица, я выучил это равнодушное выражение наизусть. Но твоя отведённая назад рука скажет о том, о чём не умеют говорить губы. А моё пожатие - ответ. Я всегда у твоей спины, прикрываю тылы. Никто не прорвётся к тебе. Все враги мертвы...

Трогательно обажаю наш яхт клуб. Столько мата не слышал ни один человек за свою жизнь. А некоторые случаи вызывают ужас и дикий хохот у моих сухопутных друзей. Вот, к примеру, где в нормальной пешеходной Москве вы услышите фразу: "Тут топор не проплывал?". Про шестивесельный ял, изображающий из себя гондолу, я не говорю.
Какая самая святая вещь на воде? Нет, не спасжилет. Это громкоговоритель. В обиходе просто матюгальник. Когда ты один, весь из себя такой романтичный, запутавшийся глазами в солнечных очках, уносишься на Луче навстречу закату, добрый капитан дозорной "гондолы" всегда вернёт тебя к забытому дежурству и невымотой посуде с помощью своего друга-чревовещателя. Если ты, невыспавшийся после ночных бдений со спиртным, изображаешь труп на причале, ласковый дежурный садист завсегда приставит к твоему трепетному уху включённый в аварийном режиме матюгальник и своим "тихим шёпотом" погладит тебя по мозгам...
Однажды с матюгальником случился "несчастный" случай в следствие заговора всей команды. Взмах весла и лежащий на причале аппарат падает на дно лодки и отшибает себе филейную часть с батарейками.
Старший состав реанимировал нашего сдохшего друга на протяжение всего вечера. На следующее утро отполированный и обмотанный скотчем по самое "Небалуйся" матюгальник снова заступил на вахту...

Безумно влюблённый в водную гладь я до сих пор с едва сдерживаемым безумием вспоминаю наш школьный яхт клуб. Ровные ряды лодок на санях, ждущие своего часа. Любимый географ с рыжими усами и очками, как лупы, неизменно покуривающий трубку. Пасущиеся на асфальте даже не могут представить того счастья, когда ты по уши в тине и водорослях, мокрый как облезлый котёнок, отталкиваешься от берега, подгребая швертом. В зубах зажат шкот, пальцами правой ноги ты пытаешься поймать ускользающий руль, а левую хотя бы перенести через борт.
Милые часы на берегу, когда ты вооружаешь одноместныю яхту с истинно буржуйским названием "Луч", пытаясь воткнуть пятиметровую мачту в небольшое углубление на носу, а потом снова разоружаешь её. И по новой. Вяжешь макроме из шкотов, шкертиков, блочков и огрызочков. А потом к тебе подходит кто-то старый, за километр пропахший снобизмом, и тыкая кривым пальцем в твоё вязание, обзывает это порнографией. И ты терпишь, вдохновлённый устойчивым ветром и мягким песком под ногами.
Через год ты - уже не зелёный и беспомощный новичок - хищной чайкой носишься между кадетов и глупой детворы, сыпля ругательствами и угрозами. Доводящим тебя до бешенства мелким монстрам ты с ехидной улыбкой показываешь на корыта ослепительного оранжевого цвета, когда-то черпавшие низкими бортами воду этого богом забытого водохранилища.
-Те, кто будет вязать такую порнографию, - орёшь ты, потрясая мотком синих верёвок - Будут ходить на "Оптимисте", - рыжые корыта улыбаются своими пробоинами. - Вы хоть представляете, что вы будете делать с этим в шторм?! - глупые человеческие детёныши с ужасом облизывают тебя глазами. А ты стоишь грозный, как морской чёрт, и шипишь сквозь зубы. - Когда вам на воде придётся разоружать "Луч", и вы распластавшись раком по палубе, попробуете это развязать, мне будет очень весело. Я принесу с собой камеру, а запись потом отправлю в магазин для озабоченных. Потому что это будет даже не лёгкая эротика! Это будет порнография!

Я осторожно открыл дверь в твою комнату. Тебя не было. Только смятая подушка с ощущением сонного дыхания на ней, откинутое одеяло в том месте, где ты обычно сворачиваешься в клубок. В ванной ещё не разбуженным сознанием я наткнулся на твоё колечко. Детское и нелепое, но чем-то неуловимо напоминающее о тебе. Как будто ты оставила на память свою руку с горячими пальцами. Позже я споткнулся о неловко брошенный в коридоре кроссовок. Твои ноги. Надкушенный бутерброд на кухне заставил меня застонать от еле сдерживаемого отчаяния. След от укуса наводил на размышления о вставной челюсти. Но это уже не про тебя…

Мой взгляд похож на твой.
В нём нет ничего кроме снов и забытого счастья.

Я не могу успокоиться. Постоянно ношусь по улице, как дикий зверь, принюхиваясь к воздуху. Пыль, мокрый асфальт, азон... Пытаюсь что-то вспомнить. Что-то из прошлой жизни, нежное и пробирающее до костей. Закрываю глаза, чтобы утонуть в этом ощущении. Я бы порадовался острой боли, направляющей по истинному пути. Но вокруг всё тихо и почти миролюбиво.
Прохожие пугаются ясного, пристального взгляда, скользящего по незнакомым лицам. Такой взгляд бывает у мертвецов и животных. Завораживающий.

Он меня достал! Я бы скинул ему кирпич на голову, но это оскорбляет моё чувство стиля. Травмированная гордость жалобно воет из под холодильника в ритме тяжёлого металла. Выхода два, а может и больше...
Первый. Для нормальных и полунормальных: напиться, разнести пол квартиры и к утру доставать осколки битого стекла из розовых кроликов соседки. Не рассматриваю, как недостойный упоминания в летописях человечества.
Второй. Для тех, кто упал в детстве головой вниз. Изощрённое ритуальное убийство. Самое ужасное, что пока лезет в калеченную голову - это взрывчатка, привязанная к ручному голубю. Как вариация - похищение, переодевание в розовые плавки и торжественный марш через центр города. Это даже лучше.

Табличка на двери оповещает желающих, что хозяин занят гипотетическими планами мести. И если кто-то войдёт, то будет встречен фразой: "Иди ты на хуй." И попробуй после такого не уйти...

Почему ты не задохнулся в складках своего плаща? Я почти уверен, что если бы ты чаще высовывал нос наружу, твоё настроение не было бы таким убийственным и вредным для здоровья окружающих. "Ну, хоть кончик носа!" - безмолвно требую я.

-Вот прям щас. - Средний костлявый палец возмущённо топорщится из бездонного рукава. Блокнот в моих руках по-прежнему требует своего героя. Приходится внимать озорно подмигивающей с полки банке кофе и ставить чайник. Когда кипяток растворяет в себе пародию на настоящий кофе, и горький запах разносится по кухне, ты начинаешь шевелиться.

Я, как хищник, жду в кресле. Кружка по стойке смирно тактически расположена за моим плечом на подоконнике. И да, я настолько подл, чтобы не давать тебе её в руки.

-Сволочь. Определённо сволочь, - иммунетет на оскорбления приятельски похлопывает гордость по плечу, удерживая на месте.

-Кофе. Горький, чёрный, крепкий и горячий кофе. Ату его, - и ты срываешься с места в карьер, надеясь проскочить мимо меня. Не надейся, я быстрее. И вот ты уже водружён на моё место, твоя голова наконец-то показалась из-под капюшона, в руках вожделённая чашка. А у меня долгожданная натура.

Карандаш. Штрих. Мазок. Я нарисую тебе город под проливным дождём, чтобы ты поверил в его реальность. Смог пройтись по мокрой мостовой. Пощупать маленькие, едва распустившиеся листочки на блестящих ветках. Почувствовать запах озона в нарисованном воздухе.

Не веришь? Я остро вижу внутренним зрением прохожих, перепрыгивающих через лужи. Трогательных и нежных. Чувствую кончиками пальцев промокших воробьёв у фонтана. Вместе с каплями туши стряхиваю капли дождя с зонта...

Горе курящего - последняя сигарета в пачке. Недоразумение, заставляющее горько вздыхать и провожать растроенным взглядом колечки дыма от последней затяжки. Превратиться в птицу и вырваться вслед за ними через решётку окна. Потеряться в ночном небе и лунном свете. Исчезнуть, оставив только росчерк чёрных крыльев в твоих мыслях...

Бежать. Бежать за тысячи, миллионы парсек от этого постылого мира. Со мной только знакомый ветер в карманах и отстатки солнца, запутавшиеся в волосах.

Бежать. Навстречу чему-то нереальному: новым галактикам, космическим цветам и облакам цвета бешеного индиго.

Бежать. Наравне с птицами, взлетающими с водной глади в обьятия неба. Бежать так быстро, что ноги отрываются от земли и бегут по воздуху.

Бежать. Догоняя тебя, ловя воспоминания, постигая смерть.

Я закутал тебя молчанием, сплёл петлю разочарования на твоей глотке. Дыши глубже, пока можешь. Надеюсь, мы расстанемся врагами. Сможешь ли ты ненавидеть настолько яростно, насколько это мне необходимо? Не говори ничего, не порти очарование момента. Твой длинный язык уведёт нас в дебри полемики, и я не смогу выбраться оттуда, даже не отвечая на твои идиотские вопросы. Я не хочу в этом учавствовать. Не хочу смотреть в твои водянистые глаза, дышать с тобой одним воздухом, испытывать к тебе что-то кроме сожаления и равнодушия. Возненавиди меня наконец. Неужели я настолько добр, что не внушаю страха?

нежно лелеямый образ депрессии. Грубость, посшлость и цинизм в пропорции 2 к 1 с высоким сраным поэтическим слогом. Люди существуют. Лучше бы они сдохли. Или кто-нибудь приходил бы ко мне с утра и душил бы подушкой. Фиг дождёшься такого счастья. Тепло улыбнуться, сочувственно пожать плечами - это всегда пожалуйста. А придушить с утра, чтоб не мучался - это хрен. Ни за какие деньги.

Дешево и сердито обходимся собственными средствами.

Только для тебя.
Нежно-нежно. О главном.
Я бы сел напротив, сжав в руках твои пальцы. Холодные или горячие? Я не знаю.
Смотри и улыбайся - я рядом, отпугиваю желание одиночества. Никогда больше. Не претендуя на приятное раздвоение личности, просто дыханием согревая твои пальцы.
Это моё заветное желание, недосмотренный сон, ласковое обьятие. Чтобы понял только ты.
Я прилетел бы птицей, вороном, к твоему ждущему нараспашку окну. Не забудь открыть его для меня, чтобы я не заблудился в темноте, чтобы обязательно прилетел на приглашение твоих глаз. Между нами не расстояние - вздох, телефонный гудок, ласковое постукивание клавиш.
Почти любовь.
Улыбайся мне, солнце.

Кровь прикипела к разбитому фарфоровому кукольному личику. Когда-то трогательный плюшевый медведь теперь печально взирал на тьму перед собой белыми нитками, оставшимися от глаз-пуговец. Под ногами скрипело стекло из оконного витража.

Я наморщил нос. Здесь пахло сдохшими мечтами и обрывками детских снов. Несбывшееся детство тоскливо пряталось в резных тенях, отбрасываемых шкафчиком...

Мне кажется, что он разорвал себе внутренности, когда кричал в моё окно. С тех пор он ни разу не появлялся. Наверное, повзрослел, оставив позади трупики детских надежд. Взрослые никогда не мечтают так, как мечтают дети. Если для ребёнка это свобода, то для взрослого просто цель.

Я мог бы услышать его. Нежный хрустальй плач ребёнка выгнал бы меня из дома навстречу его ожиданию.

Но он не дождался. Он вырос.