Уже давно ни один российский фильм не вызывал столь колоссального интереса и яростных споров, как лента Алексея Германа по мотивам повести братьев Стругацких «Трудно быть Богом». Перед премьерой эпохальной картины, которую режиссёр создавал на протяжении почти пятнадцати лет, выстраивая её так тщательно и скрупулёзно, словно песчаную мандалу, вдова Германа и его соавтор Светлана Кармалита сделала предостережение: это кино очень необычное и — ни много ни мало — противопоказано большинству зрителей, поскольку реально может причинить вред психике. Одни называют «Трудно быть Богом» метаниями автора по лабиринтам и закоулкам своего угасающего, явно параноидального сознания, сравнивая просмотр с погружением в смрадную выгребную яму его самых отвратительных ночных кошмаров, с бессмысленным и беспощадным изнасилованием души. И всячески отговаривают друзей от ознакомления с картиной, утверждая, что в противном случае те обрекают себя на добровольную экзекуцию. Другие же настаивают на том, что выдающийся мастер создал изумительное полотно, лучшее за свою жизнь — фильм-очищение, фильм-откровение, фильм-предупреждение. Впечатлениями об этой работе поделился Леонид Ярмольник, исполнитель главной роли благородного дона Руматы.

 
— Леонид Исаакович, не секрет, что вопрос «зачем?» люди искусства не любят, ведь все ответы уже якобы по определению заложены в самом произведении. Тем не менее интерес этот вполне обоснован и закономерен: когда художник рождает произведение и представляет его на суд зрителей, они имеют право не только фантазировать, по-своему трактовать и домысливать, но и знать, какими идеями, собственно, руководствовался автор и для чего сделал то, что сделал. Вот такая прелюдия к банальному, но важному вопросу: а что же всё-таки это было? «Трудно быть Богом» — о чём этот фильм, зачем?

— Кино Германа всегда предназначалось для своей аудитории. И тут уж всё зависит от степени подготовленности зрителя к восприятию такого рода искусства. Вопрос «что это было?» — а он у многих сейчас возникает — мне кажется, не то что бы уничижителен по своей сути, но довольно бестактен. Мы ведь с вами не знаем, что через годы признают классикой. Мы можем лишь предполагать.

Людям оказана честь. Им показывают невероятное, оригинальное, очень самобытное произведение искусства. И насколько нынешние зрители с этим искусством совместимы или не совместимы, это их личное дело. Это проблема образования, мировоззрения каждого отдельно взятого человека. И мне, признаюсь, совершенно не интересен тот, кто говорит: «Ха, какая же всё это ерунда, чушь собачья!» Даже больше — такой зритель вызывает у меня чувство жалости.

Это кино особенное. Его очень трудно хвалить. Его бессмысленно ругать. Все сейчас пытаются найти свой подход к освещению этого произведения, свою точку применения темперамента. Это же такой замечательный повод! А дальше уже всё складывается в силу воспитания человека, его интеллекта, вкуса, понятий чести и достоинства. Мне очень грустно читать или слушать тех, кто по определению ничего не понимает про фильм Германа, но считает себя вправе оценивать его.

Человек должен требовательно относиться прежде всего к себе самому. А всё ли он сделал для того, чтобы понять это кино? Все ли нужные книги он прочитал, всем ли объёмом необходимой информации обладает, чтобы суметь уловить, откуда у Германа была такая боль, почему он всю свою жизнь мечтал сделать фильм именно на основе этого произведения? У меня спрашивают иногда, почему картина снята в рапиде, почему такие длинные планы, почему в таких мельчайших подробностях всё... А мне кажется, это очевидно: Герман внимательно рассматривал этих людей и эту планету.

 — Настолько внимательно, что порой даже кажется, что смакует...

— Нет. Смакует — нехорошее слово. Он не наслаждался этим. Он просто хотел сделать так, чтобы зритель посмотрел на происходящее его глазами. И подарил людям эту потрясающую возможность — всмотреться пристально. Чтобы ничего не упустить. А тот, кто надеется, что поймёт всё с первого раза, сильно заблуждается.

— Мы с коллегами долго размышляли и спорили, и сошлись на том, что Герман снял гениальную картинку из ада. Из той преисподней, из которой никогда и никуда не сбежишь, потому что она находится внутри тебя самого: если в душе хорошенько поворошить, то обнаружить её может каждый.

— Сомневаюсь, что каждый в своей будничной суете часто и всерьёз задумывается о том, что делает, куда идёт... Но если говорить совсем упрощённо, то для меня, пожалуй, это тоже ад, в котором мы все живём. А если кого-то по его, так сказать, стерильности смущает то количество дерьма, нечистот, испражнений и разнообразных физиологических нюансов, которые мы видим на экране, то это, знаете, какое-то такое неприкрытое ханжество, лукавство. Ведь все эти вещи и сегодня очевидны, просто мы начали больше пользоваться средствами гигиены, духами, косметикой. Стали больше маскироваться. Но сущность-то наша остаётся неизменной. Именно той, что изобразил Герман.

Но тем не менее кино это не про дерьмо. А если даже и про дерьмо, то про то, с которым человек веками не может справиться, не может побороть. Зло по-прежнему остаётся злом, предательство — предательством, коварство — коварством, вероломство — вероломством. Румата ведь из-за всего этого и полетел на ту далёкую планету. Было ощущение, что мир, который находится на ином витке своего развития, можно переменить, сделать более совершенным.

— «Трудно быть Богом» – триумф эстетики отвратительного. Во время просмотра тошнит физически. Кажется, будто сам вдыхаешь миазмы этого чудовищно загаженного быта. Невольно в памяти всплывают панорамы страшного, тёмного Средневековья, каким мы его знаем из учебников истории, все эти увечные и уроды с картин Босха... Вы считаете, что, талантливо показывая нечто гадкое, оголяя неприглядную суть, которая и так всем известна, действительно можно добиться положительного результата, посеять разумное, доброе, вечное?

— Некоторые мои друзья, разбирающиеся в кино много больше моего, хотя я этим живу всю свою жизнь, говорят о том, что уникальность этой картины, её неповторимость заключаются в том, что на таком языке со зрителем никто до Германа не объяснялся. Никто так не снимал. Так — чтобы подтолкнуть людей к осознанию, наконец, того, зачем мы всё-таки живём, чего хотим добиться, что стремимся переделать и каковы наши перспективы в случае, если всё и дальше пойдёт этим же путём.

Каждый волен интерпретировать это кино как пожелает. Но в любом случае оно гораздо круче, чем любой Босх. Всё-таки это филигранная, безупречная и именно живая картинка. А все эти параллели люди стали придумывать себе сейчас лишь для того, чтобы сориентироваться в том, что же такое они смотрят. Потому что ничего подобного раньше не видели. Конечно, «Трудно быть богом» напоминает и Босха, и Брейгеля. Это первое, что приходит на ум. Но задачи навеять зрителю подобные ассоциации у Германа, разумеется, не было.

У него была иная миссия. Простейшая. Он на самом деле снимал кино про любовь. Только не в том, скажем так, прикладном, утилитарном смысле как любовь между мужчиной и женщиной, а про способность человека любить вообще как таковую. Способность любить всё вокруг. Любить людей, уважать их, заботиться о них, помогать им, рисковать своей жизнью ради них.

— Это и есть чёткий ответ на вопрос «зачем?», с которого мы начали беседу.

— Да. Фильм Германа вот об этой глобальной любви. Несмотря на все «миазмы». Каким бы парадоксальным это кому-то ни показалось.

— Представляя картину на предпремьерном показе, вы сказали, что «Трудно быть Богом» удивительным образом отзеркаливает происходящее в мире сегодня. Вспомнили и про Майдан. Наверное, такова участь всех значимых работ больших художников – они всегда появляются «вовремя». Так?

– Я вам даже вот что скажу: если бы это кино вышло лет на десять раньше, то не исключено, что чего-то страшного из того, что мы сейчас видим по телевизору, не случилось бы вовсе. Но при том условии, конечно, что мы внимательно отнеслись бы к тем посланиям, которые нам отправляли умные люди. В истории часто бывало, что политики не справлялись с тем, с чем справлялись художники. Просто к пониманию этого приходишь не сразу, а со временем.

— Вы, конечно, знаете, сколько упрёков сыплется в адрес фильма со стороны поклонников Стругацких. Многие считают, что он не имеет ничего общего с литературным первоисточником.

— Кино действительно сильно отличается от книги. Акценты расставлены по-другому. Минуло больше полувека с того времени, как братья написали эту вещь. Тогда были свои условия жизни, иные законы прохождения книгой своего непростого пути к читателю. Цель, которую преследовал Герман, быть может, преследовали и Стругацкие. Но обнажил её он. Так что это его, только его трактовка. Герман снял всю шелуху, все те наносные декоративные штуки, которые делали произведение Стругацких этакой безобидной приключенческой фантастической книжкой. Он же представил всё совершенно в новом ракурсе. Выявил то, что у Стругацких было в отступлениях, в размышлениях героя, между строк...

Но в своей сути разницы между тем, что происходит на экране во времена условного Средневековья и в книге, и в наши дни, нет никакой. Потому что и сегодня живут всё те же пампы, рэбы и руматы. Существует неизменное, непоколебимое равновесие добра и зла. Человечество, каким всегда было, таким и осталось. Но периодически появляются вот эти странные люди — руматы, которые стремятся переделать общество, изменить вектор человеческих отношений, выстроить другую систему ценностей. И, несмотря на то что они в итоге терпят неудачу, борьба румат за иную жизнь продолжается. Наш мир уже давно бы прекратил своё существование, если бы не они.

— А некоторые говорят даже, что Герман и название книги Стругацких не имел права присваивать своему фильму...

— Интересно. Но ведь это кино как раз про то, что трудно быть Богом. К слову, я настаивал на этом названии больше всех, наверное. Ещё при жизни Алексея Юрьевича. Получается, я победил в нашем с ним многолетнем споре и убедил в том, что это самое лучшее, самое точное, самое ёмкое название для этой истории.

Да, конечно, «Хроника Арканарской резни» — очень подходящее наименование для картины, ведь германовское кино вышло почти что документальным. Весьма подходило и первое название, по-своему элегантное, «Что сказал табачник с Табачной улицы». Но потерять название «Трудно быть богом» — быть может, одно из самых удивительных названий в мировой литературе, было бы непростительно и глупо.

И всё же Герман действительно склонялся к тому, чтобы переименовать фильм. А причина этого крылась в том, что всё, к чему он прикасался в своём творчестве, становилось его. Не чьё-то, а только его, понимаете? Он был собственник. Все художники таковы. И для меня в этом нет ничего странного. Абсолютно. 

— Как сами Стругацкие отнеслись к намерению Германа снять фильм по их повести?

— С большим уважением. Все переговоры вёл в основном Борис, но оба брата понимали, что Алексей Юрьевич Герман — это тот режиссёр, которому можно довериться и разрешить всё. Потому что он тоже великий мастер.

— Есть ли у вас соображения, почему Алексей Юрьевич выбрал на главную роль именно вас?

— Да не знаю я. Честно, не знаю. Я много раз говорил об этом в интервью. Ну, ошибся он, ошибся, наверное! В этой связи анекдот мне сейчас вспомнился. Вы простите, пожалуйста, он, конечно, совершенно неприличный, но расскажу – так, посмеяться просто. Девушку Машеньку спрашивают, как же ты, мол, умница да раскрасавица такая, и медицинский институт окончила, и юридический с красным дипломом, а стала вдруг проституткой? Не знаю я, отвечает она, повезло, наверное. Гениально!

— И всё же, как создавался тот образ Руматы, который мы увидели на экране?

— Герман чётко и последовательно делал со мной то, что хотел сделать. Очень часто у нас возникали разногласия. Я достаточно долго, года два-три, привыкал к его стилистике. У меня ушло много времени на то, чтобы принять то, чего хочет он. Ведь, поймите такую вещь, все артисты всегда стремятся привнести в роль некую особую пронзительность, свойственную лишь им, даже вычурность, свой собственный пафос... Мы ищем пути для того, чтобы сделать всё поярче, поэффектнее... Это неизбежно, мы так устроены. А Герман всё это приглушал.

— За годы съёмок ваше восприятие своего персонажа наверняка менялось, как и вы сами...

— В любом случае кино уже снято, оно уже есть. И никакие слова не сделают его ни лучше, ни хуже. Его просто нужно смотреть. Считай, четверть моей жизни была отдана этой работе. Я получил бесценный профессиональный и жизненный опыт. И счастлив, что всё это произошло со мной.

Конечно, пережитое во время съёмок «Трудно быть Богом», произвело во мне важную перемену. И определённым образом влияет на то, как я работаю сегодня. Но у меня есть и другие замечательные картины, которыми я искренне горжусь. Меня меняли все режиссёры, у которых я снимался. До Германа у меня их было немало, человек сто. Все эти люди тоже формировали своего Ярмольника. Возможно, Герман просто был в этом чуть тщательнее, чуть принципиальнее, чуть жёстче. И с годами, кстати, мне это нравилось всё больше. В театральном институте артиста учат играть. А Герман учил меня, как не играть. Вот и вся разница.

— Не могу отделаться от ощущения, что в фильме, несмотря на его трагизм и подавляющую безысходность, нашлось место некоему фарсу и насмешке. Над чем, по-вашему, Герман смеялся?

— Если посмотреть в таком разрезе, тогда, пожалуй, он высмеивал... Нет, скорее глумился над всеми теми самонадеянными слепцами, которые уверены в своей силе и правоте, в безнаказанности своего желания обмануть всех остальных и сделать что-то мерзкое. Он хотел показать, что всё равно это невозможно. И никогда у них этого не получится. Всё тайное однажды станет явным. Любая подлость, любое коварство, любое предательство.

Ведь все мы от чего, по-вашему, страдаем в этой жизни? От того, что только потом, по прошествии лет, начинаем осознавать, что натворили, что вот это было не так, а то было несправедливо и нечестно... И Герман, думаю, сделал попытку встряхнуть всех, включая сволочей и мразей. Хотел дать им понять, что если вдруг у них, здесь и сейчас, есть хотя бы крошечный шанс стать другими, измениться, пусть попробуют. Потому что другого шанса уже точно не будет.

— Думаете, «сволочи и мрази» посмотрят это кино?

— А сволочи и мрази бывают закамуфлированные. Днём притворяются, что они белые и пушистые, а по ночам им снятся кошмары.

Никто не должен создавать себе иллюзию того, что лично ты выше обстоятельств, что ты не пронумерован и не посчитан. Ощущение того, что колодки с порядковым номером на тебе нет в буквальном смысле — ложное. Она всё равно есть. И состоит из целого ряда специфических несправедливостей по отношению к тебе как к человеку, к конкретной личности. Далеко не всем воздаётся по его труду, по его заслугам, да и просто по его человеческому достоинству. 

— Правду ли рассказывают, что съёмки затягивались в том числе и потому, что Ярмольник сбривал бороду, а Герман категорически не желал клеить вам искусственную, поскольку всё должно было быть максимально натурально и естественно?

— Какая ерунда! Съёмки останавливались, только если мы не могли продолжать работать по каким-либо техническим причинам, декорации достраивали или же деньги попросту заканчивались. А иногда процесс стопорился из-за того, что мы очень ссорились. Почти дрались. Вот это было. Герман даже на моё место дублёра искал в Европе, но не нашёл. Так что за пятнадцать лет всякое случалось, но борода — это уж совсем какие-то смешные глупости.

— После всего что было, что вы вместе с Алексеем Германом пережили на съёмочной площадке и за её пределами, остались ли у вас самого вопросы к нему?

— Уже никаких. Нет, теперь никаких...

Беседовала Мария ДУБИНСКАЯ,

«Эхо планеты», Москва

     Мария и Дмитрий Дубинские

via