Тридцатилетняя Инна Васильевна Полякова, дебелая девица со светло-рыжей шевелюрой носила смешные круглые очки, из-за небольшой близорукости, да ещё и была левшой. А найти работу левше не легко, так как все станки, швейные машины, музыкальные и не только, инструменты сделаны под правую руку. Ножницы же и прочие инструменты, изготовленные специально для левшей, стоят гораздо дороже, чем обычные, что Инна считала несправедливостью и дискриминацией.

Более невезучего человека, чем бедная Инна, трудно было себе представить. Острая боль в зубе настигала её в самые неподходящие моменты её жизни, на свиданиях, например. Голуби выпускали с провода ей на голову белую каплю, а когда она была в гостях, то кошки драли её новые колготки или гадили ей в туфли. У неё дважды воровали всю зарплату, то сорвав сумку, то просто порезав сумку бритвой в автобусе. Она вляпывалась в жвачку в новой юбке и травилась пирожками. Конечно, и в личной жизни у неё были сплошные неудачи. То она с шумом выпустит газы при ухажёре и от стыда сбежит, то лопнет резинка, и упадёт на пол её розовая, кружевная нижняя юбка, а то и трусики. Или сама она что-нибудь брякнет, не подумав…

Личная жизнь Инны Васильевны не заладилась, и в тридцать лет она была не замужем и без профессии. Поэтому просидела, как обычно, в одиночестве и далеко от дома, так называемый, «миллениум», как в последнее время делала каждые новогодние праздники. Загодя бронировала номер в гостинице какого-нибудь каждый раз нового городишки, покупала всякую снедь – большую бутылку кока-колы, копчёную курицу, фрукты, готовые салаты, бутылочку горячительного и в этом номере гостиницы проводила новогоднюю ночь и несколько дней, спустя. Гуляла по городу и окрестностям, заходила в местный краеведческий музей или церковь. Она не хотела сидеть у телевизора дома, с родителями, так как скрывала ото всех своё одиночество. Ей было неприятно справлять Новый год без кавалера, да ещё и при свидетелях. И мать делала вид, что верит в то, что у дочери есть какой-то поклонник-полярник, геолог или капитан дальнего плавания. В очередном городке Инна накупала всякой всячины и дарила всё это родителям, дескать, друг откуда-то привёз…

Не преуспевшая в жизни, не получившая хорошего образования и не одарённая талантами, Инна Васильевна долго не могла найти работу. Были открытые вакансии на низкооплачиваемые и ломовые работы, на хорошее же место устроиться ей всё никак не удавалось, поэтому она и согласилась с тем, чтобы мать устроила её к своему двоюродному брату, руководителю курсов иконописи и народных промыслов, трудиться в этом семейном бизнесе.

На эту работу Инна собиралась выйти после окончания новогодних праздников. Дядюшку звали Валерием Харитоновичем. Фамилия его была Сикачёв. Он был главой «клана» Сикачёвых-Климовых (с роднёй его супруги), а прозвище его было Дед или Дедушка из-за седой окладистой бороды, хотя и «Деду» было тогда лет сорок пять-пятьдесят, но благородные седины и привычка брюзжать по-стариковски сильно его старили. Всё ему было не то и не так. И музыка по радио звучит «отвратительная, петь не умеют, голосов нет, вот в наше время!..», и «ветчина не такая, как раньше, бублики не те, рогалики, калачи исчезли, да и шоколадное масло не то!..» Он во времена СССР был школьным учителем рисования и черчения, слабым художником, а теперь стал иконописцем-любителем, раскрутившим сомнительный семейный бизнес, о коем речь пойдёт далее.

В отличии от семьи Поляковых, «московских муравьёв», Климовы и Сикачёвы были москвичами в первом поколении. Климовы приехали из Мурманска, а детство Валерия Харитоновича прошло в деревне. Они держали скотину, и этот деловой дядюшка любил рассказывать о своём «босоногом детстве», о бабушке своей, о корове, о том, как вели они корову, которая очень хотела пить, и, опасаясь того, что она упадёт, попросили воды у проезжего с бочкой, но тот отказал. Они начали умолять его: «Ради Бога! У нас корова упадёт! Как нам тогда поднять её?!», а тот, всё равно, ничего им не дал. И тогда бабушка маленького Валеры встала на колени и сказала: «Господи, прости его!»

Но мальчик вырос и христианское воспитание бабушки осталось только в его воспоминаниях. Далее его воспитывала жизнь и среда. Из деревни он сбежал, как только получил паспорт. В Москве жили его бездетные дальние родственники. У них он и поселился. Те устроили его в хорошую школу, а затем – в педагогический институт, после чего его распределили в школу на самой дальней окраине Москвы, сразу на три ставки – учитель ИЗО и черчения, а также, художник-оформитель и руководитель изостудии при школе, да ещё и классное руководство на него повесили. Чтобы добираться до этой школы, надо было ехать в электропоезде, а затем по доскам, положенным на грязь и лужи, мимо бесконечных строек, идти в резиновых сапогах пешком. Но район постепенно застраивался и в 1980-х уже не выглядел сплошной стройкой, хотя и однообразные светлые (серые, белые, желтоватые) дома-коробки наводили непроходимую тоску. Незаметно пролетело брежневское затишье, Валерий Харитонович к тому времени давно женился, выросли дети, умер Брежнев, затем и Андропов вместе с его дисциплинарными облавами в банях да кинотеатрах, следом за ним – Черненко со своей бредовой школьной реформой, потом сместили Горбачёва вместе с его «ускорением», «хозрасчётом», «перестройкой», «демократизацией», «гласностью», «народным контролем» и антиалкогольной компанией. И вот, рухнул-таки великий, могучий Советский Союз. Жизнь стала гораздо более интересной, кто бы что ни говорил. Но для взрослых людей это неспокойное время стало тяжелейшим испытанием. В девяностые годы зарплата школьного учителя была такой, что ноги протянешь, а картины слабого художника Сикачёва, окончившего педагогический вуз, большим успехом на рынке не пользовались. И тогда он хорошенько подумал, после чего нашёл свою «золотую жилу» и всерьёз увлёкся иконописью, начал это сложное ремесло осваивать, а кроме этого учиться ещё и народным промыслам, и всё это урывками то там, то сям, в основном, по книжкам, которые брал в библиотеках и ксерокопировал, и вскоре начал эти свои бездарные иконы продавать иностранцам в Измайлово, а заодно – хлебные доски, расписанные под Хохлому и Городец, что стало хорошим подспорьем в жизни его семьи, но очень уж большого дохода это, всё же, не приносило, поэтому Валерий Харитонович решил учить других тому, чему сам недавно научился, и вот тут-то дело пошло. Профессиональный педагог быстро раскрутил свой бизнес, втянув туда всю свою семью. Сын его вёл школу резьбы по дереву – шкатулки всякие учил делать, красавчик Павел, племянник жены учил хохломе, сам Дед, якобы, «учил» бедолаг иконописи, а его супруга – городецкой росписи по дереву.

И вот, московская родня, ветвь Поляковых попросила его взять на работу вялую, тихую, апатичную Инну Васильевну. Он сначала не соглашался, так как Инна не была слишком уж ближней родственницей, а «седьмая вода на киселе», как он выражался. Поскольку она не умела ни рисовать, ни преподавать, а все места были заняты, её пристроить было некуда. Однако, вовремя освободилось место кассира. Сначала на кассе сидела тёща г-на Сикачёва, но она была уже старая, стала болеть и хуже справляться. Как только она уволилась, Валерий Харитонович позвонил родственникам, и забастовавшую тёщу заменила Инна. Девушку посадили за столик у входных дверей собирать деньги с учащихся на этих, так называемых, «курсах иконописи и народных промыслов». От дверей дуло, и девушка постоянно простужалась. Поэтому она стала накидывать на плечи тёплое пальто на ватине, а его капюшон опускала на голову сначала от сквозняка, а потом – от стыда.

 «Курсы» Валерия Харитоновича, на самом деле, ничему людей не учили и были настоящим лохотроном, то есть, очередным средством по отъёму денег у населения. Действовали Сикачёвы-Климовы по простой схеме. Арендовав классы в общеобразовательной школе, на Соколиной горе, они регулярно вывешивали и публиковали в газетах вакансий объявления о том, что, якобы, открыта вакансия на комбинате иконописи и народных промыслов. «Требуется иконописец (живописец по росписи деревянной посуды, хлебных досок, ложек, лаковых шкатулок или резчик по дереву) на комбинат…», например, или «требуется палешанин на комбинат…», а также, художник по росписи городецких досок или Федоскинских шкатулок (профессии разнились), и указывался адрес вот этой общеобразовательной школы. Конечно же, сразу прибегали, полные надежд, разномастные художнички, которых не смущало то, что вместо комбината, почему-то, какая-то левая школа. Они мечтали получить интересную работу по специальности, в хорошем месте, за хорошие деньги, и поэтому лишних вопросов не задавали. А зря. Среди этих бедолаг было много людей инфантильных, с расстройствами психики, выдававших желаемое за действительное, а также, хронических домохозяек, желавших иметь не только дополнительный заработок на дому, но и победу над скукой из-за домашней рутины. Им хотелось не только профессионального развития, но и общения. Люди такого сорта любят учиться и постоянно занимаются то английским языком, то актёрским мастерством, то вяжут, то танцуют… Встречались и живописцы-станковисты, графики и других секций члены МСХ, но либо пьющие, либо неудачники. Как правило, все эти, перечисленные выше, безработные люди заявленными профессиями не владели и приходили с подобием каких-нибудь икон или хлебных досок, сделанными не по технологии, как говорят, «на коленке» к этому самому собеседованию. И конечно же, Валерий Харитонович, тот ещё «энергетический вампир», тут же восклицал: «Ой, мама рОдная! (его любимая присказка с ударением на «О») Что же это такое?! Да здесь же всё не правильно! Это же просто кошмар! Чудовищное уродство!! Ну нет, сударыня (сударь)! На работу я Вас такого (такую), с такими дилетантскими поделками взять не могу! И никто Вас не возьмёт! Вы совершенно ничего не умеете. Сначала пройдите наши курсы месяц-два-три…, а дальше всё зависит от результатов Вашего обучения…» Гораздо реже приходили профессионалы или те, которые этому когда-то и где-то обучались. Они тоже приносили свои работы, но и в них придирчивый Валерий Харитонович обязательно находил ряд несовершенств и тоже нещадно браковал их. И бедный человек, обескураженный столь низкой оценкой своих вполне профессиональных работ, шёл на эти курсы, надеясь на то, что его после них возьмут-таки на комбинат или надомником, чтобы регулярно продавать их изделия в Измайлово, на ВДНХ и прочих точках. И даже если кто-нибудь хитрый приносил не свою работу, а купленную где-то или даже старинную хохломскую доску или ложку, ушлый Дедушка критиковал и это, говоря: «Не дурно, не дурно. Вполне… Ну, над кое-чем придётся поработать. Месяцок-полтора Вам не помешает подучиться за полцены, и тогда работать на комбинате Вы сможете. Примем с распростёртыми объятиями!» И если этот хитрец не уходил, а оставался, то на курсах сразу становилось видно то, что он умеет, и вскоре он стал платить полную сумму из месяца в месяц.

Продавали-то Сикачёвы и Климовы только свои работы, членов своей семьи или самых близких родственников. Реализовывать же работы людей «с улицы» они не спешили. Им не нужны были конкуренты на рынке, поскольку понятно то, что это им не выгодно, так как жили они именно этими фиктивными «курсами», на коих научиться было совершенно невозможно, и Валерий Харитонович всё ругал и ругал работы учащихся: «Что это за ужас?! Издевательство какое-то! Нет! Это даже оскорбление! Можно сказать, плевок в лицо и в душу!!!» - возмущался Дед и заявлял им, что пока ещё думать о продажах рано. «Да кто вам сказал-то, что будет легко?!!! Иконопись – дело серьёзное! Старайтесь, работайте, учитесь лучше, набирайтесь опыта, и всё получится! Я в вас верю!» - говорил он, и бедные ученики продолжали обучение, так как, вложив в это столько денег, бросать было жалко, и они всё трудились и трудились, продолжая кормить, по сути, мошенников, вроде МММ, финансовой пирамиды, созданной сумасшедшим Мавроди, вбухивая в это «обучение» всё больше и больше денег. Стоило, надо сказать, это совсем не дёшево, а время-то шло! И бедный безработный вместо того, чтобы зарабатывать, платил ежемесячно эти очень большие деньги за совершенно бесполезные занятия, тратя все свои сбережения или взяв большой кредит. Впрочем, большинство-то из них устраивались на какую-нибудь работу, лишь бы зарабатывать, а их мечты о комфортной, интересной, творческой работе так и оставались мечтами. Некоторые думали совмещать ремесло со службой, но у них тоже не получалось. В выигрыше были лишь неплохо обеспеченные пенсионеры, которые не претендовали ни на что, а устраивались на эти курсы из-за того же, что и домохозяйки - общения. Пожилые люди и женщины любят поболтать. Совестливая Инна, в конце концов, узнавшая эту «кухню» изнутри, стеснялась смотреть в глаза всем этим молодым и старым людям. Её голова была постоянно опущена к деньгам, квитанциям и чекам. Поднимала она глаза крайне редко.

Занятия на этих, с позволения сказать, «курсах» иконописи, Палеха, Городца и т.п. проходили во внеурочное время - когда в школе не было учащихся. Вечерами два раза в неделю по два часа или по воскресениям четыре часа – как кому удобно. Поскольку занятия проходили в обыкновенном школьном классе за «партами», было невозможно изучать технологию на практике. И этому там не учили, а диктовали в тетрадку, чтобы бедолаги экспериментировали у себя на дому.

Дома у них ничего не получалось по технологии. Грунт трескался, краски жухли, впитываясь в левкас, яичная эмульсия и растёртые на ней, пигменты мгновенно тухли, лак давал пузыри и ложился неровно. Инна подозревала то, что её троюродный дядя, его супруга, их сын и красивый племянник жены г-на Сикачёва, специально диктуют так, чтобы у людей ничего не получалось. Они, вероятно, намеренно не выдавали всех секретов. Например, чтобы пигменты, растёртые на яичной эмульсии дольше стояли в холодильнике и не портились, нужен антисептик, а чтоб не трескался грунт, нужен пластификатор. Кроме того, вместо хлопчатой паволоки удобнее использовать марлю, вместо мездрового клея лучше использовать фото-желатин, а вместо мела, который надо было просеивать – гипс, а то и вовсе - зубной порошок, что в те годы ещё был в продаже. Но обо всех этих профессиональных хитростях ученикам сказано не было, как и о прочих тонкостях этой нелёгкой профессии. А хитрый Дедушка вместо современных книг (например, монахини Иулиании, в миру М. Соколовой) подсовывал им Ерминию, где совершенно ничего непонятно или ещё какой-нибудь старинный манускрипт, где всё измеряется в каких-нибудь унциях. И незадачливые ученики-соискатели жаловались на то, что у них ничего не выходит. Инна не раз видела, как эти несчастные безработные художники, обычно, женщины, плакали от отчаяния. Обстановка была гнетущая, особенно, зимой. Ей было жалко этих, в основном, девушек или одиноких женщин, бедно одетых, голодных и с задолженностями по коммунальным платежам, но она должна была просто собирать с них деньги и выдавать чеки.

Одну девушку Инна особенно запомнила, так как у неё была характерная внешность. Похоже, она была горбуньей и, похоже, не вполне нормальной. Маленькая, тощенькая, с дурацкими косичками и с беспокойными чёрными глазами. Пальцы её длинных, тощих рук гнулись во все стороны, причём, каждый – в свою. Так называемые, «распальцовщики» 1990-х «отдыхают, нервно курят у сортира». Вскоре деньги у неё закончились, эта девушка ушла с курсов, и случайно попалась на глаза Инне, когда стояла на станции метро и просила милостынь, спрятав лицо за картонкой, на которой по единому трафарету синим маркером было написано: «Помогите на хлеб» или что-то там ещё. Одни глаза её чёрные, испуганные были видны. Она устроилась профессиональной нищей. И больше Инна уже её не встречала. Рисковая «профессия». Людям ноги отрезают, чтобы их было жальче, и им больше подавали…

Впрочем, вернёмся к этим горе-«курсам», чуть, было, не сломавшим Инне Васильевне жизнь. Прошло два года, как Инна работала там на кассе. Как уже было сказано, Валерий Харитонович, его супруга и состоявшие в близком родстве с ними, жили именно этими курсами. Иконы, шкатулки и хлебные доски они продавали только свои, и крайне редко бывало такое, что кто-нибудь из наиболее упёртых учеников смог выучиться на этих, с позволения сказать, курсах, чтобы у них получались товарные вещи. Обычно же, продать изделие через эту контору было невозможно. Валерий Харитонович обязательно находил в изделиях какой-нибудь изъян и начиналось: «Ой, мама рОдная! Это просто позорная вещь! Кошмар! Я даже не могу на это смотреть!!!»

Инне платили скромную зарплату. Получка эта была ненамного больше той суммы, которую брали в месяц с одного ученика. Так что, посадив Инну на кассу, они ничего не теряли, так как в нескольких классах сидело по тридцать человек, которые тщетно пытались овладеть профессией, рисуя гуашью по бумаге, бесконечно отрабатывая мазки-лепесточки-цветочки-листочки-ягодки, деревца, домики и птиц…

В жизни Инны ничего не менялось, и её жестокая подруга-правдолюб подзуживала: «Так всю жизнь можно просидеть! Лет-то тебе вон, сколько! Делай же что-нибудь! Приведи для начала себя в порядок! Ты же почти толстая, а становишься жирной! Задница-то у тебя вон, какая! А как ты одета! Это же ужас!» и огорчённая Инна послушалась. Она села на драконовскую диету, стала ходить в тренажёрный зал и на шейпинг, сменила оправу очков, а позже стала носить линзы, и причёску сделала более эффектную, изводя на неё каждый раз чуть ли по половине баллончика лака, стала носить яркие блузки и делась броский макияж.

И вот, племянник супруги Дедушки, очень симпатичный молодой человек по имени Павел, стал оказывать Инне знаки внимания, и та сразу поплыла. Это был её последний шанс выйти замуж и родить. Она напряглась изо всех сил, собрав всю свою энергию и мысли в кулак, чтобы своей рассеянностью и невоздержанностью на язык всё не испортить, и находилась в напряжении весь конфетно-букетный период. Они ходили в кафе, гуляли в парке, а вскоре этот добрый молодец вместо предложения руки и сердца, стал пытаться уложить её в койку. Она сопротивлялась, но вскоре сдалась, так как увидела то, что после очередного её отказа, он, пока ещё только шутя, флиртует с одной из девушек на работе. И тогда она испугалась того, что теряет его и отдалась ему, перелопатив сначала уйму книг и статей по технике секса по совету всё той же подруги. Вскоре Инна перебралась в крошечную квартирку-однушку Павла в пятиэтажке и стала жить с ним, но замуж он её всё никак не звал, и спокойно ей пользовался под девизом: «Надо пожить вместе, притереться, проверить чувства и совместимость…». Проверка на совместимость продлилась года два, а предложение руки и сердца всё не поступало, несмотря на красноречивые намёки девушки. Она даже несколько раз намекнула на замужество, но тот никак не прореагировал, «забывала» на журнальном столике каталог салона для новобрачных, где на месте лица манекенщицы в свадебном платье было наклеено её лицо, вырезанное из фотографии. Или она не удержится и купит крошечные ботиночки для малыша, о котором мечтала, или детский комбинезон.

Она продолжала изо всех сил «показывать» Павлу «красивый секс», «мастерское поварское искусство», умение гладить, стирать, вести дом, эффектно выглядеть, виртуозно экономить, а про себя думала: «Ещё немного, и я не выдержу этого напряжения! Боже мой! Как же мне тяжело!..» Она ни разу не показалась сожителю в домашних тапках, штанах и футболке, в маске для кожи лица, и даже спать ложилась при макияже! Она ждала, когда забеременеет, но, как назло, когда было очень надо, беременность не наступала, хотя Инна и регулярно прокалывала булавкой презервативы. Похоже, парень перестраховывался, покупал свои презервативы и держал их в недоступном для Инны, месте. В конце концов, девушка решила ему солгать про беременность, а потом, если не получится забеременеть по-настоящему, то про выкидыш. Но парню этому было пальца в рот не клади. Ушлый типок. Его не устроили фотографии УЗИ, которые она взяла у подруги на прокат. Попросил справку с её фамилией, именем, отчеством, годом рождения, чего Инна достать не смогла, и чуть не поимела неприятностей из-за попытки дать гинекологу взятку за липовую справку. Врач её пожалела, и бучу устраивать не стала. Сказала ей, чтобы не связывалась с этим человеком и, пока не поздно, искала другой вариант. Девушка ушла ни с чем и солгала про выкидыш, так и не добившись своего.

Между тем, семья, а, точнее, клан Сикачёвых-Климовых-Поляковых давно уже косо смотрели на эти отношения и со дня на день собирались вмешаться. С одной стороны, это могло бы помочь Инне женить на себе этого парня, но она давно уже была обижена на всех своих родственников. Особенно сильно невзлюбила она Дедушку, который был крайне тяжёлым, а иногда и невозможным, невыносимым человеком. Он искал для племянника супруги невесту из богатой семьи, а не дочь скромных бюджетников, не умевших делать деньги.

И бедная Инна изо всех сил продолжала доказывать своему сожителю то, что она годится для брака, и он не пожалеет о том, что взял её замуж. Он же кормил её бесконечными завтраками и со дня на день собирался с ней расстаться по-хорошему, дав ей хорошие отступные. Имея других девушек, он стал пренебрегать сожительницей, а держал её у себя только из-за того, что она вела хозяйство – готовила, обстирывала его и оказывала ему прочие услуги по быту. Инна Васильевна и не заметила того, что стала у этого противного Павла бесплатной домработницей, кухаркой и прачкой «в одном флаконе».

И вот, однажды, придя домой не вовремя, Инна застукала его в их постели с девицей. Точнее, войдя в крошечную прихожую, она увидела женские трусы на полу и услышала звуки секса. Она тихонько заглянула в дверную щёлочку, надеясь на то, что это не её «жених», а кто-то другой, попросил квартиру на время, чтоб не платить за гостиницу. Но это был именно Павел. Извивался и стонал от удовольствия так, как никогда не стонал с ней, а на нём прыгала тощая девица лет двадцати или даже меньше. Инна, которая почувствовала себя так, как будто бы по ней проехал трактор, вышла из квартиры так же незаметно, как и вошла.

Не в силах идти сейчас по улице и сдержать рыдания, бедная девушка поднялась на этаж выше, села на ступеньки лестничной клетки и разревелась. А, выплакавшись, пошла домой, где жили родители, так как отдельного жилья у неё не было, лежать в ванне и продолжать плакать, а потом плакать в постели. Инна какое-то время болела от потрясения, договорившись, что на работу не пойдёт, и на кассе перед занятиями посидела супруга Дедушки. Мать стала пытать дочурку, почему у той депрессия, но Инна ничего не рассказала. Она постаралась, было, забыть тот случай с девицей, несмотря на боль, которую ей причинили. Она очень хотела замуж, а действовала так же, как ученики Дедушки – столько времени и денег потратила на этот «проект», поэтому жалко уходить ни с чем. И она ждала.

И вот, в один далеко не прекрасный вечер, Павел пригласил Инну Васильевну в ресторан. Бедная Инна всё утро провела в салоне, оставив там все деньги, которые у неё были. Она была уверена в том, что он сейчас будет делать ей предложение руки и сердца, но она заблуждалась. Сожитель пригласил ей в ресторан не для этого, а потому, что ему нужно было сказать ей то, что он давно хотел, среди большого скопления народа, чтобы та не устраивала сцен. Интеллигентная барышня никогда не поскандалит на людях.

И вот, она вошла, нарядная, как на свадьбу, неся себя, как хрустальный бокал, осторожно ступая в туфлях на высоченной шпильке. А теперь она сидит за столиком в ресторане, очень волнуется, но, при этом с любопытством разглядывает всё вокруг, и людей тоже. Она здесь впервые. Да и в ресторанах-то она почти не бывала. И вот, коварный Павел подарил ей букет белых роз и скромное колечко. «Не хорошо, что розы белые, - машинально подумала Инна, - надо бы красные что ли… не разбирается он, похоже, в языке цветов…» Но нет. Он прекрасно разбирался в языке цветов...

Оказалось, что этот ужин был прощальным.

- Нам надо расстаться! - сказал он.

- Расста… А? Расстацсь… Ах?» - только и могла Инна невнятно пропищать сдавленным голосом, а про себя подумала: «Господи! Я сейчас с ума сойду! Я этого не вынесу!.. Да ещё лицо держать… люди же смотрят…»

Ещё бы! Ведь этот негодяй того и добивался – уйти без скандала и тяжёлых сцен. Чтоб Инну видело, как можно больше людей, и она не кричала и не рыдала. Да ещё и он посмел прокомментировать:

- Что-то ты аж побледнела, и сама не своя! Ладно, успокойся, найдёшь кого-нибудь себе под стать… - положил деньги, встал и ушёл.

Инна какое-то время сидела за столом, потрясённая и очень несчастная. И вдруг она безудержно разрыдалась. Официанты принесли ей воды, салфеток, как могли, её успокоили, одна из девушек обняла её и сказала: «Мужчины как троллейбусы. Ушёл один, придёт другой! И придёт обязательно! Поешьте. Смотрите, какая вкусная еда осталась. Всё будет хорошо, не расстраивайтесь…»

Измученная постоянной диетой, Инна, так и набросилась на еду, принявшись с аппетитом поглощать скромное угощение, которое на прощание организовал её бывший сожитель. Ела она сосредоточенно, но неряшливо. Воспитанная девушка даже позволила себе громко почавкать. Еда сыпалась из её рта на скатерть, а она, взяв куски пищи руками, клала это в рот. Поев, она, забрав колечко и розы, пошла домой. И, когда её мать увидела перевёрнутое лицо дочери и букет белых роз в её руке, она всё поняла и, тактично не задавая вопросов, быстро спряталась, нырнув в свою комнату.

Утром Инна впервые за несколько лет не стала делать утреннюю гимнастику, принимать душ, укладывать непослушные рыжие кудри, а вместо линз снова надела очки. Позавтракала она впервые яичницей с беконом и чаем с кексом, продававшемся при СССР, такой «кирпичик» с изюмом, посыпанный сахарной пудрой, а не диетическими продуктами. Она не стала делать макияж, волосы стянула резинкой, надела кроссовки, старые джинсы и скромную куртку, а ближе к вечеру отправилась на работу.

Сначала Инна решила уволиться, так как на работе оставаться она была не в состоянии, но решила не уходить, не отомстив. План мести она стала разрабатывать ещё в электричке, а когда пришла домой, то уже знала о том, что будет делать. Она задалась целью разрушить семейный бизнес. Срубить сук, на котором сидела, но зато сделать хорошую пакость негодяю-Павлу и его отвратительной семейке мошенников. После этой мести, которую она называла наказанием, девушка планировала уехать на юг, чтобы там попытаться познакомиться с кем-нибудь. Она даже повеселела при мысли об этом. После этих размышлений она уснула долго спала на обросшем вьюном, балконе. Её сон был очень глубокий.

И вот, она вышла на работу. Каждому плательщику она очень тихо, но твёрдо говорила: «Не плати! Уходи. Не учат, только деньги берут! Работу ты не получишь! И другим передай!», потом она проколола шины мини-вена, в котором передвигалась предприимчивая семейка, выдернула антенну и облила стёкла краской из баллончика.

Воспользовавшись тем, что у неё ключи ещё были, и бывший сожитель, промурыживший её до тридцати двух лет, не успел сменить замки, она вскрыла все его заначки и выкрала все деньги, а потом зажгла на полу костерок из всего, что в квартире было, и устроила пожар. Когда приехали пожарные, квартира полностью выгорела. Ну, этот сразу в клинику неврозов лёг – деньги-то, как он думал, сгорели у него! А семейка-то его жаднющая была. Климовы-Сикачёвы были теми ещё скупердяями!

Валерий Харитонович и его семья не понимали причин того, почему вдруг люди стали от них уходить и перестали приходить новые. Инну уволили потому, что им нечем было ей платить. Деньги стали брать без кассира, но бизнес так и не спасли. Стало нечем платить за аренду школьных помещений, и к самим им деньги уже не поступали. Они пока что не сворачивали свой еле теплящийся бизнес, надеясь его реанимировать, но Инна всё не унималась. Она теперь стояла на улице и отваживала людей у входа в калитку школы, не ленясь каждый раз говорить им: «Вы на курсы? Не надо туда идти, это лохотрон. Ничему не научат, только деньги из вас станут тянуть!» или: «На собеседование идёте? Не ходите. Дохлый номер. Они скажут, что всё у вас плохие работы и предложат свои дорогущие курсы, а учить не будут, им не выгодно растить себе конкурентов, на рынке этой продукции, потому что они живут только «курсами» этими!» И продолжалось это до того момента, когда Сикачёвы-Климовы её, наконец, вычислили. От злобной ярости они чуть не избили девушку до полусмерти, но досталось ей здорово, и она едва успела убежать. Вырвавшись от них, Инна сняла побои и обратилась в полицию, где рассказала всё об этих людях, устроив им большие неприятности…»

Инна проснулась от утренней прохлады и звука, приехавшего к помойке, мусоровоза. Ба-бах, ба-бах! Она вошла в квартиру, затем – в ванную и принялась тщательно мыться, глубоко задумавшись о своих коварных планах и увиденном сне, похожим на фильм. Ничего из задуманного она так и не совершила. Хорошенько поразмыслила да бросила эту идею. И дело не в том, что Инна побоялась или у неё не хватило духа. И даже не в том, что она рассудила так: «Меня обули, так пусть и других обувают, а я не дон Кихот и не святая Тереза, чтобы всем помогать!». Ей просто стало на всё и на всех наплевать и неохота ничего делать, так как она впала в глухую апатию. Сидела, как каменная, ничего не ела и молчала.

Долго выбиралась она из этого состояния. Жизнь шла, и ей даже удалось ещё поработать, а потом - выйти замуж и родить ребёнка, кроме того, она разоблачала-таки на разных порталах эти псевдо-курсы, отправляя отрицательные отзывы. Ей никто не угрожал, так как, вероятно, граждане и без её помощи поняли то, что это за контора, и ещё раньше стали оставлять свои отзывы, так как курсы эти действительно тихо умерли.

 

Но жизнь Инны стала какой-то слишком уж тихой, без острых эмоций. Она, как будто бы оставила все свои силы в прошлом, когда ей приходилось участвовать в обмане людей, и в прежних, токсичных отношениях, измотавших её. Ребёнок стал плохо учиться, а у матери даже не было сил расстраиваться и выяснять причину. Муж кричал на Инну: «Ну почему тебе всё по хрену???!!!», и тогда она изображала какую-то деятельность, досадуя на мужа, как на назойливую муху, мешающую отдыхать. Она отдыхала от жизни…