Спасское! Крылья взлетающей утки
Яблонный цвет прикрывает собой.
Хочется просто упасть в незабудки,
В их освежающий дым голубой.
Так и стоял бы я там на коленях
Перед водой родниково-речной.
Слушал бы там, как с охоты Тургенев
Молча шагает по тропке ночной.
Сыпятся искры от звёздного круга,
А на востоке синей и синей.
Чу? Не оттуда ли, с Бежина Луга,
Смех ребятишек и ржанье коней?
Липы в усадьбе столпились у входа,
Ясень прикрыл молодые кусты.
Боже! Какая живая природа,
Сколько здесь райской почти красоты!
Нет, это всё сберегли не случайно -
В ссоре, в распыле, в войне, в грабеже.
Родина духа!
А дух - это тайна,
Та, что заложена в русской душе...
Каштаны. Сплетаются тени.
Скамейки, как будто в строю.
Сидит над Окою Тургенев
И думает думу свою.
Глядит знаменитый писатель
На парк у слияния рек,
России великий спасатель,
Усталый седой человек.
Таким он гулял по Парижу
И славу с улыбкою нес.
Но я его более вижу
В краю, где родился и рос.
Приду постоять спозаранку,
Про давние вспомню дела.
Быть может, увижу Дианку:
Она тут, наверно, была.
Бродила она, не иначе,
И терлась у бронзовых ног.
Звала его в лес под Карачев,
В калужские дали дорог.
Звала на Красивую Мечу,
Во Льгов и другие места...
Не выгнул он грузные плечи,
Не вспыхнул глазами,
Не встал.
Косматого друга по-братски
Не обнял тяжелой рукой:
Навечно его Бессарабский
Отправил сюда на покой.
От спасского сада и дома,
От мест дорогих далеко...
Профессор, по имени Громов,
Придет и вздохнет глубоко.
Я вижу родник у ракиты,
Я слушаю чибиса крик.
Дорога для думы открыта:
Откуда поэта язык?
Конечно, из песни и сказки,
Из книги о Русской земле.
Наслушался вдоволь и в Спасском,
И в каждом орловском селе.
Соломою крытые крыши.
Колодцы. Коровы. Трава.
Отсюда он с песнею вышел,
Зерном рассыпая слова.
Гостиная. Дым папиросный.
Лакеи у двери стоят.
А где-то высокие сосны
О Рюрике гордо шумят.
На травах алмазные росы,
Мальчишки у дымных костров
И радостный шум на покосе,
И сонная тишь вечеров.
Зеленые шири за Мценском,
Ромашковый трепет полян.
Он в этом краю деревенском
Писал за романом роман.
Шло слово из песни, частушки,
Преданий, рожденных давно.
И чудилось часто, что Пушкин
Глядит и мигает в окно.
Был Пушкин в серебряном снеге,
В березах, в рубинах рябин,
В загадочном слове «Онегин»,
В печали российских равнин.
Запомнил он гения голос,
И зубы, и блеск его глаз.
Берег его перстень, и волос,
И слова бесценный алмаз.
Пруд Савиной дышит прохладой.
Широкие тени ветвей.
За флигелем,
В сумерках сада
Защелкал — запел соловей.
Поет он о шапках сирени,
О липах и соснах поет.
Мне кажется, снова Тургенев
По темной аллее идет.
Все тонкости пения знает,
Все милой актрисе дарит.
И Савина, слушая, тает,
Лицо ее жаром горит.
А вы бы, друзья, не горели,
Попав на такие дары,
Когда он расписывал трели
В саду соловьиной поры?
Выкидывай, милый, коленца,
Осыпав руладами дом:
России поющее сердце
Мне слышится в пенье твоем!
Россия любимого сына
Теряла, когда уезжал.
Была ему эта чужбина,
Как «моря играющий вал».
Сперва с головой укрывала
Улыбкой, как шалью цветной.
Потом одного забывала
С терзающей душу тоской.
И было в подушках лежанье,
Как будто в холодном гробу.
Как стражники, хмурые зданья
Его охраняли судьбу.
Недуги работали грубо,
Далек был российский простор,
Приветно шумящего дуба
Берущий за сердце шатер.
Не сразу расстался со словом,
Упорно трудился, как мог...
Укрыл его белым покровом
Прощанья не знающий Бог.
Над Орликом крылья тумана,
За Орликом — гомон и шум.
Так вот она, завязь романа,
Раздолье тургеневских дум.
Мелькают стрижи у карниза,
Черемуха снежно цветет.
И девушка, кажется, Лиза
Стоит у тесовых ворот.
Ты помнишь веселые весны,
Сирени пожар голубой?
По травам туманным и росным
Сюда мы ходили с тобой.
Мы жили высокой надеждой,
Был берег загадочно нем.
На скрипке протяжно и нежно
Играл нам восторженный Лемм.
Мы в Спасском,
Тургеневском Спасском.
Сомкнулась над нами листва.
Как будто на дивную сказку
Сошлись Петербург и Москва.
Внимают народы и страны,
Откуда тургеневский род.
Научный сотрудник Богданов
Экскурсию нашу ведет.
«Гостям, разумеется, рады», —
Седою качнул головой.
Ведет нас по дому,
По саду, под шепчущей тихо листвой.
Сиреневый дом — это чудо,
Не просто одна из квартир.
Не просто — картины, посуда,
А мысли дарующий мир.
Не просто часы и портреты,
Шкафы и диван-самосон,
А праздник свободы и света
И шелест российских знамен.
Я слышу победные звоны,
Я вижу кипение сил.
Недаром сам Грозный икону
Отважному предку дарил.
И слово, И слава — до неба
С орловских полей и полян...
В соборе Бориса и Глеба
Крещен был Тургенев Иван.
В Орле он увидел березы,
Коня и оружье отца,
И алые-алые розы,
Что буйно цвели у крыльца.
Герой Бородинского боя
Отец был красив и в чести.
Его поднимал над собою:
«Расти, богатырь мой, расти!»
И няня смотрела любовно
Всей синью ласкающих глаз.
Давала Варвара Петровна
Старушке суровый наказ:
«На берег поставишь коляску,
Чтоб ветер лицо освежал».
Еще не дрожал он от сказки,
От книги еще не дрожал.
Смотрел на деревья, на небо.
Шла первая в жизни весна...
Собором Бориса и Глеба
Звала его вдаль
Старина. Отсюда дороги начало
На Волхов, на Ливны, в Топки.
И слово звучит, как звучало,
Срываясь, как сокол с руки.
 | 
