Не торопи осеннюю печаль,
бегущую за порыжевшим летом
с норштейновским туманом по ночам,
куда "ау" уходит без ответа,
где тонут в молодильном молоке
ершистые рябина с бузиною,
куст сентябрин, не сорванный никем,
и тусклый свет, что держит надо мною
фонарь согбенный - отставной маяк
над островком верандной панорамы...
...И запах яблок - путеводный знак
со смены припоздавшему адаму...

(с)

Осень готовит горячий глинтвейн.
инк в инкассаторе.
золото движется в узкую дверь:
сати — и са́тори!

green — пилигрим — получает пинка.
перераскрашивай.
в парках решительно пляшут канкан
pink и оранжевый.

перезагрузка. утруска принта.
ваза этрусская.
лето бабетта семь бед
от винта
семечки лузгает.

лета усушка утруска улёт
в парках и сквериках.
в шкуре тигриной фемина поёт
песню о звериках.

тина ундина едино сорог
сор из монетного
дворник сметал драгметаллы стерёг.
всем лисистратам — по паре серёг.
где ж оно?
нет его.

(с)

Воскресает Рыжая в пять утра.
Тянет руки, переплетая пальцы.
Рыжая ответственна и мудра,
слева на груди у неё дыра -
спишем это на недостаток кальция.

Рыжая встаёт и, свистя дырой,
шлёпая ногами, стремится в ванну.
Банки и флакончики - целый строй...
Как ни удивительно, но порой
Рыжая красавица. Это странно.

Надевая алое, в тон, бельё,
Рыжая не смотрит туда, где лифчик.
День уже практически настаёт.
Рыжая задумчиво запоёт,
тихо намяукивая мотивчик.

Рыжая мурлычет его весь день,
ждёт, что боль уймётся и станет легче.
Скрещивает руки, ныряет в тень,
на вопросы - морщится: "Дребедень!
Нет, не кровь. Конечно же, это кетчуп".

Но пятно на платье её растёт,
и от боли Рыжая сводит брови.
Не поможет бинт, не поможет йод,
голубой, из песенки, вертолёт...
И всегда тошнило от вида крови.

Вдруг: "Привет! Звоню тебе от ребят,
там на вписке не было интернета,
встретимся? Чего ты молчишь? А я..." -
Рыжая ощупывает себя,
ищет край. А края дыры - нету.

Заросло. И зажило. И сбылось.
Рыжая, как пламя. Она горит.

"Ты же хочешь, Рыжая, ладно, брось.
Детка, я же вижу тебя насквозь...
Я же знаю, что у тебя внутри".

(с)

subj

Есть множество способов убить время - и ни одного, чтобы его воскресить.

М.М.Генин, писатель

Выбор сделан... их два. У птицы
бьются в ярости два крыла:
ни одно не смогло смириться.
Полуптица на полуптицу
половинкой войны пошла.

Перевёрнутой каруселью
завертелись, разорвались,
и одна накрывает землю,
а другая несётся ввысь.

Глубоко, далеко ныряет,
удаляется от земли.
В чистом воздухе высекает
поднебесные корабли.

И живёт полуптица-скульптор
выше облака долгих лет,
и зовёт она: не тоскуйте!
Не жалейте, здесь только свет.

Я так долго туда летела
и касалась других краёв,
что я чувствую это тело,
полу-птичье, полу-моё.

А другое - оно похоже,
на себя ведь походишь сам?
Отличается не по коже,
не по перьям, а по глазам.

- Не смотрите в такие дали! -
здесь оно обрывает нить.
Здесь, куда бы мы ни летали,
надо выдержать - отменить.

Тут играю. И проиграю,
если мне не нужна земля.
По асфальту передвигаю
деревянного короля.

Полуптицею-шахматистом
я спускаюсь к земле. На ней
нет ценнее упавших листьев
и невзрачных речных камней.

...Пусть двукрылый теперь бескрылый,
враг зеркален, неуловим, -
птичье сердце неразделимо
бьётся в каждой из половин.

Так тотален разлад единых,
так ужасен их равный бой,
что двурукий не может двинуть
ни одною своей рукой.

Разлетелись, а всё им тесно
между облаком и травой.
В них самих не хватает места,
чтоб себя прирастить собой,
чтобы выйти из-за границы,
чтобы контуры двух пустот,
полуптицы и полуптицы,
завершили
один
полёт.

(с)

потом ты превращаешься в блокнот
заполненный взволнованной шифровкой
в которую заглядывать неловко
хотя её сам чёрт не разберёт
а главное не станет разбирать
кому они нужны твои герои
кто был на первое кто на второе
и почему четвёртый любит врать
и почему шестнадцатый горчит
а двадцать первый всё молчит молчит

а кто-то говорил допустим юра
тебя полюбит как никто другой
и день жужжал придавленный июлем
и он бежал по радуге нагой
и можно было так легко-легко
из сладких ослепительных оков
любимые мужчины о других
и сотку коньяку на ход ноги

и где-то на семнадцатой странице
записана случившаяся месть
которую краснеешь перечесть
и перечесть нельзя остановиться
как россыпь поцелуев запрещённых
сухих голодных жадных обречённых
и их неизгладимая печать
такое дело стоит лишь начать
и вот уже до дна до фитилька
покуда чья-то властная рука
не уведёт к жене родного мужа
и это навсегда пока-пока
и самая короткая строка
и этот повторяющийся ужас
и греет и хранит тебя живой
а больше не напишешь ничего

и где-то там под жирною чертой
тебе опять твои смешные тридцать
и первая пора остепениться
и покурить выходишь без пальто
и как любить не показал никто

(с)

уступает небо винограда
время небу мёда-молока
звёздный баца собирает стадо
вот она, молочная река

утро в волосах твоих росится
в них туманы лентой заплести
где найти длинней твоих ресницы?
в Буковине целой не найти

видишь, месяц-шалопут уткнулся
головой рогатою в овёс
земляничины горят как бусы -
те, что из Метохии привёз

помнишь, помнишь ли?.. ещё так рано
не словами - сердцем говори
только губы, терпкие как вранац,
лишь глаза, хмельные от зари.

(с)

слушай меня -
через столько ночей без сна,
через твои ли, мои ли радости и печали,
через всё, что друг от друга досталось нам,
через всё время,
которое мы молчали,

через огонь небесный
и зимний хрустальный наст,
через разницу опытов,
кроме вот этой холодной дрожи;
через морскую бездну, что разделяет нас -
и всё никак,
никак разделить не сможет,

я буду здесь,
и я буду петь для тебя сто лет -
нет ничего на свете, что было бы невыносимым, -
всё это время, пока я стою на своей скале
и кричу в пустоту и тьму
что есть силы,

здесь,
без надежды, без света и без тепла руки;
что мне чужие глаза
и чужие души?

мачта прочна,
верёвки твои крепки;
ты ни о чём не думай,
ты слушай.
слушай.

(с)

У тебя твои города и страны: приручил – не забудь проведывать и хранить.
У меня магическое сопрано и сомнительный дар не замечать границ.
Мы общаемся на изнанке дневного света, укрепляя ослабшие нити, скрывая швы.
Нам понятен главный из всех секретов: этот мир лежит на плечах живых.

Нас не встретят с оркестром на потайных дорогах и никто в нашу честь младенцев не наречёт.
Этот мир лежит на плечах здоровых. Береги себя – в нашем деле каждый наперечёт!
Я – метнувшийся звук, ты – гений самоконтроля... Мы – один одного загадочней и странней.
И совсем – понимаешь, совсем! – не играет роли, что порой происходит на солнечной стороне,

Где от ярких лучей – уродливее нарывы. Где от прежних обид лихорадит и коротит.
Этот мир лежит на плечах счастливых. Благородных атлантов. Нежнейших кариатид.
Только б нам, облачённым в спасительное юродство, не расслышать сквозь тревожную зыбь и муть,
Как заманчиво и бесконечно просто – разозлиться, отчаяться и во тьму шагнуть.

Истончается ткань, рвутся связи, крошатся плечи, забивается в ноздри едкий колючий дым.
Улыбайся – так, правда, гораздо легче, наконец, осознать, что каждый незаменим.
С каждым новым прощанием сердце – неровной дрожью. Улыбайся, пожалуйста, всем вопреки – и впредь!
Этот мир у нас на плечах... быть может, это именно мы не даём ему умереть.

(с)

Все влюблены в тебя. Все, кто проходит мимо. Все, кто не смотрит вслед. Все, кто молчит в метро. Все влюблены в тебя – это неоспоримо, прочих раскладов нет, тёмен аркан таро. Все, кто прошёл сквозь ад ради иллюзий райских, кто переплыл Коцит, Лету и Флегетон, все, кто поднялся над возрастом, полом, расой, трусы и храбрецы, лидеры и планктон, – держатся за одну главную аксиому, терпят любую мглу, празднуют и скорбят – в страшном чужом плену, в тысячах миль от дома, в тёмном пустом углу – все влюблены в тебя.

Помни об этом, бейб, двигаясь по наклонной, вниз или вверх – плевать, фатум всегда един, помни и первой бей, первой толкай колонны, первой стели кровать, первой в неё иди. Первой вставай с утра, первой танцуй под душем, первой кричи "пока", время прибрав к рукам – помни, что каждый раб будет тебе послушен так, как течёт река, верная берегам. Первой бери на понт, первой дели и властвуй, первой бросай в костёр, смело с плеча рубя – помни: любой дракон, ветреный и опасный, рыцарь, монах и вор – все влюблены в тебя.

В этом и боль, и кайф, в этом – вода и пламень, в этом – война и мир, бездна и Эверест. Просто в столице май, солнечный день в Бедламе, бремя своё прими, тяжкий прекрасный крест. Так и стремись вперёд, гордо расправив плечи, взгляды ловя спиной, – каждый свистит, как плеть, – день или год пройдёт, вряд ли их что излечит – ты же всему виной, значит, тебе терпеть.

Первой иди ко мне, первой ломай преграды. Сердце иглой скрепя, вовремя уходи.
Помни о каждом дне в нашем преддверье ада.
Все влюблены в тебя.
Кроме меня.
Прости.

(с)

И она говорит: прекращай серебрить бока, прятаться в толще вод, отрицая потоки света, посмотри - я лечу, впереди гора, я её огибаю крылом и ветром. Я её покоряю, беру размах, преодолевая сопротивление пустоты. Мне неведомо дно, мне неведом страх, посмотри, до чего опустилась ты!

И она говорит: ты не чувствуешь глубины - высота ещё не вершина мира. Я плыву вдоль огромной живой волны, становлюсь её частью, основой силы, омывающей континенты, смывающей города, точащей любой камень в момент прилива, пока ты упиваешься видами свысока. Что из этого крылья твои смогли бы?

И она говорит: я боец, но, наверное, я ослаб. Ты права: мне пора реально смотреть на вещи. Я не ястреб - скорее, воздушный раб. Нелегко мне даётся порядок здешний.

И она говорит: но ко мне нельзя. Здесь течения так сильны. Ты права, мне, наверно, пора назад. Я устала от глубины.

Птица покорно спускалась за ней с небес. И солёные брызги, утяжеляя, перья её мочили. Рыба целовала её, задыхалась, выпрыгнув из воды, в рыбу вселялся бес...
Так они и жили.

(с)

Я человек – а значит, ранен.
Не разделяя дух и плоть,
Подай мне слово, Назарянин...
Поговори со мной, Господь.

Я помню, свет сильнее ночи –
Но чем светлее, тем больней.
А чем больнее, тем короче
Ночные проблески огней...

Не различаю гром и шорох,
И в сердце множатся кресты,
На каждом – каждом – из которых
Опять распяты Ты и ты.

Слепые звёзды бьются оземь –
И вместо чистого питья
К губам Твоим, смеясь, подносим
Вчерашний уксус я и я.

Как пересохшими устами
Ты мог меня благословлять?..
Похоже, помнил, что местами
Мы поменяемся опять.

Сегодня я распят и ранен,
Тебя спасая и храня.
Подай мне слово, Назарянин...
Будь милосерднее меня.

(с)

проси дождя, слепой его воды,
сегодня дым, и завтра будет дым
во все сады, печальный и домашний.
сегодня — сад, и свет его глубок,
сегодня бог, и завтра будет бог,
ещё живой, невидимый и страшный.

во все глаза, ещё смотри, ещё,
так холодно, что будет горячо,
как вырастет младенческое солнце.
не надо, отведи и покажи
холодный сад, где яблоко лежит
ничейное, лежит и не вернётся.

так светится, что умерло взаймы,
как будто раньше не было зимы,
как будто золочёное на блюдце.
я буду здесь, а дальше не пойду,
где дерево скитается в саду,
до яблока не может дотянуться.

(с)

И тем, кто тебя не понял,
решившим – и так всё ясно,
считавшим – оно некстати,
спокойно разжавшим пальцы;
кому ты был неудобен,
кто просто тебя боялся, –
в этом дурацком марте
хочется улыбаться.

Убравшим тебя в историю,
выставившим охрану,
выдворившим на ветер,
признавшим чужим и лишним.
Той же улыбкой, что и –
свободным,
любимым,
равным,
которых ты уже встретил
или пока ещё ищешь.

(с)

Разучилась влюбляться. Отчаиваться. Печалиться.
Непонятно, куда деваться от этих бед.
Надо жить, говорят, да что-то не получается.
Оттого, должно быть, и думаю о тебе.

Мы с тобой когда-то умели летать над городом.
По-шагаловски, чуть растерянно, вдаль и в синь.
Жить взахлёб. Всему удивляться. С известным гонором
за такое браться, что Господи упаси.

Бредить узкими переулками флорентийскими,
в переулках московских неделям теряя счёт.
А к весне учились старательно зубы стискивать,
для того чтобы слёз потом не стирать со щёк.

Вот и снова последним снегом всё припорошено,
и куда уверенней держишься за стеной,
где приходят во сне смешные осколки прошлого.
Бубенец серебряный. Ангел берестяной.

Ты представить не можешь, сколько всего смешалось там,
как застыло всё, словно за ночь воск на свечах.
Но весны не нужно. Не нужно весны, пожалуйста.
Понимаешь, во всяком случае – не сейчас.

(с)

Сколько тебя уже вычерпали из меня,
Сколько уже повынесли, посмотри.
Но не проходит дня, не проходит дня,
Чтобы не оказалось, что весь внутри.

В городе N ни снега к ночи, ни сна к утру,
Мне сначала тебя нарисуют, потом сотрут.
Все, кто меня любил, кто меня жалел,
Тоже однажды лишатся и снов, и тел.

Время течёт сквозь нас голубой водой,
Медленной нерпой память ломает лёд,
Переведи меня с этого берега на другой,
Если мою лодку случайно сюда прибьёт.

Снегом внутри заметает любой пробел.
Видишь, как я удачно скроена по тебе.
В городе N даже снег на снег не похож.
Как свою смерть встретишь, так проведёшь…

(с)

Вынырнув поневоле из года в год,
словно исподнее, этот сменив на тот,
ёжишься поначалу, затем скучаешь,
далее разницы вовсе не замечаешь.

Дальше приходят гости - январь, февраль,
мартовский гон, апрельская пастораль,
первая зелень, ландыши и сирень,
солнцеворот, отъезд на Иванов день,

лето под Юрмалой, эхо его в Литве,
солнце в траве, косынка на голове,
море, куда невозможно войти без дрожи,
всё же заходишь, и даже плывёшь, и всё же

в то же метро выныриваешь, во тьму
всматриваешься, припав к своему ярму,
глядь - на носу бессонница, листопад,
солнцеворот, сочельник на новый лад

в полупустом кафе в неурочный час.
Вытерпят ли, поймут ли, простят ли нас?
Год начинается. Голуби пьют из лужи.
Утро не лучше прочих. Но и не хуже.

(с)

Сегодня 11 лет, как я здесь.

Снег идёт на Рождество,
падает, как милость Божья.
Снег идёт - и волшебство
в этот день случиться может.

Тишина и чистота,
ничего их не нарушит.
Верь: не даром красота,
раз она спасает душу.

Свыше послана тебе,
чудодейственная сила,
это - смысл в твоей судьбе
и разгадка тайны мира.

Снег идёт - и, чуть дыша,
смотрим мы на мир крылатый.
Пробуждается душа,
омертвевшая когда-то.

Снег идёт, снимая боль,
у земли обледенелой.
Ты подставь ему ладонь:
приземлится ангел белый.

(с)