Господи, как жизнь проходит, будь она проклята. Вчера, кажется, устроилась в эту поликлинику, молодая, на каблучках – хвать, через год шестьдесят уже, ноги еле ходят, сапоги не застегнуть зимой. А ты вот побегай-ка по вызовам, да без лифта, и заведующая, гадина, мимо глядит и отчество путает, до пенсии с гулькин хер, а как жить, спрашивается, на эту пенсию? По уколам бегать? Так я всю жизнь бегаю, ничего не набегала. Вроде и одна живу, а куда все девается, уму непостижимо.

А ведь надеялась на что-то, старалась, дурочка. Из анатомички не вылезала, доклады какие-то… С деньгами, правда, и тогда была беда, присылали мало, а заработать поначалу было негде. На первых курсах не до того было, сдать бы сессию. После пятого курса полегче стало, а на шестом совсем уже лафа, готовый доктор, считай.

На шестом курсе многие подрабатывали сестрами в клинике. Кто на ставку, кто на пол, кому как повезет. Я устроилась на полставки. Клиника легкая, дети все ходячие, утром таблетки раздала – и читай свои конспекты до вечера, хоть обчитайся, телевизор там был, но не работал, как сейчас помню.

Детки меня любили, кого им любить-то было, родителей к ним не пускали, сестры все – прошмандовки периферийные, как рот откроют, так все живое прячется, а детки были разные, от трех лет и до чуть ли не четырнадцати, и все в куче, никто ведь не смотрел, некому было. Бесились, конечно, от безделья-то, и драки бывали, и вообще Бог их знает, чем они там занимались, я не вникала, у меня пост и журнал, ну и книжка еще.

Была там одна девочка, маленькая, лет шести, я потом по карте посмотрела, так и шести не было. Умненькая такая, разговаривала как взрослая, придет, бывало, вечером на пост и сидит, разговаривает, пока не выгонишь. Я потом только поняла, что это она от детей спасалась, ей проходу не давали буквально, и били, и издевались по-всякому, она домашняя была совсем, ничего не понимала. Я ее гоняла, а она отойдет метра на два и встанет. Чтобы если придут бить, то у сестры на виду побоятся. Это я потом поняла, а тогда злилась.

Потом смотрю – не приходит что-то девочка. Ну, думаю, адаптировалась, у детей это быстро. Вроде сдружилась с кем-то, как ни посмотришь – все она с одним мальчиком, а то и с двумя. Мальчики-то постарше, школьники лет двенадцати, что ли, вот, думаю, молодцы, взяли под опеку. И правда, никто ее больше не трогал. И сама к посту не приближалась. И разговаривать перестала совсем, спросишь что – молчит.

Дежурила я как-то в ночь. Все угомонились вроде, я свет погасила, кроме настольной лампы, сижу читаю. Слышу шорох – смотрю, этот мальчик идет, с которым она дружила. И ее с собой ведет. Спрашиваю – куда? В туалет. Я еще умилилась так, вот, думаю, какой мальчик хороший, сестренку себе нашел, заботится. Потом и второй прошмыгнул, дружок того, первого. Я как-то не придала этому значения. Господи, что я знала-то, в нашей семье все было по-людски, братья меня на руках носили. Они умерли уже оба, одного в тюрьме зарезали, другой спился, никого не осталось родных.

И вот так они ходили каждое дежурство. И девочка ведь ни звука, что туда, что обратно. Смотрит перед собой и идет. Потом я и на дневных дежурствах начала присматриваться. Все-таки очень изменился ребенок. И таблетки начала выбрасывать, я ее как поймала за этим, как она лекарства в туалет спускает, так такое меня зло взяло, у нас в городке эти таблетки по такому блату достают, у кого только в ногах не вываляешься, а она тут позволяет себе… Ну, я ее оттаскала за волосы, чтоб дошло. Я ж не знала.

А на дневных дежурствах тоже было интересно. Только что была, сидела, книжку читала, ей из дома присылали книжки – хвать, нету. Увели. Ну, увести, слава богу, было куда, углов-то немеряно, все не обыщешь. Полчаса прошло – сидит читает, только личико как каменное и на вопросы не отвечает.

Потом она мне все рассказала. Просто подошла к посту и рассказала. Они, говорит, сказали, расскажешь – убьем. Так вот, говорит, я рассказываю. Слушайте, говорит.

Что я могла сделать? Это было мое последнее дежурство. У меня через два дня была защита. Я даже не помню, как ее звали, ту девочку. Люба, что ли? Нет, вру. Надя. Надя ее звали.

У одной девочки были часы. Часы были механические и их надо было заводить. Она их и заводила, как полагается. В какой-то момент она заметила, что часы стали требовать завода все чаще. Девочка не ленилась и с усилием подкручивала колесико, сначала раз в сутки, потом утром и вечером, а потом она перестала спать по ночам, потому что часы требовали завода уже каждый час.

Страшное в этой сказке заключается в том, что девочка знала - когда часы остановятся, она умрет.

Она заводила часы каждый час, потом каждые полчаса. Само собой понятно, что к этому моменту она уже ничем другим вообще не могла заниматься, ей важно было не проворонить время очередного завода. Десять минут, три минуты, одна. Девочка понимала, что вот-вот настанет момент, когда часы остановятся сразу же после того, как она их заведет.

Так и случилось.

Муж притащил мне новую клавиатуру! Так не бывает!!! На ней ВИДНЫ ВСЕ БУКВЫ!!!!!
Этак еще пара лет - и монитор появится нормальный...
Как я люблю подарки, это невозможно описать.

Если вы выходите с работы в девять вечера, улыбаясь и думая о человеке, с которым расстались три часа назад, и вместо того чтобы идти к остановке, ищете глазами его машину, это означает, что вы выжили из ума.

А что означает, если его машина действительно там стоит?

Когда человек боится, он не просто жалок. Он безобразен. Он лепечет чужие слова и перебирает пальчиками, и лоб у него потеет, и улыбается он мерзко и фальшиво, хотя он ничуть не изменился, он все тот же, просто ему страшно, а еще ему кажется, что он делает что-то не то себе на погибель, он ее уже чует, но надеется избежать, вот откуда этот смертный оскал. Это лицо человека, которого смерть застала врасплох.

А через минуту этот же самый человек перестает бояться. Он уже шагнул в эту пропасть, он уже по ту сторону. Он уже не улыбается, смерть, которую он принял, на которую он все же решился, она разгладила его лицо, и лицо это прекрасно и полно достоинства, и лоб его становится императорским, и в глазах бездна, вот такой он на самом деле, и те же самые пальчики становятся властными и великодушными, и он начинает говорить правильные слова. И все, что он делает - все правильно и красиво, и для этого совсем не нужно становиться кем-то другим и проживать другую жизнь, нужно только перестать бояться.

Неженатые мужчины ужасны. Это заросли, это бурелом заплесневелой посуды, или рукописей, или микросхем, или еще какого-нибудь хлама, в котором протоптаны дорожки к дивану и к водопою. Если у неженатого мужчины сделан хороший ремонт и на столе ваза с фруктами - можете быть спокойны, он ненавидит вас уже за то, что вы вообще вошли в дом. А дорожки, диванную и водопойную, вы быстро выучите, а еще вы очень быстро привыкнете надевать для этих визитов что похуже.

Еще бывают женатые мужчины. У них чисто. По случаю вашего прихода они постелют новую простыню. А перед уходом откроют настежь двери и окна. И еще, может быть, пол за вами вымоют, как за покойником...

Сегодня шла домой с курсов и случайно поймала свое отражение в витрине. Я даже не сразу поняла, что это я, узнала по сумке. На меня шла, пританцовывая, стройная кудрявая девица лет двадцати пяти, глаза сияют, зубы сверкают, локоны скачут, в руках букет.
Все, теперь денег точно не будет, можно прикрывать лавочку.

Когда мне сообщают, что хорошо ко мне относятся и при этом не подписываются, я по умолчанию считаю, что это Господь Бог.

Журнал "Женский Петербург", сфотографировавший меня на презентации, желает разместить эту фотографию то ли на обложке, то ли еще где-то. Типа - лицо журнала (месяца, года, Вселенной).
Спохватились...

Пусть он лучше придет ко мне в гости, я сварю ему кофе, мы поболтаем о всякой всячине, и я буду чувствовать себя свободно, нет, я не хочу идти с ним в театр, мне неловко появляться с ним на людях. Я лучше сама к нему приду, у себя дома он почти совсем как человек, и я буду чувствовать себя свободно, нас никто не видит, и у меня закроется наконец этот третий глаз, эта внешняя проекция, откуда поступает только один сигнал - стыдно, стыдно, унизительно, оскорбительно, невыносимо стыдно...
Всю жизнь я этим мучаюсь, это не тщеславие, мне стыдно не перед другими, мне стыдно перед собой. Что я делаю, как я до этого докатилась? Он же пошлый дурак и хочет меня купить задешево. Или он робкое ничтожество и от этого пыжится и надувает щеки. Или он малограмотный ковбой, гора мускулов, барыня и кучер, одним словом. Или он меня не ставит в грош. Все ведь видно с первого взгляда, зачем, зачем меня научили смотреть со стороны, я стою рядом с официанткой, я и есть эта официантка, и на лице у меня написано - ну что же ты, голубушка, нельзя же так, срам-то какой...
Так вот, оказывается, так бывает не всегда.

"- Алло, Роза! Я - Пион! Сигнализация в порядке. Запретка распахана. Урки работают. Вас не слышу..."

С.Довлатов, "Зона"

Когда детенышу моему было два года, я купила ей кофточку. Кофточка была украшена пуговкой, красивой и разноцветной. Ребенок все пытался ее расстегнуть, прибежал за помощью, я повертела кофточку и сказала: "Детка, это не пуговка. Это иллюзия."
С тех пор она говорила: "Мама, давай наденем кофточку с иллюзией."
Правда, она из этой кофточки быстро выросла, и история забылась сама собой.

Жрать хочет, сволочь. Почуял пищу. Не легкая добыча, нет, но вкусная. Деликатес, давно ему такого не доставалось. Он ведь у меня питается не тем же, чем я. Мои предпочтения ему по барабану. Красивый - не красивый, успешный - не успешный, нужный - не нужный - это все мой лепет, мои робкие вибрации. Он отлично знает, что ему нужно. Ему нужна драма, сильные чувства, вот он чем питается у меня. Заставить честного полицейского совершить подлог. Робкого бухгалтера - украсть. Они маются и не спят ночей, и выделяют, выделяют этот смертный пот, эту дрожь, этот ужас и восторг. А он жрет. И ему вкусно.

"Мне нравится активная протоплазма." (Р.Шекли, "Абсолютное оружие")

К женщине приходит в гости поклонник, рассчитывающий на взаимность. Он приносит с собой:
1. Бутылку советского шампанского, килограмм мандаринов и коробку конфет "Белочка";
2. Кусок копченой зубатки (требует отварной картошки, вместе очень вкусно), бутылку водки и пакет апельсинового сока;
3. Еще теплые суши, сделанные в его присутствии;
4. Три розы в человеческий рост и бутылку "Сланчев бряг";
5. Одну розу в человеческий рост;
6. Тортик из соседнего магазина;
7. Пакет хорошего кофе и новую книжку любимого автора;
8. Бутылку пива "Степан Разин" (одну).
9. Курицу на предмет зажарить.

Что это за люди и чего они хотят?

Не все бедные люди одинаковы. Среди них есть действительно бедные, а есть богатые, которым не повезло. Мысль не новая, это еще Сартр заметил.

Я как раз из таких.

Когда я была помоложе, я говорила: дело не в деньгах, дело в отношении, дело в запросах, в приоритетах, в самоуважении, наконец. Я говорила: плевать, что я бедная, я все равно буду жить так, как если бы я была богатая. А еще я говорила: если я буду так жить, это будет означать, что я богатая, потому что дело не в деньгах, см. выше.

Я была храбрая и гордая девочка.

Я давно уже ничего такого не говорю. Но я до сих пор так думаю.

Я всегда в него верила. И он меня ни разу не подвел.
Вот сидишь, к примеру, ждешь денег. Деньги как попрятались все. У-у-у-у, говоришь ты себе, и в ближайшие же двадцать минут тебя поманит большая любовь, можешь биться об заклад с кем хочешь и на сколько угодно.

Ты забудешь про деньги (они, кстати, это любят и чуют и сразу навостряют уши в твою сторону, пока пассивно). Ты будешь сидеть безвылазно в своем почтовом ящике и радоваться пустякам. Спустя какое-то время пустяки поступать перестанут, и ты скажешь себе - у-у-у-у...

Ложись спать и не грусти. Завтра деньги попрут с самого утра. Проверено.

Зеркало в ванной сильно запотело, и тело, что в нем отражалось, было юным, прекрасным и таинственным, вот таким его и видят, вот такой видят меня, думала Надя, ворочая тяжелым феном над головой, и руки ее в зеркале поднимались как в танце, и грудь была молодая и смуглая, а живот было не разглядеть из-за капель на стекле. Вот таким видит тело тот, кто влюблен, думала она, ей самой доводилось в самом щуплом и плюгавом мужичке любоваться изяществом и волшебными пропорциями, запотевшее зеркало делает чудеса.

Надя не ценила своего тела. Между тем тело ей досталось неплохое, оно делало все, что ему велели, и на удивление медленно старилось. Оно ничего не требовало для себя, ни на что не жаловалось, не плакало и не капризничало, как будто раз навсегда поняв, что ему не положено ничего абсолютно, права голоса у него нет, а если вздумает бунтовать, то будет только хуже. Оно, однако, не унывало и цвело, как умело, в этих суровых условиях, проявляя чудеса жизнеспособности. В этом они друг друга стоили, Надя тоже была кремень.

Тело служило для мелких расчетов, когда самой лень было связываться и хотелось отделаться подешевле. Так хозяйка, знающая обычаи, посылает к гостю служанку, рабыню, которой, впрочем, не возбраняется извлечь из этой работы немного радости, и гость ценит эту привилегию, и позволяет себе забыться и вообразить саму госпожу в его руках и в позиции на четвереньках, и смысл этого подношения ясен обоим, служанка не в счет.

Среди надиных знакомых обычаи знали не все, и многие впадали в недоумение, глядя, как хладнокровно она соглашается на все и, проделывая все, что положено, невозмутимо, быстро и безошибочно добывает из живого человека свой оргазм, долю служанки, нельзя же ее совсем не кормить. Ей этот гость совсем не нужен, но она знает правила, гость развлекается с рабыней, а хозяйка в это время сидит у себя, в высоком кресле, и камин пылает, и музыканты наяривают, и слезы текут по лицу.

Сегодня я заработала первые 100 баксов на новом поприще. С начала телодвижений прошла ровно одна неделя. Ощущения сложные. Немного весело, немного противно, а что хуже всего - уже совсем не страшно. Все проститутки так начинают...

Психотренинги вообще стоят денег. Это объяснимо: главный лозунг любого психотренинга - готовность к сотрудничеству и открытость. Если клиент не заплатил или заплатил мало - хрен он вам откроется и тем более станет сотрудничать. Он будет сидеть развалясь, поплевывать и комментировать ваше выступление замечаниями типа "Ну-ну. Что еще наврешь?"

То ли дело, когда клиент заплатил много. Он приходит тихий и преисполненный. Он хочет оправдать свои затраты. Он готов ради этого практически на все. Самые дорогостоящие психотренинги включают в себя полный отказ от собственного "я", и клиент как миленький включается в ролевые игры или (что еще дороже, ибо правдоподобнее)в земляные работы в надежде обрести другое "я", лучшего качества, за что, собственно, и уплочено.

Бизнес - это такой же психотренинг, причем из недешевых. Собственное "я" забивается под диван, и человек, подоткнувши подол, берется за лопату, ибо уплочено и надо немедленно переродиться.

А есть еще такие клиенты, кошмар психотренеров. Они, отдавши деньги, тут же о них забывают. Ну бывает, в карты проиграл, к примеру, в первый раз, что ли... Нет их, этих денег. Все. Вот такие клиенты приходят на тысячедолларовый семинар, садятся, развалясь, поплевывают и смотрят тренеру в глаза. Они даже не отпускают замечаний. Они просто смотрят. И семинар можно считать проваленным.

Новое занятие - новая игрушка или новый психоделик, так будет точнее. За несколько дней я увидела столько интереснейших снов, и в этих снах я участвовала, полная иллюзия реальности. Я научилась ходить по инстанциям, и во сне это было совсем не страшно, во сне ведь все понарошку и ничем не грозит. Я научилась общаться с такими людьми, о существовании которых и не подозревала, это был сон про монстров, но монстры тоже игрушечные, вот-вот он тебя загрызет, и тут ты просыпаешься. Я делала вещи, которых никогда не делала, и боялась, и старалась, и падала духом, и питала надежды. За этот новый наркотик я заплатила довольно много, на эти деньги можно было съездить в Париж. Но разницы, в сущности, нет никакой - и там и там я плачу за впечатления и за то, чтобы почувствовать себя кем-то другим или хотя бы как-то иначе.

Мне не жаль этих денег. Галлюцинация оказалась яркой и правдоподобной. А главное, я точно знаю, что эта штука не вызывает привыкания.