Лето 1984 года

Сегодня, пожалуй, первый день в моем отпуске, когда я почувствовал спокойное настроение и возможность писать. В отпуске я с 16 июля, но не работаю уже со 2-го, так как заболел ангиной на даче и нахожусь на больничном листе. Так долго, потому что были плохие анализы. Сегодня собирались поехать на дачу на отдых, но много накопилось домашних дел и дел по подготовке к проживанию там, и намеченный отъезд переносим на завтра вот уже второй раз.
Этот год хотя и не был таким печальным, как прошлый, но все равно в заботах, в переживаниях, в раздумьях. Нервы постоянно приходится лечить, особенно в этом году усиленно пришлось это делать с прошлой осени и до начала весны. Вдвоем бывает тяжело, особенно, когда нет удовлетворения на работе, «висят» домашние дела, когда будничная работа дергает, тяготит и закрывает всю остальную жизнь.
Испортила настроение мама, она устает, взвинчивается, дергает меня – дает мне понять, что «мне тоже надо работать, как и ей». Мы с ней разные люди, она привыкла много и интенсивно работать на «домашнем фронте». Мне же необходима духовная пища, она для меня отдушина, за ней я успокаиваю нервы, восстанавливаю свои силы, прихожу в душевное равновесие. Папа это как-то чувствовал, знал меру необходимому меня привлечению к домашнему труду, брал многое на себя, останавливал в нужный момент маму, поэтому втроем было легче.
С весенними днями стал чувствовать себя лучше, нашел интересный вопрос для исследования на работе, над которым усиленно трудился около двух месяцев, потом, видимо, стал выдыхаться.
На даче у нас в этом году в посадочных делах принимал участие Валерий – сын тети Валентины Ивановны. Он помог вскопать землю под огород, сделал парник для огурцов, а в июне скосил траву на участке. Приезжали в мае на дачу Леночка и ее мама – Люба, помогли посадить картошку, взрыхлить землю под яблонями, Леночка посадила цветочки. Я ездил на дачу каждый выходной. Мама была только два раза. В этом году она долго болела и чувствует себя хуже, чем в прошлом. Сейчас мы уже едим свои огурцы, чуть-чуть собрали клубники – ей почти не занимались. Будет крыжовник, слива, немного смородины, вишни и малины. Яблок почти совсем нет. Засохла у нас одна облепиха и повалилась подгнившая большая яблоня.

Мы остались с мамой

Очень часто бывает трудно отключиться от заедающей текучки, неудовлетворенности на работе, постоянного сниженного настроения и усталости. Ждешь и вспоминаешь моменты, когда чувствовал себя спокойно, светло, легко, и тогда сами напрашиваются на бумагу мысли, которые хочется передать близким, родным людям.
Несколько часов назад я был на территории крематория, в котором кремировали папу, ездил за фотографией папы на керамике, которую должны зацементировать в доску. Доска на нишу еще не готова, поэтому мне придется съездить в крематорий еще один или два раза, чтобы решить вопрос с доской и получить прах папы. В памяти воскрешался день, когда мы с папой восемь лет назад ездили в крематорий за прахом моей бабушки. Два чувства смешивались: жизни в прошлом вместе с папой, приятное и грустное, и боли оттого, что папы уже нет и никогда не будет, от которого становилось сиротливо, и мир казался пустым. Вблизи ворот кладбища женщины про дают цветы, рассаду на могилы. Получил я фотографию, вскочил в подошедший автобус и уехал оттуда. Автобус довез меня до метро, на котором я добрался до Арбата, зашел в молочный магазин, купил молока, творога, сметаны, сыра для себя и для мамы.
Маму я на неделе положил в больницу, в эндокринологическое отделение. У нее нашли сахарный диабет и посчитали необходимым провести обследование в стационарных условиях, чтобы установить стадию болезни, порекомендовать нужную ей диету и, может быть, какое-то лечение. Все анализы сделать не успели, поэтому назначений пока никаких нет. У мамы до больницы две недели был кашель, и сейчас она там лечится и таблетками от кашля и своими сердечными лекарствами от давления…
Раньше папа определял – чем на садовом участке нам заниматься. Сейчас это делала мама и в небольшой степени я. Я вскопал грядки. Посадил свеклу, морковь, салат, укроп, огурцы, кабачки, картошку. Все выросло, только померзли огурцы, их пришлось пересеивать, но повторные не зацвели до нашего отъезда. На сохранившихся двух старых кустах были небольшие огурчики. Салат и укроп мы весь съели, ели также кабачки и картошку. Морковь и особенно свекла еще маленькие.
В саду у нас много яблонь, четыре сливы, три вишни, смородина, много крыжовника и черной рябины, есть облепиха и малина. Коричные яблоки уже поспели, но на них напала медяница, и они червивые падают с деревьев. В этом году будет много сливы; пока мы с мамой жили на даче, с одной молоденькой сливки-скороспелки ягоды все съели. Было много малины, правда, не очень сладкой из-за прошедших в период ее созревания дождей. Вишни было очень мало, крыжовника как всегда много, много будет облепихи. Из смородины и крыжовника мама законсервировала компот. Вообще со сбором, переработкой и перевозкой ягод и яблок большие трудности, мы не успеваем.
На даче у нас много было хлопот по уборке и приведении в порядок территории, наведении порядка и на нашем втором этаже, где поставлено и сложено много старых вещей и, кроме того, находятся доски, которые мы с папой привезли в прошлом году для потолка перед перевозом вещей из комнаты стариков. Много времени у меня отняли копка и устройства ямы для компоста. Приходилось помогать маме в самообслуживании, потому что она сама не все успевала делать. И все равно дел там еще осталось много: по завершению строительных, особенно плотничных и молярных работ в доме, замене старых неплодоносящих деревьев и кустарников на молодые, их подрезке, расчистке, удобрению. Потом нужно еще собрать сливу и облепиху. Честно сказать на даче я ощущал, что отдыхаю, когда выходил с участка погулять на природу, приниматься за работу почему-то всегда было тяжело. Мама на даче стала себя чувствовать немножко лучше, бодрее. Она с какой-то ненасытностью работала на участке. Попадая на дачу, становится одержимой, и все время теребит меня. Но пребывание на воздухе и умеренный труд ей, видимо, идет на пользу, и я стараюсь как-то подстроиться под нее.
Меня в этом году часто одолевали мысли о трудностях, которые встанут передо мной, если я буду иметь дачу, о массе предстоящих дел, о необходимости все лето трудиться, что-то доставать, иметь дело с рабочими, тратиться материально. Думал, может быть, я неправильно поступаю, соглашаясь нести этот давящий на меня груз, а не решаюсь маме предложить продать дачу. Все время привязывались мысли, что человек на даче попадает в кабалу, но не хочется говорить об этом с мамой всерьез, чтобы не расстраивать ее.
13 августа 1983 года мы приехали с мамой с дачи домой, потому что с 15-го мне уже выходить на работу. На даче я провел весь отпуск. У нас было три заезда туда: на 5, на 8 и на 9 дней. 8 дней отпуска я провел в Москве: заправлялся продуктами, приводил себя в порядок, два раза я был на кладбище у папы, брата Алика и дедушки с бабушкой – сначала с мамой, потом один.
Настроение после отпуска расшатавшееся. После него всегда испытываешь грусть, сожаление, а последнее время неудовлетворенность протекающей жизнью. Приятными воспоминаниями о даче остались выходы по вечерам на шоссейную дорогу, ведущую в Вельяминово: вдоль дороги вспаханное поле, потом слева небольшие луга, дальше лес с березами на окраине, впереди стога, вдали селение, по правую сторону деревня Ртищево с живописными ивами над прудом. Навстречу мне ехали машины, потом они поворачивали в сторону наших садовых участков. Возникало чувство, что люди живут. Они отработали свой день или неделю, а теперь спешат к себе, в свой летний дом, в свой летний очаг. Эта жизнь остро ощущалась, ощущалась свобода… И все это через неделю, две кончится.
Леночка у нас бывает нечасто и недолго, учится она в Москве. Обещала провести часть своих каникул с нами на даче, но уехала с подружкой под Воронеж. Маму это очень огорчает. Вообще мне кажется, что Лена стала меньше питать привязанность к нам, это и мне обидно видеть. Не знаю, может быть, со временем она изменится. Сейчас пока сердечного общения не получается, хотя чувство ответственности и какие-то искорки родного человека в ней есть. Девочка она неглупая, спокойная, рассудительная, но излишне сдержанная, не такая открытая, какой хочется видеть ребенка.

Так идут дела

Самым большим событием у нас, конечно, является то, что мы решили сдать Моссовету бабушкину комнату, в которой оказался прописанным я по родственному обмену. Инициатива больше всего моя. На обмен или на получение более вместительной квартиры взамен нашей квартиры и комнаты, в удобном месте и такой же удобной как наша квартира, надежду мы потеряли. Вариантов было много, но везде мы теряли: либо очень далеко мне от работы, либо значительно хуже по качеству и культуре дом, либо настолько небольшой выигрыш в площади, что затраты сил и средств на переезд нецелесообразны. Потом, конечно, большое значение имеет то, что мы очень привыкли жить в центре города, где удобно в смысле снабжения, культуры, даже просто создания хорошего настроения окружающей обстановкой. Я думаю, что мы поступили правильно и сделали это дело своевременно, хотя папа сначала не соглашался на такой шаг – ему очень не хотелось терять, что было нажито и оставлено нам стариками. Оформление сдачи комнаты и новой прописки – дело затяжное и хлопотное, а еще более хлопотной и утомительной является подготовка к переезду. Вещи из комнаты почти все отвезли на дачу.
Отдыхал я в этом году в Тульской области в желудочно-кишечном санатории – немного подлечил свой гастрит. Папа с мамой летнее время проводили на даче. Был там несколько дней и я, занимались с папой настилкой и уборкой на втором этаже выхлопотанных с трудом им досок. Таким образом, на второй этаж можно было поставить часть вещей, которые мы должны были привезти из Москвы. Сейчас папа с мамой уехали на дачу, завтра я тоже туда поеду, для того чтобы убрать оставшийся строительный материал наверх в дом просушиться, а потом кое-что забрать оттуда в Москву. В этом году в саду неплохой урожай яблок, особенно китайки и антоновки. Мама наварила много варенья. Было немного смородины, крыжовника и облепихи.
Работаю я на прежнем месте. Работа в общем интересная, по старой тематике, есть много других вопросов, которые могли бы меня заинтересовать. Но возможности работать спокойно, нет. На этой почве у меня расшатались нервы, ухудшилось здоровье, но сделать ничего нельзя. Видно так устроена жизнь, что если не занимаешь положения, то отвоевывать право на самостоятельную работу приходится кровью. Если же опуститься на роль простого исполнителя, то заклюют и заездят. Может быть, я из-за расшатавшихся нервов неправильно воспринимаю жизнь, но одно можно сказать точно: пока я не был кандидатом, к моей жилке работать самостоятельно относились гораздо терпимее и менее ревниво. Не знаю, как дальше сложатся отношения на работе? Может быть, создать для меня более спокойную обстановку поможет заведующий кафедрой, я к ней пока еще воздерживаюсь обращаться.
Относительно своего досуга. Начал интересоваться песенным жанром. Сочинил музыку и стихи двух песен. Слова показывал в литературной консультации при Доме литераторов. Консультант сказал, что на дилетантском уровне они вполне пригодны для исполнения. Музыку играл отдыхающим в санатории, где я был летом, они под нее танцевали и хорошо о ней отзывались. У меня порвалась связь с руководителем эстрадного ансамбля, который помог мне написать слова одной из песен, из-за этого продвижение моих песен остановилось. Может быть, я сумею восстановить эту связь или познакомлюсь с каким-либо другим ансамблем, если будет здоровье и хорошее настроение. Желание продолжать это увлечение есть, пропадает оно иногда, когда понервничаю на работе.

Расплата за индивидуальность

1980 год. Сейчас болею. Високосный Олимпийский год выбил меня из колеи. Нервная система больше не выдерживает нагрузки, которая возросла и стала совсем иной по сравнению с той, которую мне приходилось выполнять в должности старшего инженера и в период обучения в аспирантуре. Работа перестала мне рисоваться интересной. Былая увлеченность ей прошла или проходит. Все больше она представляется как нагрузка, которую с каждым днем все труднее и труднее выполнять. В связи с тем, что с защитой диссертации мне прибавили к окладу 60 рублей и перевели на должность ведущего инженера, начальство уже не хочет позволять мне заниматься поисковой работой, к которой я больше всего способен и от которой почти всегда была отдача. Работа по хоздоговору, в рамках технического задания, составленного не мной, мне трудна и не интересна. Прежде всего, потому, что в условиях вуза осуществление такого задания очень часто нереально. Для такой работы требуется человек не столько способный и имеющий чутье в науке, сколько хитрый и изворотливый. Я же, наоборот, слишком прямолинеен. Возможно, поэтому мои дела пошли хуже. Вторая причина состояла в перегрузке общественной работой, которой в вузе хоть отбавляй. Особенно много ее было перед олимпиадой. Еще, пожалуй, сказалось на моем состоянии написание диссертации, ее предзащита и все другие дела, связанные с оформлением необходимых бумаг для защиты ее в институте и тех, которые нужны были для пересылки в высшую аттестационную комиссию (ВАК).
Всеми этими обстоятельствами, сказавшимися не сразу, а по истечении какого-то времени, я объясняю то истощение нервной системы, которое у меня наступило, и на восстановление ее, возможно, потребуется продолжительное время. Состояние здоровья и осложнения на работе сдерживают мысли о будущем. Я вообще в этом вопросе фантазер и сказочник. Я мечтаю о человеке, в котором почувствовал бы одновременно и друга в тяжелые минуты и компаньона моих фантазий-увлечений. Вообще на перспективу в жизни – полнейшая неопределенность, подчас пугающая. Ведь самыми близкими людьми, самыми надежными являются папа и мама, а им уже под семьдесят, и здоровье у них неважное. А ведь моя жизненная опора только на них. Ни прочных связей в научном мире, в который я попал, ни хороших знакомых, ни друзей у меня нет, и если произойдут какие-то неожиданности на работе или в семье, мне будет очень тяжко.
Летом в отпуск я ездил отдыхать в Адлер, в пансионат, как раз в тот период, когда в Москве проходила олимпиада. Мне удалось 15 дней покупаться в море, но потом погода испортилась, и оставшиеся три дня я болел – простудился. 12 дней моего отпуска я лечил свое простудное заболевание и желудок, ну а потом, как я уже писал, не выдержала нервная система. Папа и мама вместе с моей племянницей Леночкой во время моего пребывания в Адлере отдыхали на даче. Погода в Москве эти три недели была хорошая. Леночка осталась очень довольной этим отдыхом, не хотела с дачи уезжать, поправилась, посвежела и повеселела. 4 или 5 дней – конец моего отпуска мне удалось выехать на дачу тоже, но погода была плохая – пасмурная и дождливая. Мама с папой дачей живут, вкладывают в нее все силы и средства. Я стараюсь им помогать, в чем можно, но размах, который они взяли, мне с моим слабым здоровьем и отсутствием навыков к такой работе, не по плечу. Так что дачный вопрос для меня тоже сложный, это дополнительный груз, который висит на душе, разделяет меня с родителями и, конечно, требует затрат финансов и физического труда. Хотя, в принципе, если отвлечься от хлопот, которые требует дача, она мне нравится. Однако боюсь, что в ближайшие годы нам будет трудно справляться с дачными делами.

Кончина дедушки

Как много событий произошло со времени моей последней записи. Несчастье в нашей семье, причинившее всем нам и мне лично много переживаний, заставившее меня многое вспомнить, о многом подумать, возбудившее меня, встряхнувшее меня, заставившее и сейчас постоянно заставляющее по-новому посмотреть на жизнь.
Умер мой дедушка. Умер совсем неожиданно, хотя он и тяжело болел, и можно было бы предположить, что при его возрасте он не перенесет этой тяжелой болезни. Странно – но я не поверил, что он может умереть, что он умрет. Он заболел-то неожиданно, и я не придавал столь серьезного значения его болезни, которого она заслуживала.
О болезни дедушки сообщила мне мать, сказала, что отец у них, что у дедушки отнялась правая сторона и речь. Я думал, что он поправится, как поправлялся всегда. Я был в этот период оптимистически настроен, может быть потому, что принимал несколько дней триптизол. Меня не смутило даже то, что он не говорил, не узнавал меня, вернее не отвечал своей мимикой на мои приветствия. Он делал какие-то движения вроде кивка, он даже не поднимал глаз, а если открывал их, то они были «в себе». Он как будто бы ушел в себя, и ему что-то мешало ответить на мое приветствие. Он делал все время движения не парализованной левой рукой и как будто бы жал мне мою руку, когда я протягивал ему ее и говорил « Здравствуй, дедушка». Он с трудом ел, с трудом глотал, мочился под себя, у него не было несколько дней стула.
Дедушка заболел перед Октябрьскими праздниками, числа 30 октября. Как рассказывала бабушка, он облокотился на кровать и не смог лечь на нее, а упал, расшиб себе локоть и после этого падения перестал говорить и двигаться. Я заходил к ним с бабушкой редко после моего приезда из Геленджика. В последний раз он был с бабушкой у нас на моем Дне рождения 21 августа, когда мне исполнилось 29 лет. Как мне сейчас помнится, я их сфотографировал, но в суете, которая у меня была в последнее время, забыл, куда положил пленку. Может быть, я ее найду. Это был последний снимок дедушки. Мои 29 лет отметили тихо, я не помню уже, как мы его провели и какое я покупал вино, что обычно запоминаю.
!3 или 14 октября я заезжал к дедушке поздравить его с Днем рождения – 1 октября ему исполнилось 77 лет. Купил винограда, мы вместе поели, поговорили. Я сказал дедушке, чтобы по-настоящему его День рождения мы отметили в Октябрьские праздники, когда все соберемся вместе. Мы почти всегда, а в последние годы в особенности, отмечали праздники лишь одной своей семьей. Он согласился и даже заранее купил вина, что он обычно всегда делал. И что обидно мне – что я не был больше двух недель у дедушки до его болезни. Я, то плохо себя чувствовал, то был занят, сейчас точно даже не помню чем, но наверное, чем-нибудь по работе.
Последний раз я видел своего дедушку в больнице. Это было в воскресенье 9 ноября. Мы были у него в больнице вместе с бабушкой и братом дедушки Иваном Гавриловичем. Он лежал в палате один. В ней было жарко, дедушка все время стаскивал с себя простыню и одеяло. Нам сказали, что накануне днем он поел, это нас успокоило. Я объяснял себе его беспокойство духотой. Мы открыли форточку, стало свежее. Мы все время закрывали дедушку одеялом. Он старался стащить его с себя снова. Я посмотрел из окна его палаты на улицу. Окно выходило в лес. В общем, вид был неплохой, хотя и стояла уже глубокая осень. Эта больница находилась в Сокольниках, вернее далеко за Сокольниками. Я вспомнил, как дедушка лежал в больнице железнодорожников в 1956 году недалеко от нас, за Соколом. Мы были у него с бабушкой и смотрели, как прыгают с самолета парашютисты. Тогда было лето, в саду было хорошо…
У меня почему-то на душе не было тяжести, хотя состояние дедушки было очень серьезным. Я думал, что вот родители уедут в отпуск в санаторий, а мы с бабушкой будем ходить к деду два или три раза в неделю. Он полежит и поправится, и у нас снова все будет по-старому.
Когда мы уходили из больницы, я взял дедушкину не парализованную руку, пожал ее и сказал:
- До свидания, дедяка.
Мне показалось, что он почувствовал это пожатие, но просто не смог ничем показать своего ответа. Мне показалось, что он вроде бы даже кивнул. Я ушел спокойный. Я надеялся на то, что приду еще к нему, но это было мое прощание с ним, больше живого его я уже не увидел.
О смерти дедушки мне сообщил отец. Он позвонил в понедельник 10-го ноября вечером из больницы, где они с бабушкой дежурили у постели деда. Сказал, что дела плохи, что дедушка наш в 20.40 скончался. Я воспринял его сообщение спокойно. Почему? Может быть потому, что я уже не ребенок, а может быть потому, что мое душевное состояние было выправлено триптизолом и мелипрамином, и я был подготовлен в какой-то степени к тяжелому сообщению, чтобы перенести его мужественно. Три дня я продолжал ходить на работу. Я воспринял эту утрату как неизбежность, и душа моя закрылась от ранений и переживаний на эти дни.
В пятницу мы хоронили дедушку. Это был самый тяжелый день для всех, но я тоже перенес его мужественно, чему я удивляюсь и не удивляюсь. Мне кажется, в это время я находился в душевно крепком состоянии. В этот день я увидел тех родных дедушки и своих родных, которых я раньше не видел никогда. Это была сестра дедушки тетя Настя, с которой я поздоровался первой и с которой сидел на переднем левом сиденье в автобусе всю дорогу до больницы. Она сама мне представилась и начала со мной разговор. Сначала я был как-то не очень внимателен внутренне к ней, но потом она заставила приковать мое внимание, и чем больше я затем за ней наблюдал, тем больше она мне нравилась. Понравилась очень мне ее дочь Лиза, симпатичная голубоглазая женщина, которая в морге собирала дедушку с Иваном Гавриловичем.
Мы долго ждали у морга, пока привезут гроб… И вот дедушку вынесли. Тяжело было смотреть на него. Некоторые родственники говорили, что его «прибрали» хорошо, что он как живой. Нет, мне этого не показалось. Все черты лица были сужены. Это был не тот дедушка, который запечатлелся в моей памяти.
Когда тронулись с автобусом, где лежал гроб с дедушкой, мы с братом сели около бабушки и успокаивали ее. Она громко плакала, заливалась слезами, это было, пожалуй, самое тяжелое состояние, в котором я ее видел, в дальнейшем она держала себя в руках. Она плакала, когда мы ехали от больницы до Сокольников, потом постепенно стала успокаиваться. Мы с Олегом держали ее крепко под руки. У меня в этот момент с глаза скатилась слеза. Я почувствовал свою любовь к дедушке, его любовь ко мне, я вспомнил все, что он для меня сделал, все, чем был мне дорог.
Мы проехали вдоль Яузы мимо моста в Сокольниках, мимо моста у Электрозаводской, мимо моста у Красноказарменной улицы вблизи места моей работы и учебы, мимо папиного места работы, мимо Красной площади. Мы проехали половину Москвы, Москвы, которую так люблю я и которую любил дедушка.
В крематории все были молчаливы, лица у всех были удрученные. Иван Ефимович, дедушкин двоюродный брат по матери, прочитал прощальную речь, которая мне понравилась и запомнилась. Мне этим утром пришла в голову мысль тоже сказать несколько слов при похоронах дедушки. Я сказал об этом отцу. Он согласился. После Ивана Ефимовича я поднялся на кафедру и сказал:
- Я любил и уважал дедушку за его честность, скромность, ум и его отцовскую заботу обо мне и буду помнить его всю жизнь.
После мне показалось, что я был слишком «воспален» в тот момент, а мои слова звучали как клятва, как обещание. Потом я и так, и так, по-всякому старался посмотреть и оценить свое выступление – Может быть, эти попытки были уже не здоровыми, но побуждение было одно – выразить свою любовь и уважение к моему дедушке.
На поминах было много людей. Они по-разному себя вели. Но мне показалось, что из всех сестер больше всего проявила свои добрые чувства к моему дедушке его сестра тетя Настя, на вид и по речи немного суровая, прямая, откровенная.
Встреча на похоронах деда с его родными, моими родственниками встряхнула меня, заставила раскрыть глаза на жизнь, посмотреть на нее под другим углом, подумать о своей будущей жизни. Ведь все эти люди – мои друзья, и от того как я сам себя с ними поставлю: покажу ли им свои хорошие стороны, добрые чувства, буду ли с ними близок – и будет зависеть найду я с ними общий язык и примут ли они меня в свою «большую семью».
А они все живут именно большой семьей, не так, как живем мы. Они всё друг о друге знают, друг с другом общаются, друг о друге беспокоятся и заботятся. Дедушка мой был хороший человек, но он был как-то в стороне от всех них, как мне сейчас кажется. Почему – я не знаю, но сестры из деревни ему не писали и не приезжали к нему. И он к ним не ездил. Вообще он не любил никуда далеко ездить. Почему он был такой? То ли в силу просто своего характера, то ли на это были какие-то причины. Почему он не писал ни Анастасии Гавриловне, ни Лизе, хотя все время о них спрашивал у Ивана Гавриловича, когда тот к нему заезжал?
Хочется как-то выйти из своей замкнутости, выйти в мир. Я все время ощущаю такую потребность, когда встречаюсь с родственниками, когда живу у них, когда замечаю в них хорошее.

По Эльбрусскому маршруту

Приехав в Нальчик, я с трудом привыкал к мысли о предстоящем проведении трех недель в разноликой группе туристов-компанейцев. Я страдал от отсутствия у меня способности болтать о простых вещах. Заговорив, и вдруг замолкнув, я как бы отдалялся в это время от предмета разговора, и настроившиеся со мной было шутить или обмениваться мнением люди, теряли интерес ко мне и переставали меня слушать.
После переезда к подножию Эльбруса, видимо подпав под очарование гор и оторвавшись от обычных представлений о себе, я заметил, что состояние, когда я разделяю общее настроение, задерживается во мне все дольше и дольше. И вот как раз в один из таких моментов, однажды вечером, когда на приэльбрусской турбазе заиграла музыка, и около танцплощадки собрались туристы четырех групп, мне очень захотелось потанцевать с девушкой, которая как-то совсем неожиданно обратила на себя мое внимание.
Я подошел к ней и пригласил ее, не испытывая при этом свойственной мне неловкости, и сам удивился своему состоянию. Она держала себя со мною скромно, просто, с какой-то приятной естественностью, и хотя я увидел ее впервые в тот вечер и только один раз танцевал с ней, после нахождения около нее в течение нескольких минут почувствовал, что какие-то далекие, давно умолкшие струнки в моей душе были затронуты.
Тайное и тихое волнение от близости с той девушкой было перебито сильными походными впечатлениями. Грозная красота Эльбруса, величие горной страны, открывающейся с Приюта Одиннадцати и перевал Бечо были потрясающими и захватывали меня. Но когда мы спустились в живописную местность селения Шихры, затронутые на приэльбрусской турбазе струнки опять потихонечку заиграли, и тогда мое внимание вновь оказалось направленным на скромную девочку, разбудившие во мне давно похороненные желания.
В Шихре - месте отдыха туристов после длительного перехода не предусмотрено ни танцплощадки, ни вообще никаких развлечений, и я просто наблюдал, как она с другими туристами своей группы готовила в столовой, подавала нам обед, а вечером поила чаем. В следующем пункте нашего пути - в Местии танцы не состоялись из-за плохой погоды, и я уже начал тревожиться, что эту девочку, как и многих нравящихся мне людей, я так совсем и не узнаю. Но надежды я не терял, так как у меня были большие шансы как-то проявить себя в Сухуми, где наши группы должны были находиться несколько дней.
В Сухуми я заметил, что заинтересовавшая меня девочка держится в компании трех подруг, что она с ними неразлучна, и что все они мало общаются с другими людьми. Такое замкнутое поведение роднило ее со мной, и из-за него меня влекло к ней еще больше. На второй день нашего пребывания в Сухуми, когда после моего приглашения она со мной танцевала, я спросил о впечатлениях, которые оставил у нее турпоход. Она ответила , что в турпоходе ей было очень интересно, и что горы произвели на нее большее впечатление, чем море. Ответила прямо , без смущения, совсем просто, будто мы давно с ней были товарищами.
На следующий день, придя на пляж, я направился туда, где обычно располагались девчонки, поздоровался с ними, переоделся в купальную форму, и некоторое время мы посидели молча. Потом они пошли купаться. Вскоре за ними вошел в воду и я. Конечно, я не помню сейчас всех подробностей, но в этот день я разговаривал со ставшей мне товарищем девушкой, звали ее Лена, и со всеми ее подругами. Первый раз мы заговорили с ней прямо на том месте, где лежали наши вещи. Она загорала и, подняв голову ко мне, рассказывала опять что-то об учебе, о своем Горьком, об отце и брате. Потом мы заговорили о Москве, о моей семье. Второй раз я подошел к ней, когда она лежала на гальке у самой воды, так, что набегавшая волна смачивала ей ноги.
Мне нравилось, что она без всякого кокетства себя держит. Я чувствовал внимание, уважение, терпеливость по отношению ко мне. Мы разговаривали как друзья. Иногда на меня находило состояние, когда я не знал, о чем еще говорить, и тогда, внутренне немного конфузясь, продолжительно молчал. Но Лена, наверное понимала этот мой недостаток, могла выдерживать эти минуты молчания, не подавая виду. Затем или спрашивала что-нибудь сама, или, наконец, у меня выискивался вопрос, и наш разговор продолжался. Иногда она уходила от меня купаться или к подругам, но делала это тактично, очень естественно, так что мне не было обидно. Уловив подходящий момент, я снова к ней подходил.
После обеда я принес с собой на пляж фотоаппарат и, остановившись около женщин из своей группы, переоделся, а потом сидел около получаса, принимая солнечные ванны. Девочки пришли позднее, когда я уже вошел в море. Поплавав немного, я вышел прямо к ним и предложил сфотографироваться сначала Лене и ее подружке Галке. Лена сначала отказывалась, говорила, что плохо получается на фотографиях,но по ее тону я понял, что если еще раз ее попрошу, то она согласится. Подружка ее не возражала. Затем я обратился со своим предложением сфотографироваться и остальным двум девочкам - старшей Алле и младшей Тане, добавив, что у меня цветная пленка. Лена также позвала своих подруг. Я заснял их всех, а потом Таня сфотографировала меня с девочками.
На следующее утро, около девяти часов, я пришел к повороту на Старую Турбазу, где жили девочки после окончания турпохода, чтобы проводить их домой. Ведь в общем-то мне везет, я только не умею воспользоваться этим везением. Минут через пятнадцать я увидел их, шагающих по противоположной стороне переулка с двумя рюкзаками и двумя чемоданами. Я направился к ним. В прошлый день мы гуляли с Леной по городу, но я не смог сблизиться с ней из-за нашедшего на меня вновь оцепенения. Сейчас на лице моем, кроме делового выражения, пожалуй, ничего больше не было. Я поздоровался с девушками, взял у них оба чемодана, отдав одной из них свою сетку, с которой собрался идти на пляж, и мы пошли к автобусу. На лице у Лены не было неудовольствия. Она выглядела такой, как всегда, и подключилась к разговору как и все девушки. Подошел автобус. Девушки поспешили забрать у меня чемоданы, поблагодарив за помощь.Я сказал, что фотокарточки пришлю. Они попрощались со мной. Лена садилась в автобус последней. Когда она вошла, дверь оставалась незакрытой. Слегка повернувшись ко мне, она помахала мне рукой.

Часть IV


Милый маленький друг

Мальчик приходил всегда на море один. Он сразу же показался мне каким-то странным, его взгляд ни на ком не останавливался. Он как будто жил сам в себе. Когда было прохладно и пасмурно, мальчик бросал камешки в воду. Когда стало тепло и солнечно, он плавал, часто гребя руками, не доплывал до буйка – поворачивал, а, вернувшись, долго возился в воде, барахтаясь и кувыркаясь около берега. Потом, выходя из воды, шел к навесу и подолгу стоял возле него на солнце, меняя положение тела.
И сегодня, в мой последний день на Юге, он был тоже один, и я особенно часто смотрел на него. Море, солнце и он снова воскресили во мне светлое чувство, которое я давно испытывал к мальчику. Здесь жизнь всегда пробуждалась во мне. Уходя с пляжа, я обернулся – он смотрел в мою сторону открытым невинным взглядом. Да, я люблю его, люблю потому, что он видит жизнь такой, какой хочу ее видеть я.
Все детство, всю юность я любил этого мальчика, любил тайно, потому что любовь это была необыкновенная, и признаться в ней я не решался, сознавая с болью, что мальчишки совсем не такие, каким видел я мальчика в своем воображении. Он был человеком, сердце которого отдано мне. Я забывал, что у мальчишки есть отец и мать, к которым он привязан, что он хочет дружить с другими. Я ждал от него полной преданности, и сам был готов отдать ему все, чем обладал.
Когда я вырос, такое же чувство я испытывал и к юноше, и к молодому человеку, у которого в манерах, во взгляде, в улыбке проскальзывало что-то мальчишеское. Но, как и в детстве, симпатичный мне человек не становился моим другом. Как и прежде, легко ранимый, подверженный колебаниям настроения, я держал свои чувства взаперти. Природа за это поступала со мной безжалостно, понуждая совершить насилие над собой и испытать блаженство при страдании, за которым следовало ощущение утери моей личности. Я всегда протестовал против этой одурманивающей страсти, потому что она пожирала мою любовь к живому человеку, чистому человеку, биологический облик которого я остро чувствовал и тянулся к нему всем своим существом. Однако не мог найти этого человека, потому что отъединен от всех, и все богатства были спрятаны глубоко в моей памяти. Очень хочу верить, что человеческая теплота и добро соединят меня с людьми и с тем необычным, подобным мне парнем, который тоже хочет счастья. И когда мы встретимся, то поймем, что интересны и нужны друг другу.

Часть IV


Алеша

Я увидел его впервые в одну из сред, когда обычно бываю у моего лечащего доктора, кажется перед самыми ноябрьскими праздниками. Этот парень возрождал в моей памяти тип людей, с которыми мне хотелось общаться и дружить. Иногда я смотрел на него через разделяющий нас пустой стул, ожидая, что он повернется, но взгляд его был холодным, как бы игнорирующим. Он мне казался себялюбивым, может быть даже надменным и грубым, и все это застилало то сложное чувство сострадания, жалости и симпатии, которое я хотел к нему испытать. Его горло с выделяющимся кадыком сначала не понравилось мне, но потом я не обращал на него никакого внимания. Когда я лег в больницу, то узнал, что парня зовут Алеша.
Несмотря на то, что мы жили в соседних комнатах и лечились у одного врача, Алеша никогда не замечал меня и не здоровался со мной. Такая форма общения была, между прочим, у большинства больных. Я был скован недели две-три, но потом осмелел и начал играть в домино. Алеша в домино не играл и даже такого наипростейшего способа общения с ним я был лишен. Иногда после завтрака, с другими молодыми ребятами, Алеша ходил играть в волейбол. Однако, в волейбол я не играл давно и, боясь, что не смогу справиться с мячом не стал увязываться за спортсменами-любителями. Как и прежде, обособляясь от людей, я делал круги по больничному кольцу, только на ходу поглядывая, как Алеша умело принимал и гасил мяч. Я сразу отверг мысль, что смогу познакомиться с ним, хотя это не уберегало меня от постоянной симпатии к нему.
Меня огорчило, что Алеша как-то пропал и, когда он повторно пришел в больницу, я почувствовал к нему еще большее тяготение. Еще больше я стал наблюдать за ним и, проходя мимо палаты, в которой жил Алеша, видел, как он возился со своим рижским батарейным приемником или читал фантастику. Встречая его в коридоре, я смотрел на крестик у него на груди и его странную походку с выбрасыванием вбок колен и частым движением ногами. Он был немного выше меня ростом, шире в плечах, руки были толще моих, но кисти рук почти такие же, как у меня, а может быть даже и меньше.
У него были светлые волосы, белое тело, бледное лицо с родинкой на левой щеке. Когда по вечерам Алеша чистил зубы, он на минуту заглядывал в зеркало, будто проверяя что-то на своем лице.
Его красивые цветные футболки и спортивные брюки принижали меня в собственных глазах, потому что ходил я в вытянутых трехрублевых штанах и сильно севшей байковой рубашке. Я хотел бы иметь такие же, как у Алеши, спортивный черный костюм, дубленку и шапочку, которую он вынимал из кармана дубленки в морозную зимнюю погоду, чтобы прикрыть ей свой лоб и курчавую шевелюру. Говорили, что он бегает в кино. И однажды, когда я действительно увидел его, смело перелезающего через забор, то последовал его примеру.
С этого дня я часто стал бывать в Стрешневском парке, узнал, куда ведет каждая из имеющихся там множества дорог. Увидел уток в не замерзшей части пруда, которым бросали хлеб, белочек, берущих с ладони орешки, синичек, влезающих за кормом в домик, сделанный из молочной коробки. Встречал людей, несущих в бидонах воду с родника, лыжников-студентов, маленьких ребят, катающихся с горок на санках. Потом передо мной открылось водохранилище, покрытое снегом, многоэтажный дом-лебедь и, наконец, Ленинградское шоссе – и кинотеатр «Варшава».
Этот случайно встретившийся на моем пути и приковавший мое внимание парень хоть вызвал гнетущее чувство тщетности моего стремления к дружбе, но вместе с тем именно он расширил и наполнил красками мое мироощущение, вновь вернул меня к жизни. После выписки, выезжая каждый выходной в Покровское-Стрешнево, я проходил мимо поставленных друг на друга ящиков больничного забора и, смотря на них, видел в своем воображении Алешу. Грустный и задумчивый, он сидел на ящике в своей поношенной дубленке и красной шапочке – такой, каким застал я его как-то раз, когда удирал с территории больницы.
Благодаря моему теплому чувству к Алеше я узнал дорогу на пляж Химкинского водохранилища и в течение трех лет ездил на него купаться. Часто смотрел я на трибуны спортивного комплекса «Водное Динамо» на противоположной стороне водохранилища и шпиль речного вокзала вдали и как бы вслух думал: «Дорогой Алеша, я не смог общаться с тобой, но ты дал мне заряд жизнелюбия и оптимизма, возродил во мне желание продолжать искать свое счастье и верить в него. Благодаря тебе я вспомнил речной простор, волжские берега с лесами, лугами и песчаными полосами, вспомнил запах елки и туи в привокзальном парке, вспомнил тихие, теплые, ласкающие вечера у Черного моря. Снова с большой увлеченность стал я слушать эстрадные и лирические песни, снова в голове рождались собственные мелодии. Снова очень хотелось написать песню о близком человеке, о том, что он так же, как и я, хочет найти счастье, хочет преданной дружбы и понимания».

Часть IV


В Краинке

Снова я на горке. Как только вышел на речку, увидел, что у горки пасутся коровы, но я все-таки решил идти и правильно сделал, так как пастух угнал стадо в другое место. Сегодня тепло, но солнце в облаках. Приятно, но комары уже сейчас летают в большом количестве, не знаю, дадут ли они мне что-нибудь написать. Сегодня предпоследний день моего пребывания в санатории. С утра сделал все необходимое, чтобы получить обратный талон к путевке. Получил его, потом сходил «на грязь», немножко отдохнул и на листке блокнота написал о своем раннем детстве. После обеда спал до шести часов, потом встал и, надев свою оранжевую рубашку и клетчатые, коричневые брюки, спустился на второй этаж и полчаса поиграл на пианино. К концу моей игры собралось человек восемь слушателей. Говорили: играл хорошо, но мало.
Откуда-то все знают мою фамилию, спрашивают ни родственник я композитору и является ли музыка моей специальностью или увлечением. Я ответил всем, что я просто любитель. Хоть и играю я не аккордами, с простейшим сопровождением левой рукой, без вариаций и всяких музыкальных украшений, все равно на мою игру всегда сходятся люди, и сколько я раз ни играл здесь, все говорят, что «хорошо играет», благодарят, иногда запевают. Два раза даже пели дружно и в контакте со мной. Если и не запевают, то слушают со вниманием и интересом. Если кто-то уходит, то приходят другие, и всегда оказывается, что к концу моей игры народу собирается больше, чем в ее начале или середине. Меня это подкупает и воодушевляет.
Почему-то в такие моменты я меняю мнение о своих музыкальных способностях, мнение о себе, как об исполнителе-музыканте, своей музыкальной одаренности. Это меня окрыляет, придает мне силы, выводит из свойственного мне угнетенного состояния. Такого состояния, когда я не вижу смысла в дальнейших занятиях музыкой, когда я не верю, что, позанимавшись ею серьезнее, смогу поставить себя в один ряд с людьми, получившими музыкальное образование. Я меняюсь и начинаю видеть этот смысл, раскрепощаюсь, становлюсь жизнерадостнее и оптимистичнее.
Я не настоял на выступлении со своей подготовленной песней. Когда я послушал игру на рояле парня, ездящего здесь с концертами по деревням, и убедился, что у него инструмент хорошо слышен, благодаря игре аккордами, я перечеркнул свою игру, и музыкальный огонь во мне потух. Но когда я снова и снова обнаруживаю, что моя игра и сочиненная мною музыка нравятся людям, равнодушие с меня слетает. Меня так легко загнать в угнетенное состояние и так легко зажечь. Очень часто, из-за испорченного настроения, я ухожу в себя, в свой мир, отгораживаясь от людей. Остаюсь наедине с собой с пониженным тонусом – с желанием поспать, побывать одному на свежем воздухе, почитать что-нибудь в полсилы для постепенного накопления своих знаний, сделать что-то для своего быта. Я поступаю так, потому что знаю – это нужно, это не очень трудно, это полезно (хотя, может быть потребует значительного времени и усидчивости).
Сегодня мужчина, который ко мне позавчера приставал, нарочито подтрунивая, к пианино не подходил, но когда я, поужинав, уходил из столовой, он, сидя за столом, поймал мой взгляд и как-то учтиво, добро, с выражением сожаления поздоровался со мной.
Пора идти на кефир. Из санатория слышна музыка. По-прежнему меня заедают комары, убил уже, наверное, около десяти штук. Но все-таки успел кое-что записать. Я принес еще сена и положил на то, которое сохранилось от вчерашнего дня. Оно так приятно пахнет! Не уходил бы, если бы – не кефир и не комары.

Часть IV


Папа

Мне дали путевку в санаторий «Краинка» подлечить желудок. Папа провожал меня на автобусной станции у метро «Щелковская». Автобус отправлялся вечером. Когда мы приехали, он уже был на месте, и через некоторое время я сел на свое место. Папа долго стоял у окна и прощался со мной время от времени. На автобусе отдыхать я уезжал впервые. Мне более знакомой и спокойной была обстановка в железнодорожном вагоне, тогда папа выходил чуть ли не перед самым отправлением поезда, и мы махали друг другу руками, пока я не переставал видеть папу. Я немножко нервничал, что держу его столько времени, но он все же дождался отправления автобуса. Когда мы поехали, и папа был свободен, мне стало легко, как и при наших традиционных прощаниях на железнодорожных вокзалах.
Папа родился в деревне, но его родители не были душой крестьянами, хотя выросли в крестьянских семьях. Его отец был потомственным сезонным строительным рабочим, а мать сама выучилась шить и за небольшую плату мастерила легкие вещи соседям и знакомым. Они не могли помочь папе чем-либо в учебе, потому что сами не имели возможности полностью окончить школу. Но всей душой хотели они, чтобы сын их был грамотным человеком. Видя, как увлеченно он читает, как активен в общественной жизни, как остро воспринимает происходившие в годы его детства и юности события, они всячески поощряли упрочение его контактов с образованными односельчанами, осуществлению его мечты попасть в город и получить высшее образование. Папа сумел успешно сделать первый шаг к получению высшего образования. Поступить в Институт стали в Москве. Окончив его, стал работать на авиационном заводе. К тому времени родители уже переехали в Москву. Служба в Армии пришлась в основном на время войны с фашистской Германией. В звании лейтенанта отец был инженером по вооружению и готовил к вылетам самолеты эскадрильи, защищавшей Заполярье, Ленинград и Москву. Он был в большой дружбе с летчиками, его восхищал их героизм, он остро переживал за судьбы их семей, оставшихся на оккупированной территории, на которую им самим же приходилось сбрасывать бомбы. Испытывая какую-то внутреннюю потребность оставить в памяти людей и в своей собственной памяти трудные годы страны, подвиги защищавших ее молодых воинов, отец вел фронтовой дневник эскадрильи. Он мечтал создать художественное произведение по своим фронтовым записям, наверное, потому, что любил литературу и питал добрые чувства к своим товарищам.
Если первые годы моей сознательной жизни связаны с бабушкой и мамой, то через все последующие – отчетливо пробиваются воспоминания об отце. Сколько радостных часов провел я с ним на катке в парке имени Горького, сколько памятных открыток, посылок с принадлежностями для фотографии и подарков присылал он мне, когда был в командировке в Германии. На Истринском водохранилище, на пляжах Рижского взморья, в лесу у костра во время весенних поездок за город или выездов осенью за грибами я снова с ним. Папа оставался мне другом и тогда, когда я начал работать: с ним я делился своими успехами и в научных исследованиях, и в своих увлечениях поэзией и музыкой, с ним бывал в театре оперетты, многих драматических театрах и на концертах. Он был моим большим и единственным другом, но о своих сугубо личных переживаниях я никогда ему не рассказывал потому, что чувствовал его беспомощность в решении моих личных проблем.
Когда после инфаркта папе предложили вторую группу инвалидности, он очень переживал, что его отлучают от работы, не соглашался с врачами, досадовал и даже был сильно обижен тем, что сотрудники тоже советовали ему идти на пенсию. Постепенно отвлекся он от тяжелых мыслей о трагической гибели младшего сына, занялся с мамой интересным, нужным делом – строительством дома на нашем садовом участке, И поездки на участок влияли на него очень благотворно, он окреп, стал веселее – теперь у него была работа, которой он, не спеша, мог заниматься. Я помогал папе, насколько мог и вспоминал, как когда-то давно он мечтал построить дом, устроить кабинет наверху, чтобы писать в нем воспоминания о жизни. Но как расходятся мечты с действительностью! Когда дом построен, когда можно в ближайшее время отделать второй этаж, папа уже не может писать в свои шестьдесят девять лет, потому что он очень больной человек. Ему удалось осуществить только первую половину своей мечты. Папа умер от инсульта в больнице у меня на глазах 7 ноября, в морозный праздничный день, когда за окном палаты ярко светило солнце.

Часть III


Музыка звучала

Улетаю на экскурсию в Крым. Не волнуюсь, но надеюсь, что она восстановит мне пошатнувшееся равновесие. Я был в нем восемь лет назад, мне запомнилось его яркое солнце, теплое море и чистый воздух. Сейчас буду в Крыму в начале мая, в разгар весны. Снова увижу приветливый Симферополь, многолюдную Ялту и светлую зеленую Алушту. Да, Саша стал для меня таким, как и другие. Но в течение того времени, когда продолжалась наша переписка, и почти год спустя после ее окончания, я перечитывал черновики своих писем к нему: «Саша, взяв за пример литературу, я все же попытаюсь высказаться относительно мысли, что искусство должно быть понятно каждому. Хотя ты и меня записал в армию ценителей поэзии, но я скорее не ценитель, а жертва или невольный участник художественного произведения. Я в литературе, музыке, театре, кино ценю их силу влияния на человека, и этим они мне больше всего дороги. С ними мир представляется богаче, ярче, а жизнь становится живее, открытее и желаннее. В них иногда находишь то, что не можешь найти в жизни реальной». Мне много пришлось перестрадать, но период тот был для меня временем новых открытий. Во Дворце спорта в Лужниках я побывал на концерте артистов югославской эстрады. Я впервые встретился со Звездами, и особенно поразил меня своим зажигательным исполнением Ивица Шерфези, тогда еще только разгоравшаяся Звезда. Именно благодаря этому талантливому исполнителю в дальнейшем я обрел способность прозревать в музыкальном эстрадном искусстве такое же волшебство, как и в поэзии и психологической прозе
Встряска, которую дал мне Саша довольно продолжительным общением с ним, явилась причиной моих дальнейших увлечений и поступков. Еще до его возвращения в Москву я прочитал много книг наших поэтов-классиков и стал заниматься в студии художественного слова. В турпоходе по знакомому полюбившемуся Кавказу, никогда не терявшему силу своего воздействия на меня, мне довелось увидеть новые места – Цейский ледник и Рокский перевал, побывать в Тбилиси, где было приятно вспомнить дни, проведенные несколько лет назад на Дигомской турбазе. В Алагире я читал есенинский «Батум» своей группе, а в Цее впервые услышал пение под гитару молодого парня с чистой музыкальной интонацией. Как прекрасно уметь хорошо петь – это преображает мир, неожиданно открывает его притягательность, порождает любовь – светлое человеческое чувство! Осенью я не мог удержать себя от попытки поступить в вокальную студию, и меня приняли. Занимался хоровым пением, постановкой голоса, сольфеджио. Работа над песнями с педагогом еще больше сблизила меня с советской и зарубежной эстрадой. Руководитель студии З. О. Дунаевский улыбался, когда на зачете я пел:

«Ведь он – волшебник, синий лен.
Нам снова сказки дарит он,
И наяву весь мир, наполнив снами,
Может, просто шутит с нами синий лен»

Эта песня Раймонда Паулса заводила, будоражила, и я до сих пор не могу забыть ее, как и многие другие песни этого талантливого композитора, хотя сейчас они уже сильно запеты.
Моя фонотека все время пополнялась новыми пластинками и магнитофонными записями. Под пластинку или аккомпанируя себе сам, я пел, давая выход своему темпераменту, своей любви к музыке, любви к песне. Певец из Югославии занимал в моем музыкальном увлечении ведущее место. «Любите, пока любится, ревнуйте, пока ревнуется, страдайте, пока страдается, мечтайте, пока мечтается…» С такими словами подстраивался я к Ивице, когда ставил на свою «Ригонду» первую его пластинку. С этой песней я поступал в ансамбль «Первый шаг» при Центральном Доме работников искусств, но не поступил, конечно, потому что не смог научиться петь хорошо и не обладал артистическими способностями. Очень нравилась мне песня, которую я пел в своей комнате под вторую пластинку Ивицы:

«Твоя судьба всегда в твоих руках,
Она во всем тебе подвластна.
Будь самим собой, дорожи судьбой,
И ты найдешь любовь свою и счастье»

При ее исполнении особенно прорывалась теноровая окраска моего голоса и написанная в миноре песня становилась еще более притягательной. Я был на шести концертах Ивицы, и хотя подчас он в паузах пользовался задиристым юмором, который мне не совсем нравился, я не заострял на нем особого внимания, отдавая должное его мастерству и вкусу при составлении репертуара. Очень хочется поблагодарить югославского артиста за его третью пластинку, особенно за песню, названием которой я воспользовался в своем дневнике. Этот артист не только открыл мне секрет эстрадной песни и дал почувствовать, что такое мастерское исполнение, - он создавал и поддерживал во мне хорошее настроение в течение многих лет моей жизни.

Часть III


Мечты и реальность

Однажды, после долгого отсутствия, Саша пришел ко мне не в лабораторию, а в библиотеку и сказал, что зашел проститься, потому что его призывают в армию. Я вышел из зала, мы встали вдвоем в коридоре, и он пояснил мне , что распределение в армию было раньше, чем его записали на курсы, и потому ему теперь два года предстоит провести в Иркутской области.
Прошли лето, осень, почти кончалась зима. Меня направили в Оргкомитет Студенческой выставки. Вначале было непривычно, потом стало скучно, и только возможность заниматься своей основной работой из-за малой загруженности в этом Оргкомитете спасла меня от подавленности. Я продолжал писать статью по нашей совместной работе, имея желание опубликовать ее в журнале или в институтском сборнике в соавторстве с Сашей. В феврале Саша приехал в отпуск и после двух наших коротких встреч оставил на моем столе записку, в которой просил написать пару строчек. Эта записка произвела на меня какое-то колдовское действие. Я все время вспоминал, как он хотел пропустить меня вперед в дверях, когда мы шли вместе от деканата на кафедру, его грусть и смущение, а потом серьезный пристальный взгляд и крепкое пожатие руки при прощании на трамвайной остановке. После больших волнений, в марте, я написал ему письмо. Писал о Выставке достижений народного хозяйства, куда мы уже переехали и откуда второй день подряд я возвращаюсь домой при свете солнышка.
«Во многих местах еще лежит снег, на дорожках он мокрый, в воде. Я шлепаю по нему вместе с ребятами-школьниками, и мне хочется так ходить в этом сказочном белом городе целыми днями. Я переношусь в огромный прошлый мир, когда с мальчишками обхаживал здесь павильоны, в котором было хорошо, но все-таки одиноко.
И сейчас, когда я вырос, получил образование, работу, приносящую удовлетворение, у меня все так же нет человека, с которым я мог бы делиться всем, что вызывает радость и грусть. Человека, которому я хотел рассказать о солнечной стране с горячей серой и розовой галькой и со свободными и загорелыми людьми, ставшей с двадцати трех лет моим летним домом. О своей прогулке по макушке горы в Алуште, потому что тогда особенно тонко откликнулась моя душа на плеск волшебного моря, чарующие звуки трубы из курортного зала и голос Робертино Лоретти с соседней турбазы. Об уютном, зеленом, сплошь застроенном здравницами Геленджике, моей тихой пристани, где я часто ходил в кино, слушал на танцплощадках эстрадную музыку и очень хотел дружить…»
В дальнейшем я открывал Саше несколькими теплыми строчками свое видение его и других ребят, бывших со мной бок о бок, которые уводили меня в мой голубой мир, но сами оставались на земле, куда мне так не хотелось ступать. С Сашей земным сталкивался я в адресованных мне письмах. Он писал о работе на полигоне, о воинских построениях, о политучебе во время своих трудовых будней, об игре в футбол, поездках за грибами и на охоту на досуге.
И я обнаруживал, что этот человек был взрослее и выше меня, хотя обладал притягательными для меня качествами. И потому, наверное, его письма оставляли в моей душе печальный след, что он не был оторван в чувствах и влечениях от реальных человеческих отношений.
По-видимому, Саша жалел меня, потому что не хотел соглашаться на противопоставление нас друг другу. В знак благодарности за мою откровенность он прислал магнитофонную ленту с записями нескольких романтических песен в его исполнении. Он надолго подарил мне приятные минуты общения с ним, но не смог приблизить меня к себе. Я не пожелал, да наверное бы и не сумел расстаться с так долго создаваемым и дорогим мне миром нежных и хрупких человеческих чувств. После приезда из армии Саша женился и стал для меня таким же, как и многие люди.

Часть III


Время Сашиного диплома

Прошло лето. При выполнении диплома Саша бывал у меня каждый день, и я стал обращать внимание на людей, которые приходили к нему. Чаще других у него бывали три девушки и один парень. Девушки по наружности очень отличались друг от друга и посещали Сашу, как правило, в разное время. Одна, толстая румяная с простоватым довольным лицом, говорила с ним почти всегда о походах, в которые они, видимо, вместе по воскресным дням ходили. Вторая, беленькая смазливая, с хитренькой улыбочкой, приносила ему билеты в неизвестные мне театры-студии, и Саша разговаривал с ней о спектаклях и о молодых исполнителях. Третья, черноволосая, с горбатым носом, часто говорила с ним о его работе, а один раз, при мне, отдала ему билет в театр на Таганке. Еще парень, черный, плотный и болтливый заходил один раз с фотоаппаратом и лампой-вспышкой, и я так понял по случайно услышанным обрывкам фраз переговаривавшихся ребят, что он фотокорреспондент стенгазеты другого факультета.
Часто по своим делам я ходил в техническую библиотеку и однажды, вернувшись из нее, я увидел на месте нашего большого аудиторного стола маленький канцелярский стол – новенький, блестящий, очень изящный. Все мои папки были уложены в верхнем ящике тумбочки стола, а свой рабочий журнал, тетрадки, книжки по английскому языку и коробочку с радиодеталями Саша положил в нижний ящик. От прилива приятных чувств я заулыбался Саше. Он в ответ тоже улыбался и сказал с юморком:
- А мы думали, куда пропал наш руководитель, некому диплом будет подписывать.
- Сосед вам подпишет, - ответил я ему с наигранной простотой.
И тут я решился, наконец, попросить Сашу принести мне какие-нибудь современные стихи.
Наутро он принес две книжки Андрея Вознесенского. Я оформлял заказ на статьи и книжки положил в стол, но, как-то случайно отвлекшись от своей бумажной работы, взял одну из них и открыл. Когда я прочитал стихотворение, где все время повторялись строки «прохожий, я тебя люблю», на меня нахлынула лирика, таящаяся в них.
Я тоже был влюблен, как и Вознесенский, во все. Предисловие Катаева о нем я прочитал, не отрывая глаз от страниц. Да, мне нравился Андрей Вознесенский, нравились особенно первые стихотворения, помещенные в сборнике «Снежное сожаление». Но потом вдруг стало грустно и печально, и обида за свою отлученность от радостей юных и молодых начала наплывать. Я сидел насупленный, серьезный, и всякая шутка и неосторожное слово ранили меня. Саша был очень вежлив и предупредителен со мной, только щеки его немножко горели. Поняв свое состояние, я встал и пошел в библиотеку.
Вечером, когда я возвращался из библиотеки проверить все ли в порядке в лаборатории, в дверях мне попались шедшие навстречу две Сашины знакомые: черненькая горбоносая и толстенькая низенькая. Черненькая девушка, как мне показалось, с любопытством посмотрела на меня. Сзади шел Саша, но когда я проходил мимо них, он что-то бросал в урну и меня не заметил.
Я помог Саше написать диплом и подготовиться к защите, и мне предстояла работа над статьей по результатам этого диплома. Саша занимался на курсах английского языка при институте и после занятий заходил ко мне. Как-то вернувшись из библиотеки, я застал его на своем рабочем месте, сидящего за включенными приборами.
- Зачем он меряет свои образцы после того, когда диплом уже позади?
Я подсел к нему, показал ему статью, и мы, обсудив текст, успели поговорить еще о рисунках, перед тем как Саша пошел обедать. После обеда он заходил несколько раз, но потом выходил в коридор к своим друзьям – плотному парню с другого факультета и двум девушкам. Шла защита дипломных проектов. Эти две девушки защищались.
Я просидел на кафедре до семи часов, продолжая работать над статьей, потом устав, собрал бумаги и пошел по коридору к выходу. По дороге я встретил трех девчонок и шедшего за ними Сашу.
- Уходишь? - сказал он мне как-то просто, по-дружески, по-мальчишески, как никогда не говорил раньше.
- Я приду завтра.
- Хорошо, - ответил я ему с добротою в голосе.

Часть III


Саша

Второй студент, представившийся Сашей, был какой-то неразговорчивый. Невысокого роста, неширокий в плечах, узколицый, он имел странную походку: его туловище совсем не двигалось, когда он шел – двигались только ноги и руки. Хотя с ним я тоже нашел общий язык, но инициативу мне всегда приходилось брать на себя. Когда парень приходил ко мне с приготовленным заданием, то медленно, не выражая своего отношения ни ко мне, ни к выполненной работе, доставал из своего портфеля блокнот или тетрадь и показывал, что сделал.
Однажды паренек пришел ко мне с гитарой в чехле, с нашитым на него кленовым листочком, выложил передо мной свой записи и начал рассказывать, что приготовил. Я выслушал его, а потом заинтригованный музыкальным инструментом своего подопечного, спросил:
- Вы где-нибудь играете?
- Да, играю и пою в самодеятельном музыкальном ансамбле, - ответил он скупо.
- А что Вы исполняете?
- Песни Матвеевой, Окуджавы, Галича.
Он назвал еще несколько фамилий, которые мне были незнакомы. Я слышал об Окуджаве, но песен его не знал, и мне было неловко и неприятно, что я не знаю многого из того, чем интересуется сейчас молодежь. Задав пареньку еще несколько вопросов, касающихся его занятий музыкой, на которые тот отвечал как-то суховато, я свернул разговор. Первые дни студент держался независимо, чуждался и сторонился меня, а когда уходил, то не подавал руки, а прощался одним кивком. Но скоро в деловых беседах и следующими за ними разговорах о его успехах в музыке отношения наши стали упрощаться, натянутость и чуждость пропадали, он стал подавать мне руку и мягко говорить «до свидания». Наверное, поведение со мной зависело от настроения студента, оттого как держу себя с ним я сам. Я часто, когда видел, что он в хорошем настроении, прежде чем задавать вопросы по работе, спрашивал его о музыкальных делах и дальнейших планах их ансамбля. Паренек отвечал мне охотно, но ограничивался только ответом на поставленный вопрос и никогда сам не заговаривал о себе и о своих интересах. Этот парнишка занимал меня. Мне хотелось больше поговорить с ним, и я нередко спрашивал его дружелюбным полушутливым тоном:
- Ну, перейдем сразу к работе или сначала поговорим о чем-нибудь другом?
- Да, сразу к работе, - отвечал он коротко всегда.
Его упорство в нежелании раскрываться, демонстрируемое умение держать себя независимо, твердо и спокойно, вызывали у меня какое-то негативное чувство, хотя все равно парнишка продолжал мне нравиться. Нравиться потому, что усидчиво работал, что не болтал ни с другими студентами, ни с сотрудниками лаборатории, что все же немножко краснел и сбивался, когда разговаривал со мной. Иногда за работой Саша начинал петь своим мальчишеским голоском, как будто забыв про окружающих, и такое пение носило у него характер нескрываемого озорства – его как будто не интересовало, что могут сказать окружающие о такой ребяческой забаве. Он представлялся мне в такие моменты каким-то особым, сильно отличавшимся от большинства людей его возраста. Мне казалось, что этот паренек живет совсем другой, не такой как у всех его товарищей, жизнью, что у него есть свой собственный мирок, который понятен только ему одному и в который он не хочет никого впускать. Были минуты, когда Саша казался мне совсем ребенком. Он смотрел на меня чистым, детским, игривым взглядом, словно был влюблен во что-то и хотел очаровать меня. Он больше всего мне нравился в эти минуты, меня тянуло к этому мальчику, я хотел всегда видеть его таким и всегда быть с ним вместе.
Каждую неделю встречался я с Сашей два раза, но так и ничего не узнал о нем до конца учебного года.

Часть III


Снова в жизни

Летом меня опять потянуло на Юг. И вот я второй день в поезде «Москва – Адлер». Утром из окна вагона, когда мы проезжали Туапсе, я снова увидел его – величественное южное море, наслаждался им около трех часов. Я снова увидел пальмы и бананы, когда ехал на автобусе с адлерского железнодорожного вокзала в город, а потом знакомые мне высоченные темно-зеленые кипарисы на его улицах. Красоту моря и Юга я почувствовал еще больше, когда проезжал через Гагры во время экскурсии на озеро Рица, когда в Сухуми еще раз посмотрел на море с набережной и Сухум-горы. На Красной поляне в окружении гор я ночевал в спальном мешке недалеко от снега и ледника, варил обед и ужин на костре, пел туристские песни, почти не замечая своей обособленности среди группы ленинградцев. Закончил свое путешествие я в Новом Афоне – маленьком курортном городке с тремя домами отдыха, санаторием и моим здешним домом – палаточной турбазой, находящейся рядом с морем. Я прожил там восемь дней, проводя время в основном на пляже или бродя по приморскому парку: загорал и купался, любовался прудиком с лебедями, обсаженном субтропической растительностью, красивой беседкой, мостиком и ресторанчиком на воде, из которого в поздние часы раздавались приятные голоса поющих абхазцев.
Теперь я в институте. Начались учебные занятия. Два студента с пятого курса выполняют учебно-исследовательскую работу под моим руководством. Один из них, Костя, вызывал у меня радостное чувство при встречах. Я мечтал о дружбе. Я рисовал в своем воображении, как мы вместе поедем на Юг, снимем комнату, каждый день будем купаться в море, загорать, ходить по городу, в кинотеатры пансионатов, по набережной, будем наслаждаться теплым южным вечером. С ним мы слаженно вместе работали. Он был интересным парнем. Чувствуя мое расположение к нему, он увлекался, откровенничал, говорил от души. Но как-то я видел Костю весело разговаривающего с парнем и девушкой, он смеялся, а я испытывал ревность и страдание. И Костя от меня ушел, когда кончился семестр и когда я обдумал всю дальнейшую работу для него. Ушел потому, что хотел заниматься применением приборов в схемах, а не физикой и технологией. Этот случай возродил во мне мысль, что я смотрю на жизнь через розовое стекло, воспринимая отношение ко мне симпатичных парней с преувеличенной привязанностью. Неужели в мире нет людей, ощущающих жизнь так же, как я! Людей жадно стремящихся к крайне преданной дружбе, способных на сильное, чистое, небесное чувство!

Часть II


Редкий человек

Со своими записями о нездоровых мироощущениях, один, к новому врачу я поехать не решился, потому что все же продолжал бояться незнакомых людей, даже врачей, которые могут вести себя по-разному. Я попросил поехать со мной маму и записи отдал ей. Доктор принимала в том же отделении, в котором я лежал год назад. Я вошел к ней в кабинет, поздоровался, и так как у меня не было опыта в таких сводных встречах, дальше не знал, что сказать, а вроде собирался приступить прямо к делу. Молодая невысокая женщина предупредила этот мой не укладывающийся в рамки этики шаг вопросом:
- Вы от кого?
Тогда я ответил прямо на вопрос, но рассказывать начал не с того, к чему долго готовился, а с неприятной ситуации на работе, так сильно взбудоражившей меня. Закончил же тем, что рассказал о принесенных записях моей болезни, находящихся у мамы, с которой я пришел. Доктор сказала мне, чтобы я позвал маму, и потребовала у нее записи. Но на требовательный тон, обрушившийся со стороны молодого доктора, мама среагировала осторожностью и хитростью, сказав, что у сына иногда бывают состояния, когда он может написать и наговорить всякую чушь, и ей не хочется, чтобы доктор по этим моментам составила о нем впечатление. Она порекомендовала молодому врачу понаблюдать меня подольше, на что доктор не обиделась, а строгий тон сменила на спокойные вопросы. Вызвав меня второй раз, после беседы с мамой, доктор разговаривала со мной более спокойно, но все-таки спросила – не хочу ли я лечь в больницу. Я категорически ответил, что это исключается. Хотя я и был сильно взволнован и возбужден, новый врач не стала меня принуждать ложиться, а выписала лекарства и сказала, чтобы я пришел к ней через три дня или, в крайнем случае, через неделю. Мама тоже была обеспокоена моим состоянием, но когда я спросил ее, что ей говорила врач, она ответила самым важным для меня в настоящий момент заключением доктора:
- Я думаю, что он выдержит.
Действительно постепенно обстановка на работе нормализовалась. Ведь собственно никакой открытой ссоры не было. Выступление против меня сотрудников, такого же, как и я, комсомольского возраста, никакого внешнего взрыва с моей стороны не вызвало. Я перестал только с ними совсем общаться и один занимался своей работой. А насос от нагара масла мне помог отчистить наш слесарь, не выказав никаких недобрых чувств ко мне. Лекарство, которое мне выписала, а потом и давала доктор из имеющихся в их лаборатории запасов, хорошо успокаивало и способствовало улучшению моего настроения. После первого посещения моего доктора в конце апреля я ходил к ней через неделю или две до июля месяца, пока она не ушла в отпуск. Я был рад, что являюсь пациентом врача, о котором коллеги отзывались как о редком человеке. Вот так началось мое лечение у нового врача. Доктор, строгая с первой встречи, начинала мне нравиться, но все же, элемент боязни не именно к ней, а к врачам вообще у меня сохранялся, поэтому свои записи пока не решался отдавать на прочтение. Какую должность занимала эта молодая женщина, я стеснялся спросить, не зная, этично ли это будет.

Часть II


Перед встречей с новым доктором

Мое знакомство с врачом, который был моей долгожданной мечтой, произошло несколько необычно. Перед визитом к нему у меня случились неприятности на работе. Мой начальник уехал в командировку, а заведующая кафедрой вызвала меня и сказала, что я должен делать то, что мне будет говорить раньше меня окончивший сотрудник нашей группы, старший инженер, готовящийся поступать в аспирантуру. Я же очень мало интересовался обстановкой на кафедре, производственными взаимоотношениями и организацией всех дел на работе. Не хотел знать, кто и за что трудится. Видимо по этой причине и из-за своего независимого характера я воспротивился работать на человека, под чье начало захотели меня поставить. С прежним начальником я имел полную свободу выбора решения поставленной передо мной задачи – так я и диплом делал. Здесь же я был должен работать не над задачей, а выполнял отдельные мелкие задания, которые не знал вообще, для чего нужны. Мало общаясь и не став среди сотрудников своим человеком, я не знал, что они были недовольны прежним начальником за то, что он им мало помогал, мало вникал в дела, которыми они занимаются. Кроме того, я прошел мимо сложившейся на кафедре традиции – свой труд представлять в виде официальных отчетов, а признавал первой своей отдачей написание и опубликование статьи. Так произошло с моей дипломной работой. Работать над статьей мне очень нравилось, нравился научный мир, в который меня тянуло.
Так вот перед встречей моей с врачом у меня на работе произошел молчаливый конфликт по той причине, что как некоторые выражались, я «вперед батьки в пекло лезу». Прежний мой руководитель вернулся и я, как ни в чем не бывало, пошел к нему с целью вернуться к работе над моим старым материалом. Заведующая кафедрой хотела отстранить от руководства группой старого начальника, а я, конечно, не знал об этом, когда пошел к нему с вопросом о дальнейших его научных планах. Пошел только потому, что имел нетерпеливое рвение трудиться над прежней моей темой, но задел всех заинтересованных лиц, включая и заведующего кафедрой. У меня, как раз в это время, сгорело масло в диффузионном насосе моей вакуумной установки, и я, малоопытный еще работник, чтобы привести в порядок насос, разобрал его, а дальше не знал, что с ним делать. Я нервничал в связи со своей технической бедой, вменял себе в вину, что довел насос до такого запущенного состояния, переживал свою неприспособленность к технической работе. А тут еще насчет моего насоса стали проезжаться лаборанты и молодые инженеры. От нервной перегрузки, когда я приехал домой, у меня стало плохо с сердцем, нарушился сон, а на следующий день я явился на работу сам не свой. Вот после всего происшедшего я и должен был идти к незнакомому доктору, так что, кроме моей болезни, мне было, что рассказать ему.

Часть II


Добрые люди

Меня лечили антидепрессантом мелипрамином. Постепенно болезнь отступала. Я начал читать художественную литературу, играть в домино, а с наступлением теплых дней играл в настольный теннис, бадминтон, волейбол. Территория отделения была большой, много на ней было деревьев, кустарников и, когда пришел май, на них распустились листья, вокруг зазеленела трава. Туи вдоль дорожек напоминали адлерские кипарисы, которые я запечатлел на своих фотографиях во время первой поездки на Юг. В течение двух с половиной месяцев, которые я пролежал в больнице, меня посещали все родные, особенно часто мама и дедушка. На Юг я в этом году не поехал, а отдыхал с родителями в Подмосковье. В конце августа вышел на работу, а в сентябре вместе с сотрудниками ездил на автобусе в ночь за грибами. Я вроде бы влился в коллектив, начал с увлечением работать, но к концу октября почувствовал себя хуже снова, основательно погрузился в свои дневниковые записи, однако все время запутывался и, чувствуя свое нездоровье, рвался пойти к врачу, лечившему меня в больнице.
Я никак не мог решиться на этот поступок.
- Она не захочет со мной разговаривать, - переживал я.
- Ведь я ей никто, и она, наверное, уже забыла про меня.
Но все же, я решился.
Мои опасения были напрасны. Доктор помнила меня. Она назначила время для встречи в день ее дежурства и в этот день внимательно выслушала мой сбивчивый рассказ о самочувствии. Она считала, что надо лечиться примерно так же, как и раньше, но более продуманно. Сначала она занималась со мной сама: читала мои записные книжки, отвечала на мои вопросы, даже рассказывала немного о себе, причем вела себя со мной так просто, что я не замечал дистанции между ней как врачом и мной как больным. Эта прямая женщина употребляла в разговоре без всякой напускной медицинской учености термины, относящиеся к моей нервной конституции и болезни, которые я, хоть поверхностно, но все же, понимал. Она посоветовала мне принимать малоизвестный еще тогда седуксен и, выписав рецепт, рассказала, где находится аптека Академии Медицинских наук, в которой можно достать это лекарство. С ней было легко и приятно общаться. Я ездил к моему любезному доктору несколько раз и, несмотря на свою занятость в отделении, она находила время меня принимать. Она сделала для меня и самое большое, что мне было нужно, - рекомендовала врачу, работавшему в Институте психиатрии Академии Медицинских наук, имевшему опыт в лечении болезней, подобных моей, а также и возможность уделять мне больше времени.

Часть II


Лето уходит

Море сегодня после двух дней шторма стало спокойным. Плавать было легко и приятно. Был на пляже до обеда и перед ужином. Перед ужином проплыл, наверное, самое большое расстояние за все дни и не очень устал. Вечером плавать легче. Сижу близко к морю за своими записями на стояке в аэрарии. Солнце село. На небе продолговатые тучи. Над морем везде серая завеса. Уже темно, не вижу строк, можно только мыслить. Я часто думаю о днях, проведенных на Юге, и грежу о будущих встречах с ним. Я хочу насладиться жизнью, начавшейся шевелиться во мне. Однако странные изменения начинаю замечать в себе – опять утеря живых интересов, опять ощущение утери общности с людьми и разрыва с живым миром. С этим ощущением можно работать, но трудно жить - это болезнь…
Я проработал в таком состоянии до весны, но, почувствовав себя еще тяжелее, пошел на консультацию к лечившим меня в юношестве врачам. На мою жалобу на мироощущение о неизлечимости болезни заведующая отделением, ставшая уже профессором, сказала, что это ощущение есть тоже болезнь и что мне надо серьезно лечиться. Но после трех месяцев приема предложенного лекарства, я вместо отчуждения к миру стал испытывать невообразимую тоску и тягостность. В таком состоянии я не мог выходить на работу. Поэтому пришлось обратиться за больничным листом к районному врачу, также терпеливо лечившей меня в течение двух месяцев. Но мое состояние не улучшалось и мне предложили больницу. Больницу, которую я боялся вообще, боялся после первых своих юношеских впечатлений от нее, да и от настоящего своего состояния, в котором представлял, что в больницу буду помещен пожизненно.
Однако вышло все не так, как мне представлялось. Санаторное отделение больницы Кащенко, которого нам с мамой с трудом удалось добиться, произвело на меня оздоровляющее впечатление. Мне объяснили, что обострение болезни у меня вызвано лечением слишком сильными препаратами. Мой лечащий врач сказала с огромной уверенностью, что я непременно вылечусь, потому что в психофармакологии за последние годы произошла революция. Я почувствовал по отношению к себе человеческое участие и искреннее желание помочь.

Часть II


Мой скрытый мир

Почти каждое лето, когда я продолжительное время отдыхаю в одном месте, я нахожу человека, который мне симпатичен. Затем он начинает нравиться мне все больше и больше. Потом я привязываюсь к нему: наблюдаю за ним, отмечаю все его особенности – черты лица, форму тела, одежду, походку, улыбку, поведение. Очень часто моя симпатия, мое внутреннее влечение к этому человеку в моих мечтах, в моем воображении разрастается в большое чувство. Если он посмотрит на меня с недоумением или любопытством, с обеспокоенностью или напряженностью, серьезно или с улыбкой, я пытаюсь делать безразличный, рассеянный или задумчивый вид, хотя сердце мое начинает колотиться.
В Тбилиси, на территории турбазы «Дигоми», засаженной низкими тополями и соснами, находилось около ста пятидесяти домиков. Домики были расположены в правильном порядке, а между ними проходили асфальтированные дорожки. Я прогуливался по этим дорожкам, любуясь возвышающимися вдалеке горами под музыку магнитофонных записей. Около восьми часов услышал звуки эстрадного оркестра и подошел к танцплощадке. Пятеро музыкантов слаженно и красиво исполняли хорошо знакомые песни – «Фонари», «Смотри какое небо звездное», «Синий платочек»… Солидный парень, сидящий за роялем, играл отчетливо и звонко, а кончая, быстро поднимался с места и уходил, будто зная себе цену. Тоненький темноволосый парнишка-гитарист в белых брюках и серой рубашке с карими глазами и узким красивым лицом отстукивал в такт музыке полуботинком на толстой подошве. Оглядев музыкантов, я осознал, что все они молоды. Я не знал истинных взаимоотношений этих людей, потому что рос не так, как они, но все-таки я хотел быть с ними. Окончательно захлестнувшая волна музыки еще больше открыла их молодость. Большие темные глаза тоненького мальчика излучали недостающее мне тепло – я вообразил себя его другом. Это были счастливые незабываемые минуты нахлынувшей радости жизни.