СТОПТАННЫЕ БАШМАКИ
Я подарю тебе башмаки.
В них ты сможешь
убежать от меня.
Улица похожа на целующиеся губы, водоросли, шатающиеся под водяной пятой на каменном лице дна. Мы таскаем цепи за собой, как украшения, задевая прохожих, гремя в обескровленных колодцах. Туристы просят нас улыбнуться, щёлкают затворы фотоаппаратов. Как змея ты ползёшь по щелям, втекаешь в щели, притворяясь водой. Блестящие машины, словно призраки медуз, прорубают свежезарастающие улицы. Контора, полуподвальное помещение, над головой, как горящие флаги во время китайского карнавала, трепещут многоэтажные жизни. Линзы фотокамер облизывают кожу, стягивают одежду, примагничивая кровь к коже изнутри, заставляя сердце учащённо биться, блестеть глаза, вставать дыбом волосы. Живое сердце железного огнедышащего дракона, завода, построенного в дебрях человеческой плоти на краю времени. Белые световые волны, они расходятся по всему миру, словно гигантские солнечные зайчики от невидимого зеркала, занявшего, заполнившего собою полгоризонта... и на этих огромных световых листах, экранах, разлетающихся как фара локомотива, неожиданно выныривающего из-за поворота - вспышка, и только потом ты видишь чёрные силуэты впаянных в призму насекомых - изображено твоё тело (схватившие и навсегда оставившее себе лицо зрителя. лицо смотрящего) -- так же, как электрические разряды в нейронах его мозга - уносящие твоё изображение ещё дальше, за пределы, в глубины подсознания, это вечное падение на дно, когда под ногами уже может быть только земная (бог знает какой планеты) поверхность, и новая жизнь, новое рождение. Вспышка и удар, они похожи на взбесившееся северное сияние, оставившее свою ледяную клетку и теперь свободно рыскающее по миру, готовое прыгнуть на тебя из-за угла, схватить в поток и утащить за собою, в своё новое логово, где есть только свет и ничего больше. Пустыня. Дома поднимаются как ступени от чёрной поверхности моря в голубую даль, даль, раскалённую до голубизны. Сгоревшие до белого пепла боги стали пластиковой паутиной, вплетённой в раскалённую нить горизонта. Когда боги горели, был славный пир, мы хватали мясо прямо с углей заката, тонкие пальцы вязли в жиру, и взгляды юношей и девушек, встречаясь в этом гранатовом полумраке, обещали ночь. Мы молоды, мы сильны... но нежность ночи сильнее, чем пьяный гранатовый жар, и утро посмеётся над стариком и старухой, сплетшихся в объятии, словно деревянный обглоданный морем клубок... построенные из костей дома, холодные слёзы роняет неон и вздох облегчения вырывается вместе с марихуановым дымком из уставших лёгких: наконец наступила ночь. Ночь сделает всё за тебя.

С бокалом вина и сигаретой начинающий писатель (негр) спускается с чердака, где он обитает, на эти блистательные улицы, и, дабы не привлекать к себе излишнего внимания прохожих, время от времени просит у них милостыню. Выставка нового, но тем не менее уже ставшего популярным, скульптора откладывается - во время проводившейся в большой спешке установки экспозиции одна из скульптур упала, и гниющая плоть и кости обнаружились под треснувшим гипсом.

Сюда мы принесли с собою щепотку песка из пустыни, горсть песка - чтобы было на чём начинать строить нашу жизнь здесь.



ДОМ У ДОРОГИ. Машины скапливаются и рассасываются. Сад вокруг дома. Ветви деревьев и ветер. Дети остаются детьми. Птичий гомон. Они возятся с нами как с игрушками, до тех пор, пока седая зима не подходит. Она берёт их за руку (они поднимают глаза, тянутся ручкой) и уводит. В следах, уходящих вдаль по первому снегу, - палые листья, пожухлая трава. Дом у дороги. Место остановки. В деревянных комнатах натоплено. И теплы наши руки и тела под байковым одеялом. Весной тает лёд. Летом распахиваются окна. И всю ночь насекомые летят на свет. ПЕРВЫЕ МАШИНЫ БЫЛИ ИЗОБРЕТЕНЫ НАСЕКОМЫМИ, созданы для их насекомых целей, для того, чтобы лететь и разбиваться. Насмерть. Дом у дороги. Пускай я шью большими стежками, и одежда слетает с нас, стоит нам сделать несколько шагов - мне нравится лёгкость. Наши дети будут одеты точно так же. Зато им не придётся плакать. Никогда-никогда. Никогда. ПЁС СВИХНУЛСЯ НА ПОВОДКЕ. И на своей будке. У всех у нас бывают навязчивые идеи. Например, уехать. Или остаться. В доме у дороги - тебе смешно? Мне тоже, милая моя, мне - тоже. Ночь. Пылает камин. За окном пёс реагирует на прохожих, редкие легковушки бьются о стекло. Пёс замолкает. Кто-то входит в дом.



СВАДЬБА
Огромный снежный ком,
И ты распахнула объятия -
Маленькая невеста.



ГОРИ В АДУ
Этот кошмар никогда не закончится. Каждую ночь Александру снится один и тот же сон. Свадьба, и девушка в которую он влюблён выходит замуж за другого. Все пьют за новобрачных. Александр тоже пьёт и просыпается и кашляет, в темноте осторожно проверяет повязку на горле. Как она сказала?

- Ты никогда не любил меня. Ты только хотел владеть мной. Жизнь бессмысленна без любви. Умри же, - бред конечно, но Александру нечего было возразить. Кровь хлестала из перерезанного горла. Она развернулась и вышла. А Александр пополз в ванную комнату за бинтами.

Всю свою жизнь Александр был одинок. Он вообще не любил людей. Тех женщин, что время от времени всё же появлялись на пороге его студии, он рассматривал не иначе, как клиенток и материал. Александр Побережный был дамским портным. Естественно, прежде чем он понял, что любит Марину, он уже начал выполнять её заказ - свадебное платье. И души будущих детей уже плескались в фате - то были слёзы на глазах Александра.

Неделя прошла. Паук-Александр сплёл свою сеть. Нить между днём и ночью; платьем невесты, которое он отдал Марине и которое та оденет только один раз; и костюмом жениха, о котором Марине ничего неизвестно и который отныне и до сих пор хранится среди забытых заказов, голых манекенов и зеркал - Александр Побережный так ни разу и не одел его.

Сеть сплетена, и когда жертва попадёт в неё - всего лишь вопрос времени. И вот что ответило время:

- Пятнадцать лет. Всё, всё это уже прошло очень давно, сгорело дотла... То ли в постели он курил, то ли свечку жёг... Вообще последнее время странный был, что-то с шеей у него случилось... Нет, тела не нашли, куда там - полный дом одежды! Даже головёшек не осталось, - время, как всегда, несколько опережает события. Они оба сильно изменились за эти годы, он с трудом узнал её, открыв дверь. Она вошла, чуть не задев его, как будто не видя.

Он рассказал ей всё. И теперь, просыпаясь в темноте, снова кашляет и тянется к повязке, слишком нежной, чтобы быть бинтом. Это фата невесты.

Среди невзятых заказов и голых манекенов Александр Побережный ищет чужой костюм. Ни одно из зеркал не отражает его. Гори в аду, Александр Побережный, гори в аду.



БЕЗ НАЗВАНИЯ
- Ты должен назвать картину прежде чем рисовать её, - говорит моя учительница секса и рисования; восемь лет прошло за окном с того зимнего дня, восемь лет, разделяющие нас и засыпанные снегом - потому что всегда идёт снег перед этим чёрным экраном, глубоким зеркалом, зависшим над мостовой и головами прохожих: разинув рты в немом крике, схватившись за головы, снежинки падают вниз, и это больно - не падать вместе с ними.



В ТУПИКЕ
Улица обрывается здесь. Перспектива, уходящая вдаль - рисунок на стене. Мы рисовали улицы такие длинные, что совершенно не задумывались, куда они приведут. И вот теперь это произошло. Стена. Здравствуйте. Здравствуйте. Доброе утро. Добрый вечер. Спасибо. Пожалуйста. Лох. Ты чё сука сказал. Я люблю тебя. Стена.




ЖИВАЯ НИТЬ
Осьминожка любит поговорить о сексе, заниматься сексом она не любит, и когда она раздевается, вместе с одеждой слетает с неё и всякое желание, её возбуждающе холодное тело, бледное, осьминожка не любит солнечный свет. Сделай мне больно говорит она, любовь быстро улетучивается из памяти, боль же остаётся надолго, чтобы войти в комнату, надо сначала повернуть ключ и войти в дверь, а не то ты так и останешься снаружи. Она обожает цитировать, сама себя и других, когда остаётся одна, она мастурбирует, дома и на улице, и в общественном транспорте, цитируя классиков или то, что прочла сегодня в интернете, какое-нибудь лесбийское признание в любви. Сама она лесбиянок побаивается, то есть сначала, лет в шестнадцать, когда взрослые тётеньки сами её клеили, она их просто боялась, теперь же - боится разочароваться. Если я хотя бы раз сделаю это с женщиной, говорит она, это клеймо останется со мной навсегда. Единственная, с кем бы она согласилась, была бы её сестра-близнец - или же женщина, настолько мужеподобная, что встреть я такую на улице, я бы принял её за трансвестита. Всё это её фантазии, кого она на самом деле любит, так это мужчин, Саша, Женя, Олежек, Игорь, с осьминожкой мы были знакомы и до того, как однажды вечером она заявилась в мою мастерскую пьяная, с порога заявив, что хочет меня здесь и сейчас же, немедленно, я был знаком с некоторыми из её мужчин, они заходили ко мне с ней и с другими женщинами, забрать заказ или просто так, общие знакомые, впрочем, я ни одного из них не знал близко и дружен с ними особенно не был. К тому же это был конец рабочего дня, я и сам позволил себе немного выпить и расслабиться, так что мои неубедительные возражения были не долгими. Осьминожка уже была возбуждена, и, по-моему, начала кончать как только я вошёл в неё. От шока, от её криков, мощных движений такого хрупкого на вид тела, мой, только мой, цветные обрезки и лоскуты, в куче которых мы очутились с нею, упав на пол, щупальца, сомкнувшиеся, ссосавшиеся за моей спиной, она хотела поглотить меня целиком, вместе с тёмно-синей ночью и розовыми лоскутами восхода, вывалившимися из распоротого широким зазубренным лезвием гор неба, широкие окна мастерской никогда прежде не казались мне такими чистыми. Тогда в первый раз я увидел осьминожку спящей, поразительно, насколько несексуальным может быть женское тело. Её хотелось накормить, как-нибудь помочь, утешить, одеть эти беззащитные острые углы, из которых она сплошь состояла - но уж никак не трахать её, отвратительное ощущение того, что ты воспользовался чужой слабостью, но тут осьминожка открыла глаза, и одновременно рука её, скользнув по плечу-груди-животу, четырьмя пальцами погрузилась в её влагалище, getoverhere прошептала она одними губами. Да, если она и нуждалась в утешении, то только в таком, полсекунды понадобилось ей, чтобы преодолеть разделявшее нас расстояние и оказаться передо мной на коленях, единым рывком завтрак был отодвинут на полчаса, настоящий голый завтрак, она ела, говорила и мастурбировала одновременно. Она рассказывала про своего тогдашнего парня, Игоря, с которым они к тому времени уже больше полугода не виделись, Игорь получил работу за границей, зовёт её к себе, она уже сделала иностранный паспорт... Осьминожка, слушай, ты не могла бы не делать этого? Чего? Не уезжать? Да нет, не теребить себя ТАМ... Извини, я просто хотела, чтобы ты меня ещё раз трахнул; думала, тебя это возбуждает... Они начали изменять друг другу одновременно - Игорь ей, где-то в Англии, и она Игорю - здесь, со мной. В прочем их измены были непохожи, если она всё время думала об Игоре, то последний, судя по всему, там ухитрился вляпаться по уши, и когда осьминожка после всевозможных мытарств (не было денег и не хотели пускать в страну) наконец встретилась с ним в аэропорту, тот даже не захотел поцеловать её. Будь осьминожка поумнее, после такого холодного приёма она сразу развернулась бы и вернулась домой, но эта дурочка позволила взять себя за руку, усадить в машину и отвезти на квартиру, где в течении полумесяца и промастурбировала в одиночестве, время от времени выслушивая лекции о том, что я ждал тебя слишком долго, что она ангел и я не могу позволить вам встретиться, что как только выдастся свободная минутка, мы погуляем вместе по ночному Лондону. Нет, прогулка, конечно была, - да только у осьминожки создалось впечатление, что это не ей показывают Лондон, а наоборот - Игорь показывает её издалека своим новым знакомым - вот, посмотрите, с какой идиоткой я встречался. Надеюсь, Игорь, тебе понравилось, надеюсь для тебя и твоих друзей этот визит останется одним из самых ярких, горячих пятен на комнатном фоне серой столичной жизни. Что касается осьминожки, она вернулась, полуоглохшая и полуослепшая, и совсем не такая жизнерадостная как прежде. Пока она одета, с ней ещё можно общаться, но как только одежда снята, она становится просто манекеном, или нет - марионеткой, которая пробуждается ото сна лишь только тогда, когда я прикасаюсь к ней, она часто говорит о тебе, часто просит связать себя, нитками или сантиметром, я часто плачу теперь, это похоже на встроенный в голову поляроид, вспышка, горячие снимки льются из глаз: осьминожка, завёрнутая в синий шёлк, чехол на молнии снаружи, кокон, который я сшил специально для неё, плотно обхватывает осьминожкино тело от пяток до вытянутых вверх ладоней, в нём она любит заниматься любовью со мной или просто лежать обездвижено, стянутая шёлком по рукам и ногам. Говорит, что это необходимо ей, чтобы превратиться во что-то новое. Я же думаю, что кокон этот - платье невесты; невесты для кого-то, кто умер уже давным-давно.



ДРАКОН ПАДАЕТ
Топот ботинок в коридоре мешает уснуть, топот и треск выбиваемых в голове дверей приближается. ЕСЛИ ОНИ НЕ ХОТЯТ ПЕРЕКРАШИВАТЬ КОРИДОР, ПУСТЬ ХОТЯ БЫ ВЫШИБУТ ДВЕРИ. Они уже почти дошли до конца. Распахнуто окно, и этажи улетают вниз. В этом теле, летящем по направлению к мостовой, есть сердце, и когда тело уже готово с головой зарыться в мягкий и тёплый асфальт, сброшенную змеиную кожу, пёстрый ворох платьев и пальто прохожих, сердце вдруг снова начинает биться в груди, как цыплёнок пробивает себе дорогу в этот мир, разбрасывая скорлупу по сторонам, подобно лезвию выкидного ножа, вырываются и дёргают за спину мокрые крылья. Нависающее сверху многоэтажное здание, кажется, вот-вот упадёт. Голый, на коленях на мокром асфальте - гораздо более жёстком, чем это казалось сверху.


Крылья дракона, несущего меня к горам в свою пещеру, золотой свет его глаз, он проводит по моей коже когтями, доставая оттуда драгоценности. Город внизу горит, наша кровь, смешиваясь, становится огнём. Я - лишь призрак, одежда, которую он надевает, чтобы выйти из тени на свет, ибо есть бесконечная тень под мостами и в чёрных глазах красавиц, ибо есть только тень там, куда он унёс меня. Крылья его подобны сгорающей в небе паутине, сетке трещин, дышащей на глубине дня... а его голод не утолить ничем. Мечусь по палате, стукаюсь о стены словно мотылёк, неожиданно попавший внутрь лампочки. Шорох халата, падающего к ногам медсестры, как шорох падающего занавеса, скальпелем она проводит мне по спине, доставая оттуда крылья. Словно стеклянный глаз циклопа, палата вспыхивает - смешавшись, наша кровь стала огнём. Мы засыпаем на полу, усыпанном золотыми монетами - дети дракона, нашедшие друг друга на ощупь в катакомбах плоти.


Зонтик стоит в углу комнаты у двери, рядом на стене двигается её тень, почему дождь - это "он", а не "она"? Её тень, дверь ведущая на улицу, зонт с изогнутой перламутровой ручкой, чёрный и очень большой - только кончики её длинных белых волос мокры. Кто-то ещё должен быть в этой комнате, не знаю, мужчина это или женщина, однако кто-то видит это и записывает, писать то, что видишь - нет ничего проще. Источник света - маленький электрический светильник на столике возле широкой кровати со свежими, но уже смятыми простынями. Постель пуста - откуда же тень на стене - неужели я сам нарисовал её руками, мокрыми от дождя, её волос, зонта?.. Только утром, уже соскабливая чёрную краску с окон, я понял, что и зонт, и комната эта не моя, удивительно, но надо быстрее уходить отсюда, пока ты не проснулась - где-то там, у меня дома. Мир таит в себе массу опасностей, и одна из них - дождь, к счастью уже закончившийся; однако зонт этот, наверное, стоит прихватить с собой - вот только как?



ЗАВТРАК
Белоснежный чайник
Похож на куриное яйцо,
Полное кипятка.
Дальше писать не могу -
Мама зовёт к столу.



УРАВНЕНИЕ
Месиво из математических знаков. Признание в любви. Отец, Пётр Зуев, любил свою дочь, Лину Зуеву, больше всего на свете. Вторым его увлечением был секс, потом шла математика - именно в таком порядке, и об этом важно знать - чтобы понять, почему его дочь не испугалась и вообще никак не прореагировала ни на неожиданное исчезновение отца, ни на последовавшее вскорости письмо с требованием выкупа - она решила, что это очередной сексуально-математический опыт из тех, что отец так любил ставить над собой, и, как неизбежное и первое прямое следствие данного - над близкими ему людьми.

Марина (что расшифровывается как Мама Лины) была человеком несколько иного склада. Попадись ей вышеозначенное письмо на глаза, выводы, которые она сделала бы, были бы довольно-таки однозначны - как и все её реакции на любой поступок отца - именно поэтому они сейчас и не жили вместе, Марина не могла понять, что ей делать с отцом, этим огромным голубоглазым ребёнком, мягкими лапищами обнимающим её, доводящим до экстаза умелыми словами никогда не расходящимися с делом, и в то же время таким равнодушным, когда дело доходило до обывательского "ты мой и ничей больше, ни с кем другим делить тебя я не согласна".

- Неужели? Но тем не менее именно так ты и делаешь, - отвечал Пётр. И хотя имел он (ввиду) Лину, Марина так и не узнала этого.

Она ушла из семьи, когда Лине было семь, пламя страсти охватило маму и унесло её прочь, кружа, как играющие дети кружат ведущего с завязанными глазами прежде, чем оставить его одного - в темноте, лишь по случайному шуму да по собственной интуиции догадывающегося о месторасположении остальных участников игры. В следующий раз Лина увидела маму лишь спустя восемь лет, та зашла в гости на пару минут и осталась до вечера - заблудившемуся в лабиринте всё равно, где устроить привал: неуверенное движение по комнатам, широко распахнутые глаза Марины, когда вернувшийся с работы и поужинавший отец предлагает ей остаться на ночь, она лишь еле заметно кивает в ответ.

Электрический свет погас в кабинете отца, в комнате Лины, в гостиной. Лёжа у себя на постели, Лина слышала шум душа в ванной, негромкие голоса родителей, шаги. Впервые отец рассказал ей о сексе в пять или в шесть лет, на день её рождения, он подарил ей его, подарил две куклы, мужчины и женщины, выполненных в мельчайших физиологических подробностях, разбирающихся на части и двигающихся как живые, будучи соединёнными "определённым образом".

Первая мамина истерика, Пётр берёт Лину и её кукол с собой в университет. Горячие слёзы мама размазывает по лицу (она красива и не пользуется косметикой). То горькое влажное яркое утро часто снится Лине, волшебный солнечный свет, затопивший аудиторию, дикая смесь математических символов, признание любви, выхваченное мелом в руке отца из сочной темноты доски. Возмущённые студенты совершенно не слушают преподавателя - всё внимание их сосредоточено на кукольной самораспадающейся оргии, устроенной его дочкой на столе рядом. "Неужели вы не понимаете, что всякая лекция должна подкрепляться наглядным пособием?! Теория, которую вы зубрите, не стоит ничего без практики!" Тот чудесный день, когда она вошла в мир взрослых, сразу попав в центр всеобщего внимания. "Как будущие учёные вы должны ясно осознавать не только те задачи, что ставит перед собою наша наука, но и, прежде всего задачи всего человечества в целом - я говорю о любви и радости, сопротивляясь которым всю свою жизнь, человечество всё же всецело обязано своим существованием; и задачей любого современного человека является признание того факта, что его нет, что есть только любовь и радость, радость и любовь - не желающие признать себя таковыми!"

Обнажая деревья, до той поры притворявшиеся университетскими стенами, день меркнет. В глубине чащи лесные разбойники душат полуголого великана. Тело его истыкано отравленными стрелами, в сердце воткнут нож, но он продолжает хрипеть свою лекцию, хватаясь за меловые стволы, торчащие из слепого лесного озера, и - откидывая в сторону белёсый бурелом смятых простыней, Лина проснулась. Ни одна из идей её отца, идей, старых как мир, не была понята - всё, что они могли, так это переписывать и зубрить формулы, не понимая, не принимая их смысла, эти не желающие повзрослеть дети захватили мир, их трюки и уловки легли в основу этого мира. Выйди на улицу, и ты увидишь, как они дерутся, отбирая друг у друга игрушки, убивая и насилуя. Так и не поняв, что жизнь подобна пиру, устроенному для осуждённого на смерть, пытаются урвать кусок пожирнее.

Лина встретилась с похитителями - там и тогда - посреди июльского полдня, в кафе, где тяжёлые кофейные волны плещутся у округлых фарфоровых скал, а выстроившиеся вдоль тротуара автомоллюски приоткрывают свои створки навстречу солёному ветру, там - под сенью малахитового сердца листвы, разбитого вдребезги жарким молотом солнца, красное платье Лины трепетало на ветру словно пламя, осветившее бледные нервные лица похитителей, и Лина узнала их, за двадцать лет они совсем не изменились, остались такими же молодыми, и, хотя они и помнили её пятилетней - сейчас она казалась старше их.

Она сказала им, что не верит, будто отца действительно похитили, сказала, что хочет лично убедиться в этом, и, взяв Лину под руки, все вместе они покинули кафе... а через час Лина уже развязывала верёвки на руках Петра. Люди, похитившие его, были тут же - разобранные на ещё шевелящиеся части. Что же произошло за этот час - этого я просто не в силах описать. Могу сказать только, что это был лучший из порнофильмов, когда-либо виденных мной, в определённый момент мне даже начало казаться, что я слепну... теперь же я не могу пошевелиться. Пётр и Лина целуются, она одевается, они уходят, но я не могу сдвинутся с места, чтобы последовать за ними, всё, что я могу - это рассказывать.

Я хочу рассказать о Марине.



АПАК
Я знаю человека любящего гулять в пижаме по улице. "Посмотри на этого чудика, думаешь, он сбежал из психушки?" Июль тушит сигарету о прохладную бетонную балку:

- Нет; но, я думаю, это мы виноваты в его смерти.

- Ну уж нет - кто угодно, только не я! Кто заставлял его уезжать, кто заставлял его возвращаться, влюбляться - и получать побои?! - сначала мы думали, что это земля горит у нас под ногами, потом - что это догорает последняя нить, связывающая нас прошлым - островком прожжённой материи, ещё маячившим в голубом шёлке полдня... Теперь-то я знаю, что это был бикфордов шнур, однако тот уже успел догореть: тишина.