- КАК ДЕЛА? - это четыре коротких рассказа, занимающие пару страниц примерно в середине моего "сборника". Название сборника не случайно соседствует с изображением наручников. "Как дела?" - вопрос, который не имеет никакого смысла, на который нельзя ответить. Каждый раз, когда я пытаюсь ответить задавшему этот вопрос, я привожу его в смущение, ведь он и не рассчитывал, что я отвечу ему. Я же действительно пытаюсь рассказать ему, чем я занимаюсь в настоящий момент, чем я буду заниматься, что я пережил только что, о чём думаю... это зачастую приводит к неловким ситуациям, особенно если этот человек спешит. Он привык обманывать своим интересом к людям (этим занимаются все, думает он) и теперь просто не в состоянии понять, что происходит. Ведь на самом-то деле ему это неинтересно. И именно в этом случае данный сборник оказывается полезной, буквально незаменимой вещью, экономящей как внимание, так и время интересующихся.
БРОДЯЖКА кушал. Тяжелые темные вихры чуть вздрагивали, скрывая жующее наклоненное вперед лицо, закрытые глаза. Он не может есть с открытыми глазами, иногда только, в ответ на резкий звук, лицо вздергивается, вспыхивает испуганный взгляд из-под длинных теней... но на это время он перестает жевать, чтобы не оказаться беспомощным перед грозящей опасностью, чтобы она не застала его в момент наслаждения, самого большего из возможных. В этот момент говорить с ним было бесполезно, ведь он, даже если бы и понял мою речь, не смог бы ответить мне. Говорить с ним сейчас было бы явным кощунством.
У нас было о чем поговорить, я не видел его больше года, и за это время он успел много где побывать. Налив ему кофе, я приготовился слушать.
- Когда холодно, ее легко отыскать. Тогда все люди собираются в каком-нибудь одном месте. Город у них там небольшой, похожий на этот, может чуть больше, и мест этих не так уж много. Все друг друга знают.
- Ты смог выпросить хоть что-нибудь? - перебил я его.
С выражением мальчишеской гордости на лице он достал из-за пазухи большой конверт и передал его мне. Я не стал смотреть содержимое. Пальцы гладили бумагу, но я не мог заглянуть внутрь. Я слушал человека, сидящего передо мной.
- Сейчас спектакль - главное для нее. Каждый, кто в нем участвует, сам пишет стихи для собственной роли или предлагает уже готовые. До сих пор некоторые играют без слов. Я был на первом представлении. Каждый, кто хотел играть, пришел в самостоятельно сделанном костюме. Сначала они ничего не делали. Молча знакомились друг с другом, с теми, кем они были на сцене. Большинство зрителей пришло, не заплатив. Так что, в конце концов, первый спектакль пришлось объявить репетицией.
Я засмеялся, он тоже улыбнулся.
- Что за костюм?
- Да - разорванный карнавальный костюм с нарисованными на коже ранами и маской бабочки на лице.
Я кивнул - его словам и своим мыслям. Конверт в руке мешал слушать. Я достал оттуда листы.
- Как ты их достал?
- Ну, это было несложно.
- На выставке?
- Нет, она не устраивает выставок. В один из вечеров они просто оказались на руках, пошли по рукам, и я незаметно взял с десяток лежавших сверху.
- Спасибо, - мой голос был невыразителен, глаза уже не могли оторваться от первого из листов: когда я сказал "спасибо", я имел в виду совсем не это. Мой собеседник замолчал. Только когда я закончил смотреть, он, выждав удачный момент, поинтересовался, где здесь туалет.
После того как он вышел, я еще раз взглянул на мой портрет или портрет человека, очень на меня похожего, и взял следующий лист.
СЛЕДЫ ТУПОГО ЛЕЗВИЯ на небе, облака - как размазанная яблочная мякоть. Сизые следы тупого лезвия ветра на темно-синем холсте, в глубине холста жемчужной улиткой медленно ползет к горизонту долька луны. Мазками кисти мелькают машины по трассе.
На обочине дороги, как пощечина на лице, застыли ее крылья, лишь в ветре от проносящихся мимо автомобилей вздрагивают...
- Не думаю, что я вижу, когда я смотрю на твое лицо, не думаю что я что-то вижу. Точнее, я не вижу ничего. Лицо у тебя пустое.
- У меня, - она засмеялась - впрочем, безрадостно. Деланный смех механической канарейки, все как обычно. - Я... хочу, чтобы ты ушел.
- Подожди! Я еще не все сказал.
- Ну? - как я и говорил - абсолютно пустое лицо.
- Может быть, если ты придвинешься поближе...
- Так?
- Еще ближе... я все еще ничего не вижу.
Когда она приблизилась достаточно, я попытался взять ее лицо в ладони. Она одернулась, и мои руки ухватили только ворот платья. Затрещала, разрываясь, материя. Плечи и грудь ее все были в мелких кровоточащих ранках, вся кожа - одна сплошная стесанная коленка.
- Теперь я вижу, - обычно в этот момент я закрывал глаза, но теперь у нее есть для этого другой; другой, который погасит свет, который обнимет ее скользкие плечи в темноте и попытается успокоить - лишь на время, только на какое-то время.
Я же оставил ее так - в электрическом свете, с заслоняющей лицо кровоточащей плотью - паранджей, которая хоть что-то значила.
...На поднятую руку одна из машин - рука погладит, успокоит уставший за день металл - одна из машин сворачивает на обочину, темный силуэт перетекает в нее. В ее лобовом стекле - фиолетовое небо. Как льдинка перекатывается за щекой, так скользят по нему фонари. Тихо, вместе с гулом двигателя, поет радио внутри.
- ЧУВСТВО ПАДЕНИЯ - это чувство свободы, - я поцеловала его в щеку. Он почти не дышал, - не бойся, я тоже его ощущаю. Впервые это произошло со мной тогда, когда я лежала в госпитале. Мне стригли волосы, ногти... а я продолжала их чувствовать. И тогда я подумала - какая разница, какая часть меня останется лежать на постели, а какая уйдет?
Раздался автомобильный сигнал за окном. Белое белье, шелковая рубашка в нарисованных разноцветных перьях. Я улыбнулась.
- Когда я сбежала, - пока я говорила, мои пальцы шарили по карманам его брюк и пиджака, висевших на стуле, - там наверняка остались мои волосы и частички моей кожи, и, быть может несколько ресничек на подушке и соль высохших слез, остался холод от соединения моей кожи и больничных простыней, память от больничных обходов, когда сквозь сон ты встаешь навстречу незнакомой девушке, безмолвно киваешь на вопрос "Больно?", в то время как прохладные сухие пальцы давят твое тело...
После того, как я натянула облегающие замшевые брюки, я снова, как ни в чем не бывало, улеглась рядом с ним на постель, опустила свои руки на его холодные бедра.
- Конечно, больно - от этих изо-дня-в-день одинаковых вопросов разных женщин становишься лишь частью себя, больно бьешься внутри, а чувства, мысли опадают, как листья, к их ногам, в тень от белых халатов... И когда неоновая ветка больничного комплекса осталась позади во тьме, в ту ночь, когда я сбежала оттуда, я почувствовала, что я лечу вниз на огромной скорости, и до сих пор это ощущение иногда возвращается ко мне. Вот так... давай. Молодец, ты... никогда не будешь прежним после этой ночи со мной.
Тогда, в госпитале, я была уродлива, гной перетекал под кожей. Но потом он высох, оставив воспоминание об уродстве и красоту, которая вела меня за шейный поводок из города в город. Вот и теперь снова хлопает дверь за моей спиной, в дугах волос - восходящее солнце.
- Сколько тебя ждать? Все уже готовы, - свет бьет мне в лицо, и я не знаю, кому из этих черных людей у микроавтобуса принадлежат эти слова. Рядом с ними - массивная фигура Хозяина, он кивает мне, а я не знаю, чем буду платить ему сегодня за его власть. Бультерьер его на поводке рычит из тени моих испуганных мыслей. Я знаю, мысли - это всегда страх, мысли - это всегда вред.
Цепляя дорожные камни, наш автобус развернулся и выехал на трассу. Я пробралась через раскачивающийся пыльный полумрак и примостилась рядом с худой сутулой фигурой Гвоздя, положила голову ему на плечо, полузакрыла глаза. Расслабилась.
- Я вчера песню сочинил. Послушаешь?
Я покачала головой, потянулась.
- Сейчас не надо... когда ты ее сочинил? Вечером? Может, ночью?
- Нет, - Гвоздь рассмеялся и покачал головой, - сегодня ночью я сочинил ребенка одной девушке. Еще одной...
Как всегда после такой бурно проведенной ночи он был полон раскаянья.
- Я уверена, это хорошая песня, - я успокаивающе провела ладонью по его худой желтой руке, - и ты найдешь ту единственную, кого ищешь.
- Они только похожи, только похожи. Они созданы, чтобы дарить наслаждения, но мне надоело открывать их лица, чтобы обнаружить очередную притаившуюся мать. Это их материнство, это как перчатки под кожей, это так подло... но я не расстроен, ни капли, прости за каламбур. Нет! - я взглянула на него, его голубые глаза блестели. - Все они говорят о будущем, о серьезном ответственном отношении к жизни... и голоса их, уверенные в верности того, что они говорят, могут еще долго звучать в голове, сводить с ума. Но... ты видела их лица, когда они идут по улице навстречу незнакомым людям?.. Видела их глаза? Это глаза просящих милостыню...
Его голос становился все тише, я почти не слышала его. Мягкие толчки колес по дороге баюкали усталое тело.
- ЭНТОМИН. Эн-то-мин. Да, хорошо. Спасибо, - говорю я и вешаю трубку. Мы входим в кафе.
Ее лицо под косметикой в электрическом свете стало острым, осунувшимся, как лицо больного. Впрочем, может таким оно и было? Ведь только сев за столик, мы наконец оказались друг напротив друга, и только в тепле наши взгляды стали оттаивать, заскользили, встречаясь и снова ускользая прочь, на цветастые крылья бабочек в витрине, на зимний день за окном.
- Только однажды в своей жизни я испытала счастье. Это случилось, когда я узнала его.
- Разве? А детство, неужели ты не вспоминаешь о нем, как о чем-то прекрасном? До недавнего времени я часто вспоминал свое прошлое. Но потом я решил, что был слишком глупым тогда, не осознавал мир вокруг...
- Нет. Я не знаю, что такого прекрасного было в моем детстве. Отец напивался. Бил мать. Вечера, проведенные с подругами во дворе, полные надежд и ожиданий... теперь, в памяти, они слились в один долгий-предолгий вечер. Мне хочется спать от таких воспоминаний. Последние два года, пока я училась в школе, я часто просыпалась по ночам либо от ссор родителей, либо оттого, что мама плачет... они не хотели меня.
- Что?
- Не хотели, чтобы я родилась. Полегче стало, когда я начала работать, обрела какую-то самостоятельность...
- Чем ты занимаешься?
- Торгую на рынке, - а по вечерам она, одев то, что не успела продать за день, шла в гости к таким же торговцам, как и она сама. Именно в один из таких вечеров она и познакомилась с ним, единственным человеком, который подарил ей немного своего внимания, своей заботы.
В течение года они встречались. Он обещал бросить ради нее свою жену.
- Они поженились десять лет тому назад, но детей у них нет. Потому что у нее не может быть детей... я бы не рискнула бросить работу, - вот уже несколько месяцев от него нет никаких вестей. Он не звонит, не приезжает. Тогда она решается приехать сама - в незнакомый город, к человеку, который, может быть, ее совсем не любит; приехать сюда.
Здесь мы и познакомились.
- Он обещал ее бросить, - шепчет она и плачет. Глядя на нее, плачу и я. Когда плачешь, возникает ощущение, будто паришь в невесомости. Не за что зацепиться. За окном кафе - плотный туман, и нам начинает казаться, что мир снаружи исчезает.
- Я сказал ей, что буду ждать его здесь до пяти часов. Сейчас только три. Теперь нам больше ничего не остается, только ждать.
Она не спала эту ночь: добиралась сюда на автобусе, с пересадками. Теперь ее лицо расслабляется, становится старым и красивым. Я всегда влюбляюсь в такие лица.
Я сижу спиной к выходу. Вижу, как она напрягается, ее руки тянутся к шубке и сумочке, которые лежат на сиденье рядом.
- Как дела? - раздается у меня из-за спины, и краем глаза я вижу лицо хорька, чернокожую куртку.
Она поднимается с места, кидает на меня взгляд:
- До свидания, Денис.
- До свидания.
...Я уже вышел из кафе и смотрел им вслед, когда вдруг вспомнил, что мне снилась эта встреча - где-то неделю тому назад: ее лицо, лицо этого мужчины, столик в Энтомине... только в том сне мужчина избил меня.
Начавший было таять, снег снова застыл, выпустил когти, и, пока я шел домой, скрипел под ногами с неохотой, - будто не соглашался с тем, что на него наступают.
Это всего лишь бумага, страницы. А то, что принимается вами за пульс, - всего лишь ветер, эти страницы перелистывающий... И там может быть изображено все, что угодно (обычно это лицо девушки), но бумага останется бумагой. Она может быть сложена, и тогда это - линии судьбы на ладони. Может быть порвана, но вряд ли вы увидите за ней что-нибудь особенное. Нет, ничего особенного. И если ночью она может подарить вам минуты нежности, слабо светится в темноте как звезда или гнилушка, то в солнечном свете вы - ничтожны, в груди - даже пепла - нет.
ДНИ РОЖДЕНИЯ
У меня под окном работает машина. Она вырабатывает снег, чтобы умчаться по нему далеко-далеко, куда-то туда, где я и думать не смогу, а только смотреть за окно, да засыпать под рёв двигателя, который сейчас унесёт моего друга далеко-далеко, прочь от меня.
Детство кончилось. Только тогда мы хотели бы быть вместе. И теперь, когда мы встречаем его на улице, теперь наше детство превратилось в машину, вырабатывающую снег, чтобы умчаться по нему.
ПИСЬМО И ОТВЕТ
Однажды я решил написать письмо любимой с голубыми глазами и яркой восходящей луной и блестящей ночью в глазах.
Как только я его написал, оно стало всё дальше уплывать от меня, сквозь дома и улицы, и ветви деревьев, оно закружилось в ночном небе, и ветер умчал его прочь - вслед за сотнями таких же писем, играя им и меняя местами слова, не меняя смысла, мчась, словно табун диких лошадей, как воспоминание о её волосах, скользящих по ладони. Оно распустилось на полпути, тонкими белыми нитями оно легло на спящий мир, не оставив и тени в свете полной луны.
А на следующую ночь я получил ответ. Получить ответ несложно: ветер играет нами так же, как и нашими письмами. Его прозрачное течение струится по щекам, меняя черты наших лиц, соединяя их, и в конце концов рассеивая их в лунном свете. А на следующую ночь приходит ответ.
СТЕНА
Стену построил я, чтоб ты не мог до меня добраться. Ночью стук в неё меня разбудил.
Это был не ты, потому что я тебе безразличен. И не я - я ведь сам её и воздвиг. Кто-то ещё тоже не мог это сделать - никто не знает о нас.
Я знаю точно, никого не было, это билась сама стена - прекрасная стена, воздвигнувшая нас с тобой.
ПОРТРЕТ СОВРЕМЕННИКА
Осенью, когда не осталось денег на холсты, а последний мольберт сломался, художница стала рисовать на стеклах своего окна. Рисовать, как это свойственно всем современным художникам, все, что придет в голову: портреты знакомых и незнакомых ей людей, натюрморты, пейзажи.
Один из ее поклонников, администратор местной художественной галереи, часто заходил к ней менять стекла. Хотя то, что она делала, считалось слишком оригинальным и не всегда пользовалось спросом, ему лично все ее работы очень нравились.
Художница ни разу не попросила у администратора ни денег, ни чего либо еще. Однако тот знал о ее бедственном положении, и при каждом удобном случае делал ей дорогие подарки, много подарков. Все, что угодно, кроме холстов.
Однажды, придя к ней в гости, администратор не обнаружил в окне ничего нового. Он промолчал: он знал, что художники - народ очень ранимый, и не хотел обидеть человека искусства бестактным вопросом.
Проходило время, а картина все не менялась. И администратор стал заходить к художнице все реже и реже - все труднее ему было убедить себя, что он является желанным гостем в ее доме. В один прекрасный день он не выдержал: "Сегодня или никогда!" - решил он. - "Я должен преодолеть эту неопределенность, должен узнать, в чем дело - пусть даже это будет последней нашей встречей!"
Пока он стряхивал со своей одежды засыпавший улицы первый снег, художница прошла в комнату. Войдя вслед за ней, администратор замер на пороге, потом медленно, впервые за долгое время, подошел к окну... наконец он обратил свой взгляд на хозяйку комнаты, и уже не мог отвести глаз.
На следующий день он не только, как обычно, сменил стекла, но и сделал еще кое-что: он наконец принес художнице мольберт и холсты. А затем разослал восторженные рекомендательные письма своим друзьям и знакомым, таким же как он, администраторам галерей по всему миру.
Скоро художница стала знаменитой. Когда она перестала быть оригинальной (а таковой она была исключительно из-за своей бедности), выяснилось, что она обладает огромным изобразительным даром. О том периоде своей жизни, когда она рисовала на стеклах, она вспоминать не любит, хотя, по слухам, и переписывается с администратором. О последнем же известно только, что после того, как они расстались, он распродал все стекла и закрыл галерею. В его доме осталось только одно изображение - на стене, в гостиной. Это фотография художницы, сделанная поляроидом.
НОЧЬ, КОГДА БАРМЕН НЕ СМОГ ПОДОЙТИ К СТОЛИКУ
Все они упились этой ночью, они уже ничего не соображали, когда наш вампир зашёл в бар. После того, как он прикончил четвёртого, он уже тоже ничего не соображал.
- Бармен! Бармен! Принеси мне ещё одного, я требую! - орал он в помещении, до отказа забитом мертвецки пьяными людьми.
Но бармен был слишком занят. Чертовски занят... И чем, я вас спрашиваю, ЧЕМ мог быть занят бармен - в полночь, в баре, до отказа полном мертвецки пьяными людьми!?
- Чёрт тебя подери, проклятый бармен, какого чёрта ты не подходишь ко мне в этом баре до отказа полном мертвецки пьяными людьми!?!?
Бармен тоже был пьян, он не мог подойти, бармен тоже был пьян, он не cмог подойти.
Прозвенел звонок. Дети нетерпеливо шумели в коридоре, мне надо было что-то делать. Как долго это сможет продлиться, как долго я смогу пробыть наедине с этим парнем, чтобы никто не успел вмешаться? Надо было что-то придумать - и как можно быстрее.
Ты не понимаешь, не понимаешь! Выйдя за пределы этой комнаты, я расскажу, я не смогу не рассказать им об этом, ведь ты научила меня говорить, но молчать не научила. Что ты сделала со мной!? Ты не научила меня самому главному!
Моя жизнь - что изменяет её, что изменяет меня? Впервые войдя в класс, я обратила на него особое внимание - он был единственным, кто не поднял на меня взгляда, когда я вошла. Он смотрел в парту.
Позже, ночью, лениво плескался в стакане коньяк, невнятно бубнили что-то голоса за окном, невнятно - из-за той музыки, что я поставила, - и я снова вспомнила его наклонённую над ослепительно яркой партой голову. Потом он посмотрел на меня:
- Теперь каждый день будет таким, - произнёс он. Горела скрученная свеча, бесшумно шевелилось что-то в телевизоре - ослепительно блестела в солнечном свете голубая краска, покрывавшая парту. Я залезла на подоконник, чтобы открыть форточку. Было ещё рано, дети ещё не пришли. Я повернула ручку, опустила фрамугу. От ветра занавески позади вздулись и, скользнув по моей спине снизу вверх, отпрянули. Хлопнула дверь. Повернулся ключ.
- Как работа? Если не ошибаюсь, ты ведь уже целую неделю работаешь?
- Нет, ничего не происходит. Если хочешь, пойди в школу и сам всё узнаешь.
- У тебя же нет занятий? Кроме школы, я имею ввиду.
- Ты - моё единственное занятие.
- Ещё коньяку? Если хочешь, я выпью с тобой.
- Да, пожалуйста.
Что, что же нам делать теперь?
Я думаю, что это прекрасное утро. В такое утро мы сможем немного пройтись. Выйти из школы, пройтись вниз по улице: эти улицы, должны же они где-нибудь кончаться! И ты обнимешь меня там, где они кончаются. Я пойму это по твоему прикосновению. А позже, вечером...
- Ты спишь с кем-то ещё, я знаю!
- Перестань сейчас же!
- Кто, кто этот пацан?
- Если хочешь, я расскажу тебе. Это случилось давно, на окраине города. Мы шли рука об руку... утреннее солнце... и я поняла, что уже слишком поздно, что в школу вернуться мы уже не успеем...
- Имя! Как его звали, ты можешь мне сказать?
Свет выключили на всём этаже. Твоя рука тёплая и мягкая. Когда распахиваешь дверь, нежный ветерок встречает нас в темноте, вскидываются белые занавеси. А позже, утром...
- Жизнь, я никогда не задумывалась о ней. Просто жила и всё.
- Да, а тысячи жизней, зависящие от твоей, жизни, о существовании которых ты даже и не подозреваешь, ты никогда не задумывалась о них, может быть, и моя жизнь тоже?.. Что это за шум в коридоре?
- Дети бегут в школу.
Ну, расскажи, расскажи им всем то, что узнал! Те, с кем ты учился, те, кто тебя учил - их нет здесь. Все убежали в школу, все забыли о тебе. Твоя история закончилась. Я люблю тебя.
- Это волшебство: когда человек любит, все чувствуют это. Вот только кого именно он любит? Никогда не задавайте этот вопрос. Если зададут вам - не отвечайте.
- А если будете проходить мимо, обязательно заходите в гости. Нас легко найти - мы живём рядом со школой.
Звонок!
А. И Б.
А. слепил снежок и кинул им в незнакомого Б. На что Б. подошёл к А. и, размахнувшись, ударил того по лицу. А. упал, а Б. ушёл. А. полежал некоторое время, потом поднялся, отряхнулся и тоже ушёл. Пятнышки крови остались на снегу, - снег, казалось, оттаял в том месте, где на него упала кровь.
Стемнело. А., Б. и мама сидели за столом и ели. А. и Б. ели с аппетитом, А. даже добавки попросил, а мама, хоть в этот час прохожих было не так уж и много, каждый раз вздрагивала и роняла ложку. Наконец она не выдержала, отодвинулась от стола и закурила.
- Ну и жизнь пошла, - отметила она, провожая взглядом очередные Большие Ботинки, - только и успевай, что уворачиваться.
- Ага, - сказал Б. А А. Вспомнил про то, что произошло сегодня, и промолчал - он являл собою молчаливое свидетельство. Добавки просить пришлось знаками.
Пора было идти на работу, ведь А. и Б. были чёрными как негры, и поэтому работали по ночам... а, может быть, и наоборот - неважно. Главное, что работа их им очень нравилась и работали они очень слажено, к ним на работу даже однажды корреспондент приходил, упал пьяный в сугроб. В газете потом была большая статья, а корреспондента уволили.
Светало. А. и Б. возвращались с работы. Обнявшись как братья, они танцевали греческий танец сиртаки, спотыкаясь в снегу точно пьяные. Впрочем, были ли они по-настоящему пьяны, сказать было трудно - ведь в Греции никогда не было снега... вино же, напротив, было всегда. Продолжало светать.
Мама обычно не спала, ждала их и нервно курила. Она была домохозяйкой, много смотрела телевизор и была очень нервной. А А. и Б. были чёрными как негры, и поэтому она замечала их только тогда, когда те ложились под свои белые одеяла. Тогда она тушила сигарету, выбрасывала окурок в снег и тоже ложилась.
Днём А. и Б. терпеть друг друга не могли. А. обычно шёл по улице и делал вид, что ему всё равно, когда на его пути появлялся Б., в компании таких же Б. как и он сам. А. обычно отводил взгляд, а Б. сплёвывал и смеялся ему вслед как скотина - на что А. лишь криво улыбался.
А по ночам А. и Б. являли собой образец самой искренней дружбы. Соседи очень любили ставить их своим детям в пример по ночам.
- Только послушайте! - говорили они детям, поднимая бледные указательные пальцы втемноте, и дети, и без того затурканные в школе, пугались окончательно и с головой прятались под свои белые одеяла.
В тишине было слышно, как тает снег - это работали А. и Б.
"Глупые соседские дети,
как коротки зимы
в городе вашем!.."
Вот. А однажды А. влюбился и перестал есть.
- Ешь, А., а то большим не вырастешь, - говорила ему мама.
- Мама, вы - волчица, - отвечал А., щёлкал зубами и улыбался. Но мама каждый раз всё равно продолжала накладывать ему полную тарелку снега - чисто символически.
