Мам, я в плену, но ты не плачь.

Заштопали, теперь как новый.

Меня лечил донецкий врач -

уставший, строгий и суровый.

 

Лечил меня. Ты слышишь, мам:

я бил по городу из «Градов»,

И пол-больницы просто в хлам,

но он меня лечил: «Так надо».

 

Мам, я – чудовище, прости.

В потоках лжи мы заблудились.

Всю жизнь мне этот крест нести.

Теперь мои глаза открылись.

 

Нас провезли по тем местам,

куда снаряды угодили.

А мы не верили глазам:

что мы с Донбассом натворили!

 

В больницах раненых полно.

Здесь каждый Киев проклинает.

Отец, белей чем полотно,

ребёнка мёртвого качает.

 

Мать, я – чудовище, палач.

И нет здесь, мама, террористов.

Здесь только стон людской и плач,

а мы для них страшней фашистов.

 

Нас, мам, послали на убой,

не жалко было нас комбату.

Мне ополченец крикнул: «Стой!

Ложись, сопляк!», — и дальше матом.

 

Он не хотел в меня стрелять.

Он — Человек, а я — убийца.

Из боя вынес! Слышишь, мать,

меня, Донбасса кровопийцу!

 

Мам, я в плену, но ты не плачь.

Заштопали, теперь как новый.

Меня лечил донецкий врач -

уставший, строгий и суровый.

 

Он выполнял врачебный долг,

а я же, от стыда сгорая,

Впервые сам подумать смог:

кому нужна война такая?

 

Сергей Гусев