Сведения о Куликовской битве содержатся в 4-х основных произведениях древнерусской письменности, текстологии и датировке которых посвящается эта глава. Это "Краткая летописная повесть" и "Пространная летописная повесть" о Куликовской битве, "Задонщина" и "Сказание о Мамаевом побоище". Кроме того, краткий вторичного происхождения рассказ о ней содержит "Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича", а рассказ о встрече перед битвой Дмитрия Донского с Сергием Радонежским и о посылке им на бой Пересвета и Осляби содержится в Житии Сергия Радонежского. Данный источник также будет охарактеризован и привлечён для анализа достоверности данного эпизода.Краткие упоминания о Куликовской битве сохранились также у двух прусских хронистов, современников события: Иоганна Пошильге и Дитмара Любекского. Привожу их в переводе с немецкого:

Дитмар Любекский, монах-францисканец Торнского монастыря, довёл свою хронику на латинском языке до 1395 г. Затем его продолжатель до 1400 г. перевёл её на нижненемецкий. Иоганн Пошильге, чиновник из Помезании, живший в Ризенбурге, писал свою хронику также на латыни с 60-70-х гг. XIV в. до 1406 г. Затем его продолжатель до 1419 г. перевёл её на верхненемецкий [Бегунов, 22]. Сведения их о Куликовской битве восходят, очевидно, к сообщению, привезённому из Руси ганзейскими купцами на съезд в Любеке в 1381 г. Оно в сильно искажённом виде сохранилось в "Вандалии" немецкого историка конца XV в. А. Кранца [Бегунов, 22. Cтр. 508]. Я нигде не нашёл разумного объяснения наименованию у прусских хронистов места битвы "Синей Водой". В "Книге большому чертежу" упоминается река с таким названием, но это приток Южного Буга (ныне река Синюха).

КРАТКАЯ ЛЕТОПИСНАЯ ПОВЕСТЬ

Создана в самом начале XV в., скорее всего до 1409 г., которым датируется Троицкая летопись, погибшая в пожаре Москвы 1812 г. О том, что она содержалась в ней, мы знаем по выпискам Карамзина из Троицкой летописи в примечаниях к "Истории государства российского" [Приселков М.Д. Троицкая летопись. М. Л. 1950]. Её тексты, почти дословно совпадающие, сохранились в составе Рогожского летописца (середина XV в.) и Симеоновской летописи (начало XVI в.)Рассказ Симеоновской летописи очень похож на её же рассказ о битве на реке Воже и вышел, очевидно, из под пера того же автора, как и весь текст за вторую половину XIV в., представляющий многочисленные стилистические параллели Краткой повести. Поскольку Симеоновская летопись в этой своей части восходит к Троицкой, следует полагать, что все эти рассказы сложились одновременно в составе "свода 1408 года".В работе Б.М. Клосса [7, часть II, глава 1] Троицкая летопись на основе стилистических признаков и внимания, которое в ней уделяется Троице-Сергиеву монастырю и самому Преподобному, а также того, что, по свидетельству Карамзина, под 6900 г. в ней было помещено похвальное слово Сергию Радонежскому "листах на 20" (очевидно, известное похвальное слово, написанное Епифанием Премудрым), атрибутируется Епифанию Премудрому и датируется 1412-1414 гг. Учитывая то обстоятельство, что Троицкая летопись не сохранилась и нам известны только переработки её фрагментов в составе Рогожского летописца и Симеоновской летописи, такая атрибуция выглядит слишком смелой. Аргументы Клосса в её пользу весьма поверхностны [см. Клосс, 7. Стр. 100-102, 241-255].

Как бы то ни было, это не меняет принципиально датировки времени создания Повести. 
Привожу здесь её полный текст:

О великомъ побоищи, иже на Дону.

Того же лета безбожныи злочестивыи Ординскыи князь Мамаи поганыи, собравъ рати многы и всю землю половечьскую и татарьскую и рати понаимовавъ, фрязы и черкасы и ясы, и со всеми сими поиде на великаго князя Дмитриа Ивановича и на всю землю русскую. И бысть месяца августа, приидоша отъ Орды вести къ князю къ великому Дмитрию Ивановичю, аже въздвизаеться рать татарьскаа на христианы, поганыи родъ измалтескыи, и Мамаи нечестивыи люте гневашеся на великаго князя Дмитриа о своихъ друзехъ и любовницехъ и о князехъ, иже побьени быша на реце на Воже, подвижася силою многою, хотя пленити землю русскую. Се же слыщавъ князь великии Дмитреи Ивановичь, собравъ воя многы, поиде противу ихъ, хотя боронити своея отчины и за святыя церкви и за правоверную веру христианьскую и за всю русьскую землю. И переехавъ Оку, прииде ему пакы другыя вести, поведаша ему Мамая за Дономъ собравшася, въ поле стояща и ждуща къ собе Ягаила на помощь, рати литовскые. Князь же великии поиде за Донъ и бысть поле чисто и велико зело, и ту сретошася погании половци, татарьстии плъци, бе бо поле чисто на усть Непрядвы. И ту изоплъчишася обои, и устремишася на бои, и соступишася обои, и бысть на длъзе часе брань крепка зело и сеча зла. Чресъ весь день сечахуся и падоша мертвыхъ множьство бесчислено отъ обоихъ. И поможе Богъ князю великому Дмитрию Ивановичю, а мамаевы плъци погании побегоша, а наши после, биющи, секуще понаныхъ безъ милости. Богъ бо невидемою силою устраши сыны Агаряны, и побегоша обратиша плещи свои на язвы, и мнози оружиемъ падоша, а друзии въ реце истопоша. И гнаша ихъ до рекы до Мечи и тамо множество ихъ избиша, а друзии погрязоша въ воде и потопоша. Иноплеменници же гоними гневомъ Божиимъ и страхомъ одръжими суще, и убежа Мамаи въ мале дружине въ свою землю татарьскую. Се бысть побоище месяца септября в 8 день, на Рожество святыя Богородица, въ субботу до обеда. И ту оубиени быша на суиме князь Феодоръ Романовичь Белозерскыи, сынъ его князь Иванъ Феодоровичь, Семенъ Михаиловичь, Микула Василиевичь, Михаило Ивановичь Окинфовичь, Андреи Серкизовъ, Тимофеи Волуи, Михаило Бренковъ, Левъ Морозовъ, Семенъ Меликъ, Александръ Пересветъ и инии мнози. Князь же великии Дмитреи Ивановичь съ прочими князи русскыми и съ воеводами и съ бояры и съ велможами и со остаточными плъки русскыми, ставъ на костехъ, благодари Бога и похвали похвалами дружину свою, иже крепко бишася съ иноплеменникы и твердо зань брашася, и мужьскы храброваша и дръзнуша по Бозе за веру христианьскую, и возвратися отътуду на Москву въ свою отчину съ победою великою, одоле ратнымъ, победивъ врагы своя. И мнози вои его возрадовашася, яко обретающе користь многу, погна бо съ собою многа стада конии, вельблюды и волы, имже несть числа, и доспехъ, и порты, и товаръ. Тогда поведаша князю великому, что князь Олегъ Рязаньскыи послалъ Мамаю на помощь свою силу, а самъ на рекахъ мосты переметалъ. Князь же великии про то въсхоте на Олга послати рать свою. И се внезапу въ то время приехаша къ нему бояре рязаньстии и поведаша ему, что князь Олегъ повергъ свою землю, да самъ побежалъ и со княгинею и з детми и съ бояры и з думцами своими. И молиша его о семъ, дабы на нихъ рати не слалъ, а сами биша ему челомъ и рядишася у него въ рядъ. Князь же великии, послушавъ ихъ и приимъ челобитие ихъ, не остави ихъ слова, рати на нихъ не посла, а самъ поиде въ свою землю, а на рязанскомъ княженье посади свои наместници. Тогда же Мамаи не во мнозе утече съ Доньского побоища и прибеже въ свою землю въ мале дружине, видя себе бита и бежавша и посрамлена и поругана, пакы гневашеся, неистовяся, яряся и съмущашеся, и собраша останочную свою силу, еще въсхоте ити изгономъ пакы на великаго князя Дмитрея Ивановича и на всю русскую землю. Сице же ему умысльшу и се прииде ему весть, что идеть на него некыи царь со востока, именемъ Токтамышь изъ Синее Орды. Мамаи же, еже уготовалъ на нь рать, съ тою ратию готовою поиде противу его, и сретошася на Калкахъ. Мамаевы же князи, сшедше съ конеи своихъ, и биша челомъ царю Токтамышу и даша ему правду по своеи вере, и пиша къ нему роту, и яшася за него, а Мамая оставиша, яко поругана, Мамаи же, то видевъ, и скоро побежа со своими думцами и съ единомысленникы. Царь же Токтамышь посла за нимъ въ погоню воя своя и оубиша Мамая, а самъ шедъ взя Орду мамаеву и царици его и казны его и улусъ весь поима, и богатьство Мамаево раздели дружине своеи. И отътуду послы своя отъпусти на русскую землю ко князю великому Дмитрию Ивановичу и ко всемъ княземъ русскымъ, поведая имъ свои приходъ и како въцарися, и како супротивника своего и ихъ врага Мамая победи, а самъ шедъ седе на царстве волжьскомъ. Князи же русстии пословъ его отъпустиша съ честию и съ дары, а сами на зиму ту и на ту весну за ними отъпустиша коиждо своихъ киличеевъ со многыми дары ко царю Токтамышю.

Список убитых в рассказе Троицкой летописи полностью совпадает с перечнем убитых в Куликовской битве, сохранившимся в составе пергаменного Синодика XIV-XV вв. [ГИМ, собр. Синодальной библиотеки, № 667]. Там нет только имени Александра Пересвета, добавленного в Троицкой летописи. Привожу полностью текст из Синодика, относящийся к павшим на Куликовом поле: "Князю Феодору Белозерскому и сыну его Ивану [к этому имени другим почерком сноска: Констянтину Конановичу], убиенным от безбожнаго Мамая, вечная [память]. И в той же брани избиенным Симеону Михайловичу, Никуле Васильевичу, Тимофею Васильевичу [приписка иным почерком: Валуеву], Андрею Ивановичу Серкизову, Михайлу Ивановичу и другому Михайлу Ивановичу, Лву Ивановичу, Семену Мелику и всей дружине их по благочестию скончавшихся за святые церкви и за православную веру вечная [память]". Итак, данный список можно считать в целом исторически достоверным.Поскольку же речь зашла о Епифании Премудром, привожу здесь текст интересной записи, сделанной на листах Троицкого стихираря XIV в. неким писцом Епифаном, которого Б.М. Клосс [7] отождествляет с Епифанием Премудрым, под 21 сентября 1380 года: 

"М[е]с[я]ца септябр[я] въ 21 д[е]нь в пят[ок] на памят[ь] о[агио]с ап[о]с[то]ла Кондрата по литургии почата быс[ть] пис[а]т[ь] татр[адь] 6. Во т[о]жъ [...] [...] симоновскии приездиль, во т[о]ж д[е]нь келарь поехалъ на Резань, во т[о]ж [день] чернца уе[...] [...]ьр д[е]нь Исакиi Андрониковъ приехалъ к намь, во т[о]ж д[е]нь весть прид[е], яко летва грядеть с агаряны [...]" 
[Столярова Л.В. Записи исторического содержания XI-XIV веков на древнерусских пергаменных кодексах. В книге: Древнейшие государства Восточной Европы. М. 1997]На основании данной записи иногда делается вывод о том, что известие о приходе Мамая достигло Троице-Сергиева монастыря только 21 сентября 1380 года. Другие исследователи видят здесь сообщение о дипломатической миссии Троицкого келаря, посланного в Рязань с целью не допустить соединения литовцев с войсками Олега Рязанского для совместного нападения на Московское княжество [Н. Шляков. Невыясненное известие из жизни преподобного Сергия Радонежского. В книге: Прибавление к Цековным ведомостям. СПб. 1892. № 41; Н.С. Борисов. Сергий Радонежский (В серии "Жизнь замечательных людей")]. На мой взгляд, ни для того, ни для другого текст не даёт никаких особенных оснований. Он слишком неясен в силу своей плохой сохранности и в дальнейшем использоваться в качестве источника не будет.

ПРОСТРАННАЯ ЛЕТОПИСНАЯ ПОВЕСТЬ

Первоначальные и наиболее полные тексты Повести содержатся в Новгородской IV и Софийской I летописях. Тексты Повести в остальных содержащих её летописях являются сокращёнными или переработанными редакциями, восходящими к текстам Повести в составе вышеуказанных летописей. Подробный их обзор см. в работе Салминой [21]. Интереса они не представляют, за одним исключением. В Новгородской летописи Дубровского (XVI в.) в текст Повести сделано несколько вставок, наиболее значимые из которых: рассказ об "уряжении полков" перед сражением, рассказ о "потаённом полку" Владимира Андреевича и рассказ о поисках великого князя Дмитрия на поле боя. Все вставки восходят к тексту "Сказания о Мамаевом побоище", за исключением росписи полков, которая, по мнению Л.А. Дмитриева, взята из официального разряда. Привожу текст этой вставки:И ставъ ту князь велики, по достоянию полки разрядивъ и воеводы учинивъ. И быша у него тогда в передовомъ полку по божественеи вере самобратныя князь Ондреи и Дмитреи Олгердовичи, да бояринъ и воевода Микула Васильевичъ, да князь Федоръ Романовичъ Белозерскиi. А у себя же имеяше князь великии Дмитреи в полку некоего боярина своего и воеводу Ивана Родивоновича Квашню, да боярина же своего и воеводу Михаила Брянка, да князя Ивана Васильевича Смоленского. А в правои руке воеводы учини: князя Андрея Федоровича Ростовского, да Федора Грунку, да князя Ондрея Федоровича Стародубскаго; в левои руке воеводы учини: князя Васильевича Ярославского, да Лва Морозова, да князя Федора Михаиловича Моложскаго. Въ сторожевомъ полку тогда воеводы учини: Михаила Иванова сына Окинфовича, да князя Семена Костянтиновича Оболенского, да брата его князя Ивана Торусскаго, да Андрея Серкиза, иныя же свои полкы многи разрядивъ и воеводы учини: въ засадномъ же полку въ дубравахъ утаивъ благороднаго и храбраго брата своего князя Владимера Андреевича, да с нимъ некоего мужа мудра и храбра Дмитрия Михаиловича Волынца, да князя Романа Михаиловича Брянского, да князя Василья Михаиловича Кашинского, да князя Романовича Новосилского. Исполчився, поидоша противу себе.Во Втором предисловии к изданию 2000 г. Новгородской IV летописи Б.М. Клосс, опираясь на работу Г.М. Прохорова "Летописные подборки рукописи ГПБ F.IV.603 и проблема сводного общерусского летописания" [ТОДРЛ. т. 32. Л. 1977], показал, что древнейший вид Новгородской IV летописи сохранился в её Карамзинском списке (опубликован в [5]). Этот текст Повести и будет использоваться в дальнейшем.Пространная летописная повесть -- художественно-публицистическое произведение, при создании которого использованы реминисценции из Жития Александра Невского и паремийного Чтения о Борисе и Глебе, а также многочисленные библейские цитаты. В описании скорби русских женщин и в "плаче Мамая" использовано апокрифическое "Слово на Рождество Христово о пришествии волхвов".М.А. Салмина в своей работе убедительно обосновывает вторичность Пространной летописной повести по отношению к Краткой, показывая, что она является распространением последней (преимущественно риторического характера), причём у её автора как бы не хватает терпения до конца выдержать этот "высокий штиль", в результате чего по мере приближения к концу Пространная повесть всё более и более приближается по стилю к краткому рассказу. "Насыщенная религиозной риторикой, резко осудительными эпитетами врагов, особенно Олега Рязанского, в конце эта повесть сбивается со своего тона и, подчиняясь изложению рассказа "о великом побоище иже на Дону", теряет эти признаки своего идейно-художественного строя", -- пишет М.А. Салмина [21, стр. 359].Новгородская IV и Софийская I летописи, согласно А.А. Шахматову [А.А. Шахматов. Обозрение русских летописных сводов XIV-XVI вв. М.-Л. 1938], восходят к одному "своду 1448 года" (датировка предположительна).В списке убитых в Пространной повести добавлены новые имена: "князь Федор Торусьскый, брат его Мстислав, князь Дмитрей Монастырев", "Иван Александрович", "Дмитрей Мининичь". Из них Дмитрий Мининич (правильно: Минич) убит в битве с Ольгердом в 1368 году [Симеоновская летопись, 10], а Дмитрий Монастырёв -- в битве на реке Воже в 1378 году (упомянут в Синодике среди павших в этой битве). Князь Фёдор Тарусский был убит в бою с татарами под Белевым в 1437 году ([Симеоновская летопись, 10], но в её рассказе не фигурирует его брат Мстислав). Текстологический анализ списков Повести, произведённый М.А. Салминой, показывает присутствие его имени в протографе, что позволяет датировать создание Повести временем не ранее этой даты.Непонятна ненависть Повести к Олегу Рязанскому, особенно на фоне того, что в 30-40 гг. XV в. отношения Москвы с Рязанским княжеством всё более укреплялись. М.А. Салмина в своей работе [21] выдвигает предположение, что в Повести публицистически отражена борьба Василия II и Дмитрия Шемяки, и на этом основании датирует создание Повести второй половиной 40-х гг. XV века. Это предположение представляется натяжкой. Однако, учитывая всё вышеизложенное, датировку создания Повести 40-ми годами XV в. следует признать наиболее приемлемой.Мнение Салминой было оспорено А.Г. Бобровым и Б.М. Клоссом. Первый в своей работе [28] предлагает датировать летописный свод, к которому восходят Новгородская IV и Софийская I летописи, 1418 г. и связывает его происхождение с деятельностью митрополита Фотия. Тогда становится понятной и его яркая антилитовская направленность. Недовольство митрополита Фотия было вызвано разделением митрополии и поставлением в её западной части по воле Витовта митрополита Григория Цамблака. Лишь после его смерти в 1419 г. отношения между митрополией и Литвой стали нормализовываться.Б.М. Клосс атрибутирует написание ряда посланий митрополита Фотия и ряда повестей для свода 1418 г. всё тому же Епифанию Премудрому и даже называет его "секретарём" митрополита Фотия. В частности, Епифанию атрибутируется и Пространная повесть о Куликовской битве, а также "Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича" (при их составлении были использованы одни и те же источники: Повесть о житии Александра Невского, паремийное Чтение о Борисе и Глебе, апокрифическое "Слово на Рождество Христово о пришествии волхвов"). Атрибуции Клосса сделаны на основе соображений идеологического и стилистического порядка, выглядящих, впрочем, достаточно убедительно [Клосс, 7. Стр. 110-128]. Однако, если их принимать, получается, что Епифаний, фактически, составил две летописи различной идеологической направленности и стилистической окраски с промежутком в пять лет. Это представляется маловероятным, поэтому рискну выдвинуть своё предположение: Троицкая летопись была составлена в стенах Троице-Сергиева монастыря (или лицом, тесно с ним связанным), но не Епифанием, а каким-то другим книжником, включившим в неё и Епифаниево Похвальное слово Сергию Радонежскому, а текст Троицкой летописи, в свою очередь, был использован Епифанием Премудрым при работе над "словами", вошедшими в летописный свод митрополита Фотия. Это соответствует и сложившимся представлениям об эволюции стиля Епифания от безудержного "плетения словес" в Житии Стефана Пермского к более спокойному и зрелому использованию выразительных приёмов в позднейших произведениях, тогда как между текстами Троицкой летописи и восходящими к ним рассказами "свода 1418 года" наблюдается ровно обратное соотношение.Таким образом, Пространная летописная повесть в любом случае датируется первой половиной XV века, причём, если принимать построения А.Г. Боброва и Б.М. Клосса, Краткую и Пространную повести, как близкие по времени создания произведения, может быть, даже одного автора, следует рассматривать суммарно, как я и буду в дальнейшем поступать.

ЗАДОНЩИНА

"Задонщина" сохранилась в 6 списках: 
1. РГБ, Собрание Ундольского, № 632, XVII в., наиболее полный список [У] 
2. ГИМ, Собрание Музейское, № 2060, конец XVI в., без начала [И-1] 
3. ГИМ, Собрание Музейское, № 3045, начало XVI в., отрывок [И-2] 
4. Женевский, БАН № 1.4.1, отрывок, XVII в. [Ж] 
5. РНБ, Собрание Кирилло-Белозерского монастыря № 9/1086, 70-80 гг. XV в. [К-Б] 
(Это сокращённая переработка первой половины произведения, сделанная известным писцом Ефросином) 
6. ГИМ, Собрание Синодальное, № 790, XVII в. [С]

Каждый отдельный список "Задонщины" имеет множество искажений и дефектов, что делает невозможным достоверную реконструкцию первоначального текста произведения. "Задонщина" представляет собой поэтический отклик на события Куликовской битвы. В тексте памятника содержится множество цитат и реминисценций из "Слова о полку Игореве", местами искажённых и переосмысленных, что свидетельствует о недостаточном понимании древнего и трудного текста "Слова" автором и/или позднейшими переписчиками.Л.А. Дмитриев [например, в СКиКДР, статья "Задонщина"], и В.А. Кучкин ["К датировке Задонщины". В книге: Проблемы изучения культурного наследия. М. 1985] отстаивают точку зрения, согласно которой "Задонщина" написана вскоре после Куликовской битвы. Основных аргументов два: сам "поэтизм" Задонщины, свидетельствующий, якобы, о живом эпическом отклике на свежее в памяти событие, и список городов, к которым "шибла слава" о поражении Мамая. Первый аргумент можно не принимать во внимание, если вспомнить, какие промежутки времени отделяют "Илиаду", или "Песнь о Роланде" от событий, которым они посвящены, а второй аргумент заслуживает пристального рассмотрения.Процитирую соответствующие места Задонщины: "Шибла слава к Железным вратом, к Риму и к Кафы по морю, и к Торнаву, и оттоле к Царюграду"[И-1]; "А глава [слава] шибла к Железным вратам, ли къ Караначи, к Риму и х Сафе по морю и к Которнову, и оттоле ко Царюгаду" [У]; "Шибла слава к мору и Ворнавичом и к Железным вратом, ко Кафе и к турком и ко Царуграду" [С]. В списке К-Б на месте данного фрагмента следующий текст:"Воды возпиша, весть подаваша порожнымь землямь, за Волгу, к Железнымь вратомь, к Риму, до Черемисы, до Чяховъ, до Ляховъ, до Устюга поганых татар, за дышущеемь моремь".Данный фрагмент является реминисценцией на соответствующее место текста "Слова о полку Игореве": "збися Дивъ, кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаеме, Влъзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутороканьскый блъванъ". А в тексте списка К-Б произошла его контаминация с перефразированной цитатой из "Слова о погибели Русской земли": "Отселе до угоръ и до ляховъ, до чаховъ, от чахов до ятвязи и от ятвязи до литвы, до немець, от немець до корелы, от корелы до Устьюга, где тамо бяху тоймици погании, и за дышючимъ моремъ".Наличие в этом перечне города Тырново, столицы Второго Болгарского царства, захваченного турками в 1393 году, и Ургенча (Каранач, Воронавич. Отождествление Г.Н. Моисеевой [К вопросу о датировке Задонщины. ТОДРЛ. т. 34. Л. 1979]), разрушенного Тимуром в 1388 году, якобы позволяет датировать создание "Задонщины" временем до 1388 года. Однако, М.А. Салмина в своей работе [21] демонстрирует текстологическую зависимость "Задонщины" от Пространной летописной повести, причём именно список К-Б в ряде мест показывает наибольшую к ней близость, в то время, как остальные списки содержат одинаково испорченный текст. Это приводит к датировке "Задонщины" XV веком, которая поддерживается и другими исследователями. Разберёмся.На первый взгляд представляется, что Ефросин, сокращая текст первой части "Задонщины", находившийся в его распоряжении, попросту заменил данный фрагмент, однако против этого говорит порча текста ("до Устюга поганых татар" из "до Устьюга, где тамо бяху тоймици погании"), невозможная под пером Ефросина, жившего на севере Руси, сравнительно недалеко от Устюга. К тому же в обширном литературном наследии Евфросина не обнаруживается каких-либо следов его знакомства как со "Словом о погибели Русской земли", так равно и со "Словом о полку Игореве" [Каган М.Д., Понырко Н.В., Рождественская М.В. Описание сборников XV в. книгописца Ефросина. ТОДРЛ. т. 35. Л. 1980]. Т.о. логичнее предположить, что изначально сконструированный на основе двух памятников фрагмент, уже содержавший испорченный текст, был механически переписан Ефросином, нежели предполагать вторичное обращение редактора "Задонщины" к "Слову о полку Игореве" [Никитин, 19. Стр. 572-585].В таком случае, все остальные списки "Задонщины" следует отнести к более позднему изводу памятника, в котором первоначальный текст был замещён "списком городов", в который из первоначального текста попали Железные ворота (Дербент) и Рим (скорее всего, летописный Римов, заимствованный первоначально из "Слова о полку Игореве", где "у Рим кричат под саблями половецкими").Что объединяет все эти города и когда мог быть особенно актуален такой список? "Все они были захвачены иноземными (иноверными) завоевателями, что в ряде случаев привело к их гибели. Рим (летописный Римов) пострадал в 1185 г. от половцев, [...] Орнач/Ургенч был разрушен Тамерланом в 1388 г. и примерно тогда же пал Дербент ("Железные врата"); Тырново было захвачено в 1393 г., [...] Царьград захвачен турками в 1453 г.; Кафа (Феодосия) -- в 1475 г." [Никитин, 19. Стр. 581]. Рим и Дербент, как выше сказано, скорее всего, ни при чём. Об актуальности упоминания Ургенча тоже можно спорить, а вот все остальные города были хорошо известны на Руси и с ними поддерживались достаточно тесные религиозные, экономические и политические связи. И именно в эти города "шибла слава" о победе над татарами, неся надежды на освобождение от "ига измаильтян". Особенно актуальны эти идеи были в конце XV века, когда Москва становится "третьим и последним Римом", а с 1462 г. прекращаются и выплаты дани в Орду, конец которой был уже не за горами.Таким образом, это наблюдение позволяет датировать создание "Задонщины" 20-60-ми гг. XV века (учитывая обращение к "героическому прошлому", скорее ближе к концу этого периода), а оформление её второго извода -- временем после 1475 года. Этому соответствует и наличие в его тексте заведомо недостоверного эпизода с "новгородской помощью", отсутствующего в списке К-Б.Однако, это ещё не всё. Можно предполагать с достаточной степенью уверенности, что за этот период было создано как минимум две редакции памятника: первоначальная и сокращённая. К этому выводу приводят рассуждения А.Л. Никитина [19. Стр. 531-541]. В тексте "Задонщины" упоминается некий "Софония рязанец". Его имя даже вынесено в заглавия двух списков [К-Б и С] в качестве автора, а в трёх наиболее сохранившихся списках он специально поминается по аналогии с поминанием Бояна в "Слове о полку Игореве". Ряд исследователей вслед за А.А. Шахматовым, считают его автором гипотетического "Слова о Мамаевом побоище", явившегося, якобы, одним из двух основных источников при создании "Задонщины", наряду со "Словом о полку Игореве". Но не является ли эта гипотеза "умножением сущностей без надобности"? Возможно иное решение проблемы.Ещё одно упоминание о Софонии находится в статье 6888 (1380) г. Тверской летописи: В лето 6888. А се писание Софония резанца, брянского боярина, на похвалу великому князю Дмитрию Ивановичу и брату его князю Владимиру Андреевичу: "Ведомо ли вамъ, рускымъ государямъ, царь Мамай пришелъ изъ [За]волжиа, стал на реце на Воронеже, а всемъ своимъ улусомъ не велел хлеба пахать; а ведомо мое таково, что хощетъ ити на Русь, и вы бы, государи, послали его пообыскать, туто ли онъ стоитъ, где его мне поведали".

Следом в рукописи идёт текст, зачёркнутый киноварью: 
Темъ же всемъ суженое место межу Дономъ и Днепромъ, на поле Куликове, на реце на Непрядве; а положили главы своа за землю Рускую и за веру христианскую. А мы поидемъ въ свою отчину, в землю Залескую, кь славному граду Москве, и сядемъ на своемъ великомъ княжении; чести есмя собе добыли и славнаго имяни. Конец".Зачёркнутый текст соотвествует концу "Задонщины" по спискам У и И-1, а первый фрагмент заимствован, очевидно, из начала архетипического текста "Задонщины", известного теперь только по сокращённому виду списков У и Ж. Процитируем его для сравнения по списку У: "Кн[я]зь великии Дмитреи Ивановичь с своим братом с кн[я]земъ Владимером Андреевичем и своими воеводами были на пиру у Микулы Васильевича. Ве[домо намъ], брате, у быстрого Дону ц[а]рь Мамаи пришел на Рускую землю, а идет к намъ в Залескую землю."Т.о. можно предположить, что в руках у составителя Тверской летописи находился более полный спискок "Задонщины", близкий к списку У, из которого он заимствовал начало и конец, а потом вычеркнул последний фрагмент, т.к. после него включил в летопись Распространённую редакцию "Сказания о Мамаевом побоище". Из сохранившегося фрагмента видно, что именно написал "Софония резанец". Это донесение о приходе Мамая, очевидно, переданное через него рязанским князем Олегом. Донесение, как видно, предельно точное. В связи с этим понятен и пиетет, с которым он поминается в "Задонщине". Появление же Софония в заголовке некоторых списков в качестве автора объясняется редакторским сокращением сцены пира и полученного на нём известия, бывшей в оригинале, в результате чего имя Софонии переместилось в заголовок, т.к. "писание" было понято как относящееся ко всему тексту произведения.Кем был этот Софония? Можно воспользоваться гипотезой А.Д. Седельникова [Где была написана "Задонщина"? Slavia, IX. Praha. 1930] и В.Ф. Ржиги [О Софонии рязанце. В книге: Повести о Куликовской битве. М. 1959], отождествлявших его с Софонием Алтыкулачевичем, крещёным выходцем из Орды, боярином рязанского князя Олега Ивановича, известным из текста жалованной грамоты рязанскому Ольгову монастырю начала 70-х гг. XIV века. Его донесение было получено на пиру у Микулы Васильевича Вельяминова -- сына последнего московского тысяцкого, женатого на сестре жены Дмитрия Донского. В то время Н.В. Вельяминов был воеводой в Коломне [Веселовский, 31], на границе с Рязанским княжеством, т.ч. его контакты с рязанским боярином не должны вызывать удивления. Непонятно только, почему в Тверской летописи Софония назван "брянским боярином", но, может быть, это результат невнимательного сокращения текста...

СКАЗАНИЕ О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ

Сказание известно более чем в 150 списках, разделённых Л.А. Дмитриевым на 8 редакций, некоторые из которых представлены, в свою очередь, несколькими изводами. Вообще, как отмечает Дмитриев, списки Сказания отличаются огромным количеством разночтений [25, 26]. Л.А. Дмитриев и М.А. Салмина [24] убедительно обосновывают наибольшую близость к авторскому тексту Основной редакции произведения, представленной 5 изводами, из которых наиболее важны O и У. Между ними есть ряд мелких разночтений, описанных в [26], кроме того в У добавлено подробное описание возвращения русских войск с Куликова поля, представляющее собой данное в обратном порядке описание их прихода туда. В У также говорится, что решение о посылке из Москвы первой "сторожи" было принято на пиру у воеводы Н.В. Вельяминова. Оба извода O и У назависимо один от другого восходят к общему протографу, но У был при этом правлен по Летописной редакции Сказания, как показал Б.М. Клосс в текстологическом комментарии к изданию списка У [4]. Эталонные списки изводов O и У по палеографическим признакам датируются 20-30-ми гг. XVI века [Клосс, 30].Кроме изводов О и У к Основной редакции относятся изводы Печатный, Забелинский и Михайловского. Печатный извод отличается большим количеством вторичных вставок из "Задонщины". В Забелинском (XVII в.) заглавие и начало заимствованы из Пространной летописной повести, есть большая механическая вставка из Сказания в редакции "Синопсиса" (XVII в.), кроме того, есть и ряд других вставных эпизодов и переработок, явно отражающих поздние домыслы, например, подробное перечисление людей, якобы видевших великого князя Дмитрия во время боя. Извод Михайловского отличается последовательным сокращением религиозно-риторических пассажей.Летописная редакция восходит к изводу О Основной редакции [Салмина, 24]. Она известна только в составе третьей редакции Вологодско-Пермской летописи (30-е годы XVI в.) и в приложениях к другим её редакциям.Киприановская редакция Сказания входит в состав Никоновской летописи и была создана специально для неё митрополитом Даниилом, или кем-то из его окружения между 1526-1530 гг. Она восходит к изводу У Основной редакции. В этой редакции текст Сказания последовательно сокращён и одновременно дополнен сведениями из Пространной летописной повести. Особенностью этой редакции является выдвижение на первый план в событиях того времени митрополита Киприана, которого в 1380 г. на самом деле не было в Москве.Распространённая редакция Сказания отличается добавлением новых эпизодов и расширением существующих за счёт всякого рода подробностей. Самые существенные добавления Распространённой редакции -- рассказы о посольстве Захария Тютчева и о помощи новгородцев. Она создана не позже начала XVII века, которым датируется Тверской сборник, в состав которого она включена.Все четыре описанных редакции, за исключением Забелинского и Михайловского изводов Основной редакции, дошедших до нас в исключительно поздних списках, могут быть отнесены к концу XV - XVI векам. Точная датировка возникновения каждой рассмотренной редакции и извода практически невозможна. Оставшиеся четыре редакции Сказания созданы в XVII-XIX вв. и не представляют непосредственного интереса [СКиКДР, 29, выпуск 2, т. 2].В работе [24] М.А. Салмина убедительно показывает текстологическую зависимость Основной редакции Сказания от Пространной летописной повести о Куликовской битве, бывшей, таким образом, одним из основных источников при его создании. Другими источниками были "Задонщина" [Дмитриев, 23] и Житие Александра Невского II редакции второго вида, входящее в состав Софийской I летописи [Бегунов, 22].В Сказании очень много имён, известных только по этому произведению, количество которых, к тому же, подозрительно возрастает от более ранних редакций и списков к более поздним, упоминаются мелкие удельные княжества, не существовавшие в 1380 году. Сказание содержит также целый ряд анахронизмов: во всех его редакциях (кроме Летописной и Киприановской, входящих в состав летописей, где имя литовского князя механически исправлено, что местами входит в противоречие с контекстом), союзником Мамая указан не Ягайло, а Ольгерд, умерший за три года до Куликовской битвы. Это сознательный литературный приём, призванный усилить драматизм повествования: братья Ольгердовичи, выступившие на стороне Московского великого князя, пошли на правое дело вопреки воле отца, а не брата!). В Основной редакции вместо коломенского епископа Герасима Дмитрия Ивановича благословляет на битву епископ Геронтий, занимавший коломенскую кафедру с 1453 по 1473 год. Покидая Москву, Дмитрий Донской молится перед иконой Владимирской Богоматери, которая, как известно, была перенесна в Москву только в 1395 г. В ней упоминаются Константиновские (Константиноеленинские) ворота московского Кремля, ещё в 1476 г. называвшиеся Тимофеевскими [Московский летописный свод конца XV века, ПСРЛ т. 25; С.П. Бартенев. Московский Кремль в старину и теперь. М. 1912]. И т.д. И т.п.Всё это убеждает в том, что произведение изначально создавалось как "исторический роман", и, хотя это и самый красочный и подробный рассказ о событиях Куликовской битвы, относиться к его подробностям следует с предельной осторожностью. Откуда вообще могли взяться в произведении, написанном спустя столетие после события, эти имена и подробности? Вспомним, что конец XV - первая половина XVI вв. -- это время расцвета боярских "вольностей", с которыми впоследствии с переменным успехом будет бороться Иван Грозный, время бесконечных местнических споров и притязаний, для обоснования которых использовались как официальные летописи и разрядные книги, так и их доморощенные аналоги (родословные росписи). В последних особенно пышным цветом расцвели всякого рода легенды, а то и прямые подлоги, перекочёвывавшие зачастую впоследствии "за давностию лет" и в официальную документацию. Эталоном для подобных "исторических доказательств" можно считать официальную легенду о происхождении правящей династии Московского государства от брата римского императора Августа. Прослеживая, как в различных списках Сказания появляются многочисленные эпизодические персонажи, встречающиеся среди предков различных знатных фамилий XV-XVII вв., невольно убеждаешься, что их источником являлись именно эти "доморощенные" разряды, а в иных случаях, может быть, и устные пожелания заказчиков конкретных списков.Первоначальная основа списка имён в Сказании явственно связана с Троице-Сергиевой лаврой, что неудивительно при общем пиетете его автора к преподобному Сергию. Б.М. Клосс отмечает в своей работе [30], что в Сказании действующими лицами выведены предки целого ряда князей, бояр и купцов, имена которых содержатся в Троицком пергаменном синодике [РГБ, Фонд 304/III, № 25]. Реальность существования этих "предков", как правило, не поддаётся проверке. Однако, несмотря на всё вышеизложенное, следует отметить, что сведения описанных источников вполне могут содержать и достоверные исторические свидетельства, сохранённые "родовой памятью", т.ч. огульно отрицать их всё же не следует.Таким образом, можно заключить, что авторский текст Сказания был создан где-то в последней четверти XV -- начале XVI веков. Эту датировку можно уточнить. В статье [30] Б.М. Клосс обосновывает гипотезу о написании Сказания Коломенским епископом Митрофаном в 1513-1518 гг. Доводы его строятся, фактически, по принципу "кому это выгодно". Слабостью построения является исходный постулат о том, что автора памятника следует искать среди известных книжных людей начала XVI века. Точность датировки обосновывается набегом крымских татар в 1512 г. и присоединением к Москве около этого же времени Рязанского княжества, чем якобы объясняется антирязанская направленность произведения (она могла быть и "позаимствована" из Пространной летописной повести). Большего внимания заслуживают текстологические наблюдения Б.М. Клосса об использовании при составлении Сказания подборок "повестей", извлечённых из текста протографов Музейного летописца и Вологодско-Пермской летописи, позволяющие объяснить ряд фактических ошибок Сказания и датировать его составление временем не раньше начала XVI века. К тому же выводу приводит и отмечаемое Б.М. Клоссом прославление рода Сабуровых в тексте Сказания (слова князя Владимира Андреевича в изводе О: "Братиа и друзи, русскыа сынове, аще кто жыва брата моего обрящет, тъй поистинне пръвый будеть у наю". Находят великого князя Дмитрия Фёдор Сабур и Григорий Хлопищев, после чего с радостной вестью отправляется к князю Владимиру Андреевичу один Фёдор Сабур), позволяющее отнести составление Сказания к периоду между женитьбой Василия III на Соломонии Сабуровой в 1505 г. и их разводом в 1525 г. Этот аргумент, хотя и слабый сам по себе, хорошо согласуется с остальными датирующими факторами, в совокупности выглядящими достаточно убедительно.Таким образом, Сказание следует датировать первой четвертью XVI в. В дальнейшем я буду пользоваться текстом Основной редакции Сказания по эталонному списку РНБ Q.IV.22 (Опубликован в [5]). Чтения других доступных мне редакций и изводов будут привлекаться по мере необходимости.

ЖИТИЕ СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО

Житие Сергия Радонежского практически исчерпывающе исследовано Б.М. Клоссом [7]. Первоначальный текст Епифания Премудрого (1418-19 гг.) до нас не дошёл. Его большой фрагмент (начиная с "Предисловия" до главы "О худости порт Сергиевых и о некоем поселянине") сохранился в составе Пространной редакции первой трети XVI в. и опубликован Клоссом. Впрочем, нет полной уверенности, что авторский текст в ней не искажён позднейшими редакторами. Однако, этот текст не содержит интересующего нас эпизода.От XV в. сохранилось несколько т.н. Пахомиевых редакций, количество которых окончательно не установлено, составленных Пахомием Логофетом, многократно перерабатывавшим текст Епифаниева Жития, как приспособляя его для богослужебных нужд, так и приспособляясь ко вкусам и пожеланиям различных заказчиков. Б.М. Клосс выделяет пять редакций, созданных последовательно на протяжении 1438-1459 гг. Существуют также компилятивные редакции, составленные на основе нескольких Пахомиевых. Вторая Пахомиева редакция была непосредственным источником Жития Сергия Радонежского, помещённого в Никоновской летописи. Именно в Никоновской летописи, составленной в 20-х годах XVI в. митрополитом Даниилом [Б.М. Клосс. Никоновский свод и русские летописи XVI-XVII вв. М. 1980; Cохранился её оригинал -- т.н. список Оболенского], впервые появляется упоминание о посылке Сергием на Куликовскую битву Пересвета и Осляби, заимствованное, очевидно из "Сказания о Мамаевом побоище", также входящего в состав летописи. В Пахомиевых редакциях XV века об этом не упоминается.Привожу тексты интересующего нас эпизода, которыми буду пользоваться в дальнейшем:

Первая Пахомиева редакция (около 1438 г.):Некогда же приде князь великии в монастырь къ преподобному Сергиу и рече ему: "отче, велиа печаль обдержит мя: слышах бо, яко Мамаи въздвиже всю Орду и идет на Русьскую землю, хотя разорити церквы, их же Христос кровию Своею искупи. Тем же, отче святыи, помоли Бога о том, яко сия печаль обща всем християном есть". Преподобныи же отвеща: "иди противу их и Богу помогающу ти победиши, и здравъ съ вои своими възвратишися, токмо не малодушьствуи". Князь же отвеща: "аще убо Богъ поможет ми молитвами твоими, то пришед поставлю церковь въ имя Пречистыа Владычица нашя Богородица честнаго Еа Успениа и монастырь съставлю общаго житиа". Слышанно же бысть, яко Мамаи идет с татары с великою силою. Князь же, събрав воя, изыде противу их. И бысть по пророчьству святого Сергиа, и победивь, татары прогна и сам здравъ съ вои своими възвратися. И тако моливь святого Сергиа обрести место подобно, иде же цръковь сътворити. И тако обретше место подобно, призва же и княза великаго и основаста церковь, иже и вскоре сътворше церковь красну въ имя Пречистыа на Дубенке и съставишя обще житие. Постави же единого от ученикъ своих игумена в том монастыри, сам же пакы възвратися въ свои ему монастырь.

Третья Пахомиева редакция (около 1442 г.):

О победе великого князя Дмитриа на безбожныя агаряны 
Въ время некое, Богу попущающи за грехы нашя, слышано бысть, яко от Ординьскых князя Момая, въздвиже силу велику, всю Орду, и поиде на Рускую землю, и бешя вси людие въ страсе велице. Княз же великии Дмитрии, тогда обдержааше скипетръ Московьскиа земля, съи убо прииде къ преподобному отцю Сергию въ обитель, прося от него благословениа и молитвы, и аще повелить ему поити противу поганых, ведяаше бо мужа добродетелна и свята и даром прозорьства почтена. Святыи же благослови его, рек: "Подобает ти, царю нашь православныи, съ дръзновениемъ противу поганых скоро изити, Богу помогающю ти, победиши безбожных и сдравъ въ свое отечьство възвратишися". Великии же въ бранех отходя, рече къ старцю: "Аще, отечь, поможеть ми Богъ твоими молитвами, възвратившю ми ся хощю устроити монастырь во имя Пречистеи Богородици и съставлю общее житие". И се рекъ, отиде. И тако скоро събравъ воя своя, и изиде противу агарян. И увидешя силу велику безбожных, устрашишяся. И тако в тъи чяс приспе борзоходець, нося послание от святого Сергиа сице: "Царю великии, да не устрашатся сердца вашя Безбожных множества, несть бо крепости в них, всяко побежени будут силою Христовою, поне же с вами есть". И абье великии в победе съ всем воиньством сиа слышавъ, велие дръзновение приашя, зело въскоре поидошя противу поганых, рекъ сие слово: "Боже великии крепкии, сътворивыи небо и землю, помощник нам буди на сьпротивящихся святому Ти имени". И тако въскоре съступишяся, и сражение бысть велие зело, и многа телеса падааху. И время немало бьющимся им, Богу помагающу крепкому на брани достохвалному великому князю Дмитрию, и тако конечне победившю ему поганых и пагубе предавшю. Видевше же супротивнии богопопущенныи гневъ на собе и Божие попущение, и абие на бежание устремишяся. Великии же в похвалах много гнаше сверепых, убиваа, от них же мнози безчислено избиени бышя, овии же множество язвени отбегошя, иных же живых изимашя. И бяше чюдно зрение и дива исполнено: иже преже блистающия оружиа, тогда же вся окровавлена зряхуся иноплеменных кровми, и вси православнии радовахуся, образъ победе нашааху. И исполнися пророческое слово: единъ женяше тысящу, а два двигнета тму. Святыи же, яко прозорливыи имея даръ, ведяаше вся тогда бываемая, подвизааше ученики своя непрестанно на молитву о воиньстве православных, аще бо и далече растояниемъ место и многым днемъ хожьдение име, но яко пред собою зря, таже и от ученикъ его чюднии мнози мужие, прозорливъ имеюще даръ, сему преславному видению сподобишяся, яко же и до конца погании побежени бышя. И тако в тъи чяс преподобныи мужь Сергии бывшюю победу и храборство вкликоименитого на безбожных все по ряду исповеда всем ученикомъ своимъ и убьеных христоименитых по имени изрекъ, всех ублажи и молитву о нихъ сътвори къ Господу. Братьям же сиа от святого слышящим и чудящимся зело о дарованнеи благодати святымъ Его угодником, и радовашася вси радостию великою о бывшеи победе на поганых. Храбрыи же повести достоины победоносныи великии царь Рускии Дмитрии победу светлую взем на сверепыя варвары, възвращается въ свое отечьство с радостию великою, въспевая пебедителныя прекрасныя песни Господеви, прославлешему пострадавших имени ради Его. И тако прииде победоносныи къ чюдному въ святыхъ отцю Сергию, благодать въздавая ему о добром съвещании, о чюдесех бываемых от него, и тако вкупе прославишя всесилнаго Бога, и милостыню велию вдасть святому. 

О монастыри, иже на Дубенке 
И по семь исполняеть еже вкупе обещяся съ блаженным, иде же обрящет место потребно устроити монастырь, и тако обретает место, именем река Дубенка, и ту създана бысть церкви, освящена во имя Пречистыя Богородица честнаго Ея Успениа, и вручи паству святыи единому от ученикъ своих мужю добродетелному Саве именемъ, и съставлено бысть общее житие. И тако събрашяся множество братии в мале времени, и бысть обитель въ обителех красна зело, полезна иноческому житью и донине.

* * *

Подведём краткие итоги.В самом начале XV в. события Куликовской битвы нашли отражение в Краткой повести Троицкой летописи и в созданной на её основе Пространной летописной повести. Эпизод предполагаемого посещения перед битвой Дмитрием Донским Сергия Радонежского содержался, скорее всего, уже в Житии последнего, написанном Епифанием Премудрым. До нас он дошёл в составе Пахомиевых редакций Жития, составленных в первой половине XV века. Во второй половине того же столетия было составлено поэтическое произведение о Куликовской битве, вскоре после этого довольно неумело сокращённое -- "Задонщина". Она была частично переработана после 1475 года. Произведение это написано в духе государственной идеологии того времени. Наконец, в первой четверти XVI в. создаётся самое подробное и сюжетно увлекательное повествование о Куликовской битве -- "Сказание о Мамаевом побоище". Создававшееся изначально как "исторический роман", оно требует максимально осторожного подхода к содержащимся в нём сведениям. Это произведение оказалось впоследствии самым популярным. На протяжении XVI-XIX вв. было создано несколько его редакций, обраставших постепенно всё более фантастическими подробностями (см. [1], [4], [26]).

источникhttp://krotov.info/history/14/3/kulikov.html