оТОМСТИВШИЙ ПЕТЛЮРЕ

Следствие шло полтора года, суд длился восемь дней. Обвиняемый, Самуил Шварцбард, свою вину не отрицал, но и не раскаивался. «Я застрелил убийцу», – всё повторял он, и наконец 26 октября 1927 года присяжные парижского суда с ним согласились. Они признали, что убитый Симон Петлюра был полностью ответственен за проходившие на Украине еврейские погромы, и оправдали Шварцбарда, потерявшего в той кровавой резне 15 членов своей семьи

Алексей ВИКТОРОВ

Иллюстрация: Википедия

25 мая 1926 года в Париже произошло убийство. Средь бела дня один мужчина подошел к другому и спросил у него по-украински: «Вы – господин Петлюра?» Получив утвердительный ответ, первый из них достал пистолет и трижды выстрелил второму в грудь. Место преступления стрелявший покидать не стал. Он размеренно и неторопливо закурил папиросу и, дождавшись приезда полиции, сдал им оружие, сказав: «Я убил убийцу». Это был Самуил Шварцбард, только что застреливший Симона Петлюру – бывшего главу Директории Украинской Народной Республики в период с 1919 по 1920 годы.

В ходе следствия, находясь в заключении, Шварцбард не скрывал, что он просто мстил. Мстил за своих родных и остальных невинно убиенных евреев в годы правления Петлюры. В суде было доказано, что в ходе еврейских погромов на Украине в 1918–1920 годах погибли 15 членов его семьи, и погибли они от рук петлюровцев.

Шулэм-Шмил (Самуил) Шварцбард родился 18 августа 1886 года в Российской империи в городе Измаил в семье Исаака Шварцбарда и Хаи Вайнберг. После царского указа о выселении евреев из приграничной зоны семья переехала в Балту, где юноша увлекся анархистскими идеями, подвергался арестам и даже принимал участие в событиях 1905 года. После неудачной революции он уехал из России. Жил в Румынии, Будапеште, Вене, Италии, а в 1910 году обосновался в Париже, где работал часовщиком.

С началом Первой мировой войны Самуил вместе с братом вступил во Французский Иностранный легион, заслужив высшую награду легиона – орден Боевого креста. Однако, получив тяжелое ранение, был демобилизован и в 1917 году, на фоне прошедшей революции, вернулся вновь в Россию. Вступив в Красную армию, он участвовал в боевых действиях на Украине в рядах бригады Котовского, но, разочаровавшись в советской власти, опять уехал в Париж. Здесь его чуть позже и настигло известие о гибели родителей и других членов семьи во время прокатившихся по Украине массовых еврейских погромов.

Свои мысли о жестокости случившегося он отразит в своем поэтическом сборнике «Мечты и действительность». Кроме того, тогда же он займется левой публицистикой под псевдонимом Бал-Халоймэс, активно сотрудничая с местными анархистскими кругами. В друзьях у него окажутся Нестор Махно, Петр Аршинов (П. Марин), Волин (В.М. Эйхенбаум), Эмма Гольдман, Молли Штеймер, Сеня Флешин и Александр (Овсей) Беркман. Всё это время Шварцбарда не покидали мысли о мщении. Вот почему он не сомневался ни на минуту, когда узнал из газет о пребывании в Париже Симона Петлюры. Он четко знал: человека, под чьим управлением войска на Украине массово расправлялись с еврейским населением, в том числе и с его родными, нужно убить.

Впоследствии на суде в качестве свидетеля выступит Нестор Махно. Он расскажет, что Шварцбард делился с ним своими планами, в ответ на которые Махно пытался его переубедить, поскольку сам не считал Петлюру антисемитом. Однако Махно со своей точкой зрения остался в одиночестве. Показания свидетелей преступлений петлюровцев в отношении еврейского населения Украины были гораздо эмоциональней и многочисленней. На защиту Шварцбарда встали Ромен Роллан, Анри Барбюс, Максим Горький, физик Альберт Эйнштейн. Сторона обвинения и сторонники Петлюры опровергнуть еврейские погромы были не в состоянии, поэтому усилия их были направлены в основном на доказательство того, что сам Петлюра таких приказов не отдавал, а, наоборот, как мог, с этим боролся. Соратники убитого предъявили на суде около 200 документов, свидетельствующих о том, как отчаянно Петлюра боролся с антисемитами, включая даже смертные приговоры погромщикам. Только вот защите Шварцбарда удалось доказать, что представленные документы являются фальшивкой, а указанные в них расстрелянные погромщики – живы и невредимы.

По всей видимости, Петлюра действительно самолично никого не убивал. Возможно, даже не отдавал распоряжений на этот счет, но вот воспрепятствовать трагедии, унесшей тысячи еврейских жизней в годы его правления, он не счел нужным. И уж тем более он не был защитником евреев, как пытались доказать его соратники в зале суда в 1927 году. Пытаются доказать это и ныне, а споры о том, являлся ли сам Петлюра антисемитом, продолжаются до сих пор. Именно этот вопрос и решался тогда на судебном заседании по делу Шварцбарда, именно от его решения и зависел вердикт присяжных заседателей о его виновности. И именно тогда его защитник Анри Торрес четко сформулировал, что «как глава УНР Петлюра нес полную ответственность за то, что происходило на подконтрольных ему территориях, в том числе за действия подчинявшихся ему формирований».

С этим согласилось большинство присяжных заседателей. Шварцбард был полностью оправдан. После закрытия заведенного на него уголовного дела он решил эмигрировать в подмандатную тогда Палестину, но британские власти отказали ему. Он продолжил заниматься литературой, писал на идише, много путешествовал, собирая материалы для «Еврейской энциклопедии». За сбором сведений его настиг сердечный приступ в Кейптауне 3 марта 1938 года. Его останки будут, в соответствии с его завещанием, перевезены и перезахоронены в Израиле в 1967 году, а в его честь названы улицы в Иерусалиме и Беэр-Шеве. Одна из улиц, хоть и не носит его имени, но посвящена ему – улица Мстителя. Героя-мстителя за трагедию своего народа.

Но каждый народ выбирает себе своих героев. Улицы десятков городов Украины носят имя Петлюры. Здесь выпускают памятные монеты в его честь, устанавливают памятники. К ним возлагают цветы возведшие его в ранг «мученика за свободную Украину».

Jewish.ru

КАК УЙТИ "ЗА СУХАРЯ"

Вскоре после смерти Сталина рухнула и созданная им всеобъемлющая лагерная система. Окруженные колючей проволокой "острова архипелага ГУЛАГ' из ведения МВД передали в подчинение Минюста, который срочно приступил к массовому пересмотру дел, связанных с так называемыми политическими преступлениями. В результате сотни тысяч "незаконно репрессированных" начали выходить на свободу.

В те же суматошные годы хрущевской "оттепели" объявили амнистию и для обычных уголовников. Но коснулась она, конечно же, не всех. Поэтому "воры в законе", оставшиеся, как говорится, "до упора" отсиживать сроки в "местах не столь отдаленных", старались заботиться о своей дальнейшей судьбе сами. Однако обычный побег справедливо считался в их среде слишком рискованным предприятием. Гораздо более удобным представлялся способ, который на блатном жаргоне получил название "уйти за сухаря".

Суть его была, в общем-то, довольно проста. И сводилась к следующему. Пользующийся в криминальном мире авторитетом "уркаган" пытался попасть всеми правдами и неправдами на пересыльный пункт, где заключенные долго не задерживались, и охрана практически никого не помнила в лицо. Там он подыскивал готовившегося к освобождению "мужика" и "менялся с ним биографиями" — приказывал этому человеку откликаться за него на проверках, а сам, разумеется, делал то же самое за нового знакомого.

Отказ от такого рода "предложения" по суровым воровским законам тех лет равнялся смерти. В связи с чем для "авторитета" главной "организационной" проблемой при подготовке подобного побега являлась смена фотографии на сопроводительных документах. Если ее удавалось разрешить, то он через непродолжительное время оказывался на воле. И гуляй, рванина!..

В числе тех, кто сумел найти жертву — "сухаря", а затем, подделав "ксиву", выскользнуть из-за колючей проволоки, был и матерый бандит по кличке Сенька Лихой. Вышел он за ворота лагеря в середине октября 1958 года. Спустя неделю беглец уже добрался до Котласа, где в привокзальном буфете неожиданно встретил трех старых знакомых — таких же, как он сам, "законников", с которыми несколько лет назад "парился" в одном бараке.

Приятели немедленно отметили встречу — хорошо выпили, поговорили "за жизнь", после чего сели перекинуться в картишки — в "буру". Все четверо оказались людьми очень азартными. Игра затянулась. Сеньке сначала везло, но в итоге он проигрался вчистую. И, в конце концов, рискнул последним своим достоянием — золотыми женскими часиками, украденными утром у зазевавшейся студентки.

НА КОНУ — "СУКА"

Однако Лихому опять "не подфартило". Часики снова перекочевали в чужой карман. Но бандит уже не мог остановиться. Что называется, "закусил удила" и пошел ва-банк — предложил сыграть "на пятого".

Ныне для большинства россиян эти слова непонятны. Но в те годы они вгоняли в дрожь и ужас миллионы законопослушных граждан, так как означали, что уголовник, пытаясь отыграться, хватается за последний, крайне опасный шанс — ставит на кон жизнь другого человека (пятого, если игра шла вчетвером).

Здесь также надо заметить, что карточный долг для "коренных обитателей тюрьмы" являлся делом чести. Его требовалось отдать в кратчайший срок. Тот, кто по каким-либо причинам этого не делал, попадал в разряд "опущенных", и сегодняшний "авторитет" мог завтра запросто перебраться спать на парашу — в "петушиный угол".

Иными словами, Сенька брал на себя экстремальное обязательство — в случае нового проигрыша лишить жизни того человека, на которого укажут его партнеры. Чаще всего для определения жертвы использовались варианты примитивного жребия. Например, выбиралась скамейка в скверике. И кто на нее садился первым — превращался в приговоренного к смерти. Далее все зависело уже от того, насколько хорошо преступник умел владеть ножом.

Однако на сей раз блатные решили соригинальничать -сразу придумать для Лихого конкретную жертву. Сделал это самый авторитетный из них, назвавший кандидатуру артиста Марка Бернеса.

Выбор пахана был не случаен. Уголовники, как и все советские люди той поры, страстно любили кино, и у них тоже были свои кумиры. Бернес как раз долгое время относился к числу главных экранных идолов "урок". Прежде всего он, еще до войны, снялся в первом советском фильме о заключенных, который так и назывался — "Заключенные". Его популярность в среде "блатарей" достигла пика после фильма "Два бойца", где актер играл уроженца Одессы, считавшейся родиной российской уголовщины. А исполнявшаяся им, согласно роли, песня "Шаланды, полные кефали" на полтора десятилетия попала в число популярных гулаговских шлягеров.

Но в 1955-1957 годах Бернес снялся в двух детективных картинах — "Дело № 306" и "Ночной патруль". В первой он сыграл комиссара милиции, а во второй старого вора Огонька, завязавшего с преступным миром. Сегодня отождествление киношных героев с реальной жизнью может прийти в голову разве лишь безнадежному психбольному. А тогда люди были в массе своей наивнее и легко делали подобные обобщения. Таким образом, артист попал в разряд предателей — "сук", к которым в воровской среде относились крайне негативно.

Отсюда и смертный приговор, вынесенный авторитетным "уркаганом". Он вскоре из предполагаемой перспективы превратился в грозный факт текущей жизни, поскольку удача к Сеньке не вернулась и бандит проиграл и эту партию.

ТАТУИРОВАННЫЙ "АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ"

Вышеописанная игра состоялась 24 октября 1958 года. После чего жить Марку Бернесу осталось примерно неделю. То есть ровно столько, сколько требовалось Лихому для того, чтобы добраться на поезде от Котласа до Москвы и привести приговор пахана в исполнение.

Преступный мир жесток даже к своим привилегированным членам. Другого выхода у Сеньки просто-напросто не было. Поэтому, скорее всего, известный советский киноактер и певец был бы убит осенью 1958 года. Если бы не его талант, который в полном смысле этого слова спас ему жизнь. Чисто случайно свидетелем этой "игры на пятого" оказался еще один бывший зек, являвшийся горячим поклонником творчества Бернеса. Настолько горячим, что он не побоялся рискнуть собственной судьбой, чтобы спасти своего кумира.

Дело осложнялось тем, что, будучи сам блатным, в милицию этот человек идти не мог. Не имел он возможности опередить убийцу во времени или пространстве и иным способом. Железная дорога была единственным видом транспорта, связывающим те места со столицей. Но, к счастью, в Москве у него жил приятель, имевший телефон, что тогда в СССР вообще-то было большой редкостью. И на городском телеграфе Котласа удалось упросить телефонистку срочно соединить с абонентом без предварительного заказа переговоров.

Столь удивительное совпадение благоприятных случайностей и помогло Бернесу узнать о нависшей над ним опасности. Актер, кстати, не сразу поверил этому предупреждению. Но столичный приятель его неизвестного ангела-хранителя (тоже не назвавший свое имя), видимо, хорошо знал повадки блатных и сумел доходчиво объяснить Бернесу, что ситуация очень серьезная. Он сообщил артисту кличку, приметы и примерное время прибытия в столицу Сеньки Лихого.

После чего потенциальная жертва на следующий день пошла просить защиты в милицию. Начальник МУРа выделил для этого четырех оперов. Одного из них — мастера спорта по самбо, ранее охранявшего членов правительства, приставили к артисту в качестве личного телохранителя. А остальные контролировали подходы к квартире, из которой "объекту" категорически запретили выходить. Одновременно милиция по своим каналам начала проверку всех уголовников, прибывавших с разных направлений в Москву.

Эти своевременно принятые меры в конечном итоге принесли результат — Лихого задержали на вокзале. Но бандит, помня о своем карточном долге, оказал отчаянное сопротивление и при задержании был убит.

Ну а Марк Бернес после этого случая больше никогда не соглашался играть в кино уголовников. Ни хороших, ни плохих. Более того, в Советском Союзе после этого в течение шести лет вообще не снимались фильмы, как-либо затрагивающие проблемы преступности. Мир артистов тесен, и весть о приговоре одному из коллег мгновенно стала известна всем. Никто не хотел рисковать.

Павел Дроздов
"За решеткой", №2 2002 г.

Александра Свиридова.

http://www.vnjvjvsvete.com

История Феликса Зандмана - это история о человеке необычайного мужества, который, будучи подростком, пережил Холокост, укрывшись в подземелье и проведя там полтора года. В своем укрытии Феликс изучал математику и по завершении войны стал одним из выдающихся ученых нашего времени.
Фильм повествует о человеке уникальной судьбы, сумевшем противостоять преследованиям нацистов и выжить в неравной схватке с ними. Это история о человеке, ставшем впоследствии учредителем международного концерна VISHAY и внесшем неоценимый вклад в дело безопасности Израиля, о человеке, судьба которого является ярким свидетельством триумфа человеческого духа.

Источник: http://youtu.be/UFAbYxm5opU

Зоолог Кевин Ричардсон работает больше десяти лет с гиенами, львами и большими кошками, такими как гепарды и леопарды. Его охотно принимают в свои стаи дикие и очень опасные для человека животные. Он не использует привычные методы дрессировки - запугивание животного палками и цепями. Его оружие - любовь, взаимопонимание и доверие..

Источник: http://www.youtube.com/watch?v=SuEcXCgHTQM>

Фильи о главном Менталисте современности Лиоре Сушарде,которого считают Вольфом Мессингом 21-го века.

Источник: http://www.youtube.com/embed/BNNFtlF9CDE

Восьмидесятивосьмилетний Ион Лазаревич Деген, посетивший недавно Москву по приглашению РЕКа и правительства Москвы, совершил алию 36 лет назад и с тех пор в России ни разу не был. Деген личность легендарная, он не просто чудом уцелевший герой, удостоенный многих орденов и медалей, дважды представленный к званию Героя Советского Союза; доктор медицинских наук, защитивший диссертацию в области ортопедии и травматологии; поэт-фронтовик, перу которого принадлежит немало книг, рассказов и очерков, посвященных Великой Отечественной.

Деген — автор знаменитого стихотворения:

Мой товарищ, в смертельной агонии

Не зови понапрасну друзей.

Дай-ка лучше согрею ладони я

Над дымящейся кровью твоей.

Ты не плачь, не стони, ты не маленький,

Ты не ранен, ты просто убит.

Дай на память сниму с тебя валенки.

Нам еще наступать предстоит.

На свободолюбивых советских кухнях в 1960–1970‑х годах это стихотворение декламировали, когда хотели противопоставить отцензурированную «партией и правительством» Великую Отечественную войну войне подлинной. Интеллегенция, конечно, знала, что никакие это стихи не народные, что принадлежат они перу какого-то еврея-лейтенанта, который то ли погиб, то ли чудом спасся. Имя автора мало кто знал, разве что в писательских домах на «Аэропорте». Об авторстве Иона Дегена широкой публике стало известно только в конце 1980-х годов, когда Евгений Евтушенко опубликовал стихотворение в «Огоньке». Напечатано оно было также с искажением, что, конечно, не могло не вызвать негативную реакцию одного из лучших танкистов второй мировой. Спустя годы, вспоминая «огоньковскую» публикацию, он писал: «…Мне не хочется ничего менять и казаться лучше и умнее, чем я был в ту пору. Без моих опусов литература не обеднеет. Я ведь врач, а не литератор. Не надо ничего менять ни в моем имени, ни в том, что я написал».

С любезного разрешения Иона Лазаревича мы публикуем рассказ «Хасид» из его книги «Невыдуманные рассказы о невероятном».

В студенческие годы я с благоговением относился к именам выдающихся ученых. Они казались мне небожителями, непохожими на нас, на простых смертных. В их созвездии, вызывавшем у меня почтительный трепет, было имя видного советского физиолога Василия Васильевича Парина.

С годами притупилась юношеская восторженность. Общение с «олимпийцами», наделенными человеческими слабостями, недостатками и, нередко, пороками, вытравило из меня благоговейное почитание научных авторитетов. И все-таки что-то от неоперившегося студента, по-видимому, оставалось во мне, хотя в ту пору я уже был кандидатом медицинских наук, приближавшимся к защите докторской диссертации.

Во всяком случае, когда мне передали приглашение академика Парина посетить его, я почувствовал былой студенческий трепет. Профессор, передавший приглашение, сказал, что академика заинтересовали результаты проведенного мною эксперимента. Я уже оформил статью и взвешивал сомнительную возможность ее опубликования. Описанные результаты настолько отличались от ортодоксальных представлений, что их опубликование даже в каком-нибудь рядовом журнале казалось маловероятным. А я мечтал не о рядовом журнале, а о «Докладах Академии наук СССР». Но в «Доклады» статья должна быть представлена академиком. Случайное ли совпадение, что именно в эти дни меня пригласили в Москву на конференцию? Как мог бы я оставить работу, чтобы поехать к академику Парину, не будь этой конференции?

Едва устроившись в гостинице, я позвонил по телефону, сообщенному профессором, передавшим приглашение академика Парина. Ответил мне женский голос, принадлежавший, как выяснилось, супруге академика. Она сказала, что Василий Васильевич болен и не работает. Он даже не выходит из дому, но готов принять меня в любое удобное для меня время.

Добротный дом на Беговой улице. В нерешительности я остановился на лестничной площадке, не зная, в какую из двух дверей позвонить — прямо или направо. Ни номера, ни таблички. Потоптавшись, нажал на кнопку звонка прямо перед собой. Отворилась дверь справа. Уже через несколько секунд я понял, что квартира занимает весь этаж. Пожилая женщина, жена академика, пригласила меня войти. Она подождала, пока я снял пальто в просторной прихожей, и проводила меня в спальню.

Академик Парин полусидел в постели, обложенный подушками. Я осторожно пожал протянутую мне руку. Василий Васильевич был бледен, изможден, с глубоко ввалившимися глазами. Мне стало неловко, что я пришел по делу к старому больному человеку. Парин, вероятно, понял мое состояние. Он пригласил меня сесть, объяснил, что сейчас уже вполне здоров, просто чувствует себя недостаточно окрепшим после перенесенного воспаления легких. Я дал ему статью и стал внимательно следить за выражением его лица, пока он, как мне казалось, очень медленно читал ее. Украдкой посмотрев на часы, я засек время, за сколько он прочитывает каждую страницу. Действительно долго — около четырех минут. У меня такая страница занимала две минуты.

Он прочитал статью и с интересом осмотрел меня, словно сейчас я отличался от того, кто сел на этот стул полчаса назад.

— Если у вас нет других планов, я с удовольствием представлю эту статью в «Доклады Академии наук».

О чем он говорит? Других планов! Я не знал, посмею ли попросить его о подобном одолжении, а он говорит о каких-то других планах!

— Но вам придется сократить ее чуть ли не вдвое — до четырех страниц.

Я кивнул.

— У вас большая лаборатория?

- Василий Васильевич, я практический врач. У меня нет никакой лаборатории.

Я объяснил Парину, что это исследование провел в свободное от работы время, что подопытными были мои родные, друзья, добровольцы-врачи, сестры, студенты. Парин с удивлением слушал мой рассказ.

— И в таких условиях вы сделали эту работу за пять месяцев?

— За четыре. В промежутке в течение месяца был в отпуске.

— Невероятно! Если бы мои физиологи — я говорю о всей лаборатории — в течение года сделали такую работу, они бы носы задрали. А вы один — за четыре месяца. Между прочим, их зарплата вам даже не снится. — Он положил руки на одеяло и помолчал. — Невероятно. Удивительный вы народ, евреи.

Не знаю, как именно неудовольствие выплеснулось на мое лицо. Академик сделал протестующий жест:

— Нет-нет, вы меня не поняли. Я мог бы сказать, что всю жизнь работал с евреями, что ближайшие мои друзья — евреи. Но ведь это обычные аргументы даже матерых антисемитов. Нет, я не замечал национальности моих друзей и сослуживцев.

Академик умолк. Кисти рук вцепились в пододеяльник. Казалось, ему понадобилась опора. Парин поднял голову и спросил: 

— Вам известна моя биография?

— Еще будучи студентом, я знал имя академика Парина. Мне даже известно, что вы начальник медицинской части советского космического проекта, хотя это почему-то считается государственной тайной.

Парин горько улыбнулся:

— Начальник!.. Гражданин начальник... Нет, я не начальник. Я руководитель. Большой русский писатель, подчеркиваю, не советский, а русский, сказал, что писателем на Руси может быть только тот, у кого есть опыт войны или тюрьмы. Мне уже поздно становиться писателем, хотя, имея опыт тюрьмы, я мог бы кое-что поведать. Вероятно, ваше возмущение моей безобидной фразой катализировало рвущиеся из меня воспоминания. Не откажите мне в любезности выслушать этот рассказ. Именно вы должны меня выслушать.

Не ожидая моей реакции, он продолжал: — В нашу камеру (в ту пору я имел честь пребывать в знаменитой московской тюрьме, обвиняемый по статье 58-й уголовного кодекса — антисоветская деятельность)... Так вот, и в нашу камеру проникли слухи о несгибаемом человеке, об этаком супергерое, грозе следователей. В нашей камере, к счастью, не было уголовников, Там собралась компания интересных интеллигентных людей. Все по ТОЙ же 58-й статье. К сожалению, я не могу поручиться, что среди них не было антисемитов. Тем удивительнее было восприятие слухов о супергерое, которым оказался еврей из Подмосковья, обвиняемый в сионизме, религиозном мракобесии и т. д. и т. п. Говорили, что после допросов этого еврея следователи сваливаются от нервного потрясения. Знаете, в камере нередко желаемое принимают за действительное. Все мы люто ненавидели наших мучителей-следователей. Среди нас почему-то не оказалось героев. Поэтому я воспринимал рассказ о подмосковном еврее cum grano salis, как красивую легенду.

Наконец троих из нас осудили и отправили по этапу. Не стану описывать «столыпинский» вагон. В наше купе втиснули генерал-лейтенанта, симпатичного полковника, бывшего военного атташе в Канаде, и меня. Четвертым оказался тот самый легендарный еврей из Подмосковья. Надо было вам увидеть этого героя! У Бориса Израилевича было добрейшее умное лицо. Голубые глаза младенца излучали тепло. Муху не мог обидеть этот герой. Толстовский Платон Каратаев в сравнении с ним был Соловьем-разбойником. Естественно, нас интересовало, есть ли хоть малейшая доля правды в слухах, циркулировавших в камерах. Мягким голосом, выражавшим его деликатную сущность, Борис Израилевич рассказал, что он глубоко верующий человек, хасид Любавичского Ребе, что у него не было бы никаких претензий к советской власти, если бы она выполняла обязательства о свободе вероисповедания. Для себя лично он желал возвращения на землю своих предков, на Землю Израиля. Его удивил наш вопрос, действительно ли он доводил следователей до нервного потрясения. Возможно, предположил он, речь шла всего лишь о теологических дискуссиях со следователями, во время которых он не уставал повторять, что вся их грубая сила даже не песчинка в пустыне в сравнении с Б-жественной силой, данной его народу. Эта сила проявлялась в течение тысячелетий, и ни легионы, ни костры, ни погромы не могли справиться с этой силой. И уж если Любавичского Ребе в прошлом веке не сломал и в Петропавловской крепости царские жандармы из Третьего отделения, то его, рядового хасида, конечно не удастся сломать благородным следователям самой демократической и справедливой системы.

Нас позабавил его рассказ. Вероятно, этим бы и закончился процесс дегероизации Бориса Израилевича, если бы мы не стали свидетелями чуда. Да, я

не побоюсь отнести происшедшее к категории чудес. Вы знаете, кто такие «вертухаи»? Это не просто охранники, а особая порода человеческого отребья. Если говорить о причинно-следственных отношениях, то не работа делает их такими, а такими их подбирают на эту работу. Начальником «вертухаев» в нашем вагоне был младший лейтенант, отвратительнейший экземпляр этого отребья. Маленький, несуразный, уродливый, он избрал наше купе объектом удовлетворения своей садистской сущности, обусловленной комплексом неполноценности. А в купе больше всего доставалось генерал-лейтенанту и мне. Судите сами, младшему лейтенанту предоставлена неограниченная власть над генерал-лейтенантом; невежеству, недочеловеку — над академиком. Я еще как-то крепился, а генерал был на  грани самоубийства. Добро, у него не было средств осуществить этот ужасный замысел. Однажды это чудовище появилось у нас среди ночи. Он поднял генерал-лейтенанта, уличил его в каком то несуществующем нарушении и заставил быстро ложиться на грязный пол, вставать и снова ложиться. 

Борис Рикман. Кирьят-Малахи. 1980-е годы

Вдруг поднялся Борис Израилевич и, слегка раскачиваясь при каждом слове, обратился к нам со странной речью. Говорил он мягко, тихо, словно не было здесь этого выродка: «Г-сподь создал человека по образу и подобию своему. Глядя на гражданина начальника, даже глубоко верующий человек может начать кощунствовать. Но не следует забывать, что тело всего лишь вместилище души, и не так уж важно — Аполлон он или Квазимодо. Душа — вот поле боя». Стоя спиной к подонку, в нескольких сантиметрах от него, Борис Израилевич обратился к генерал-лейтенанту, взмокшему, грязному, несчастному: «Вы командовали армией, и не мне вам объяснять, что такое противодействие сил. Не мне объяснять вам, что временно превосходящие силы противника еще не решают исход сражения. А вы, полковник, сколько подобных примеров могли бы привести из вашей дипломатической практики? Конечно, академик объяснит все это высшей нервной деятельностью и комплексами у гражданина начальника. Но каббала объясняет это именно противоборством Б-га и Сатаны за душу человека. Друзья, поверьте мне, гражданин начальник, в котором почти не осталось ничего, что делает человека человеком, еще не полностью завоеван силами ада. Он еще может возродиться для добра».

Самым удивительным во время этого монолога было поведение «гражданина начальника». Он стоял неподвижно, словно в состоянии каталепсии. На его тупом лице просто не могла отразиться мысль. Но вдруг, не произнеся ни слова, он вышел в коридор. До самого прибытия в зону эта гадина не посетила наше купе. Мы поверили в то, что Борис Израилевич как-то мог воздействовать на следователей, интеллект которых, несомненно, выше, чем у этого зловредного насекомого.

Не смею занимать вашего времени рассказом о моей лагерной одиссее. Но если я выжил, то всецело и полностью обязан этим необычному человеку — Борису Израилевичу. Любой истинный ученый (а я смею тешить себя надеждой, что я истинный ученый) не может не верить в Б-га. Нет, я не исповедую определенную религию. Но, будь я религиозным, несомненно, выбрал бы иудаизм. Борис Израилевич повторял неоднократно, что иудаизм проповедует мессианство, но отвергает миссионерство. Я безоговорочно верю в мессианское предназначение евреев. Вот почему, заметив, как мне показалось, нечто отличающее вас от массы знакомых мне ученых-неевреев, я не удержался и произнес обидевшую вас фразу. Надеюсь, сейчас вы простите старика и поймете, что у меня и помысла не было вас обидеть.

Я действительно простил старика. Его деловые письма, написанные мелким, дерганым, но разборчивым почерком, хранили тепло последнего рукопожатия. Больше я не встречал Василия Васильевича Парина. Он умер еще до того, как мне снова довелось приехать в Москву.

...Шли годы. Новые события заполняли мою жизнь. В сравнении с ними статья и представление ее в «Доклады Академии наук» оказалась преходящим малозаметным событием. Не просто рассказы о человеческих трагедиях, а непосредственное участие в десятках из них было моими буднями. Я помнил ушедших людей. Я хранил благодарность многим из них. Но счастлив человек, что умеет забывать. Рассказ Василия Васильевича затерялся в пакгаузах моей памяти. Фамилия, имя и отчество подмосковного еврея забылись напрочь, тем более что долгие годы мне ни разу не приходилось их вспоминать.

Через десять лет после встречи с академиком Париным, в конце ноября 1977 года, мы прилетели в Израиль. Среди многих, встречавших нас в аэропорту имени Бен-Гуриона, двух человек я увидел впервые — мою сестру и этакого коренастого мужичка из русской глубинки, оказавшегося мужем нашей доброй киевской приятельницы. Мужем он стал совсем недавно. Молодые со свадьбы приехали в аэропорт. Семен намного моложе меня. Но тождество мировоззрения и восприятия окружающего мира сделало нас друзьями.

Многое в Израиле происходило для нашей семьи впервые. Праздники, привычные для людей, живших еврейской жизнью, были для нас откровением. На первый Суккот Семен пригласил нас к своим родителям в Кирьят-Малахи. Нас очаровало ненавязчивое гостеприимство пожилой интеллигентной супружеской пары. Мы сидели в любовно сооруженной сукке. Семин отец интересно объяснял символичность четырех непременных атрибутов праздника. Семина мама накормила нас вкусными блюдами еврейской кухни.

Знакомство с этими милыми людьми прибавило что-то неуловимое, но существенное к нашему еврейскому мироощущению. С тех пор не прерывалась наша дружба.

В следующем году они пригласили нас на Песах. В маленькой квартире Семиных родителей собралось значительное количество гостей. Стульев для всех не хватило. Семин отец предложил спуститься в расположенную рядом синагогу грузинских евреев и попросить у них скамейку.

Я пошел вместе с Семой. Услы-шав нашу просьбу, евреи отреагировали значительно эмоциональнее, чем можно было ожидать от самых эмоцио-нальных людей:

— Скамейку! Да мы душу готовы отдать этому праведному человеку! — Они не позволили нам прикоснуться к скамейке. — Что? Гости Рикмана сами отнесут скамейку? Где это видано такое? — Наши протесты остались без внимания. Скамейку принесли в квартиру люди из синагоги грузинских евреев.

Не только посещая Кирьят-Малахи, но нередко в разговорах с религиозными людьми, особенно с хасидами Любавичского Ребе, мы слышали восторг, когда речь заходила о Семином отце.

...Шли годы. В ту пору мы отдыхали в Тверии вместе с Семеном, его женой и его родителями. Был тихий весенний вечер. Тоненькие цепочки огней прибрежных кибуцев и поселений на Голанских высотах отражались в черной воде Кинерета. Легкие волны едва слышно плескались у наших ног. Семин отец рассказывал о мессианстве, о лже-Мессиях, о том, как Папа Климентий VII спас от костра Шломо Молхо, бывшего португальского рыцаря Диего Переса, перешедшего в иудаизм. Он спрятал его у себя, а на костер повели другого человека. «Знаете, — сказал он, поправляя ермолку, — нет в мире ничего случайного. Папа все же не помог ему. Он только отсрочил сожжение. Карл V выдал Диего-Шломо. Вторично Папа не смог спасти его от костра.

Он замолчал и долго смотрел, как вода лижет прибрежную гальку. Потом, словно вспомнив о нашем существовании, продолжил:

— Эту историю я как-то рассказал своим попутчикам, когда зашла речь о мессианстве. Нас осудили и везли по этапу. У меня оказались очень интересные попутчики...

Семнадцать лет назад академик Парин назвал имя, отчество и фамилию подмосковного еврея. За ненадобностью я забыл их. Я забыл детали рассказа. И вдруг не из памяти — из Кинерета пришли ко мне внезапно ожившие образы: академик, обложенный подушками; кисти рук, впившихся в пододеяльник; взволнованный надтреснутый голос; голубоглазый еврей, интеллигентный, тихий, не могущий обидеть мухи; хасид Любавичского Ребе. Борис Израилевич Рикман! Я отчетливо вспомнил благоговение в голосе академика Парина, когда он произнес это имя.

Но ведь я знаком с Борисом Израилевичем несколько лет! Почему же только сейчас так ярко озарилась моя память? Я пристально посмотрел на Бориса Израилевича и в спокойной повествовательной манере, словно продолжая малозначащий разговор, подтвердил:

— Да, у вас действительно были интересные попутчики: Василий Васильевич Парин, генерал-полковник... — Генерал-лейтенант, — поправил Борис Израилевич, с недоумением глядя на меня.

— Да, генерал-лейтенант и бывший военный атташе, не помню его звания.

— Полковник. Откуда вам это известно?

...Рикманы, старые и молодые, моя жена и Кинерет слушали взволнованный рассказ о встрече в Москве на Беговой улице.

Когда я умолк, Борис Израилевич тихо произнес:

— Конечно, с точки зрения теории вероятности... — Он задумался и добавил: — Нет, в мире нет ничего случайного.

Источник: http://www.lechaim.ru/ARHIV/260/provereno-vremenem.htm