Three women, ca. 1920



Helen Hay, poet and author, wife of Payne Whitney


Читать далее

Frances "Fannie" Benjamin Johnston (15 January 1864–16 May 1952) was one of the earliest American female photographers and photojournalists.



Читать далее

Вы знакомы с этой удивительно красивой девушкой ? Нет ? Тогда представляю вам гавайскую принцессу Каилуани. Она прожила всего 24 года ( 1875 –1899), но успела очень и очень много.
Она была дочерью гавайской принцессы и губернатора-шотландца, унаследовав от матери экзотическую красоту островитянок, а от отца – европейские взгляды, неженский ум и твердость характера. Достаточно сказать, что в те времена (а речь идет о конце XIX века), когда для венценосных особ организация свадьбы по желанию новобрачных, а не в династических интересах, была просто парадоксальным событием, гордая Каиулани в ответ на предложение выбрать из трех царственных женихов (одним из которых был японский принц), ответила, что если это не принципиально для независимости Гавайского королевства, она предпочтет выйти замуж по любви.
Ее таланты были разносторонни, но неизменно восхитительны. Общество не переставало удивляться ею как искусной наездницей, одаренным лингвистом, виртуозным музыкантом, великолепным художником… Но больше всего европейцев изумляло древнее гавайское умение катания на волнах, которым Каиулани владела в совершенстве. Представьте себе смелость женщины, бросившей вызов условностям, в то время, когда даже купальный костюм представлял собой нечто среднее между ночной сорочкой и пальто для верховой езды! С тем большим восторгом высокие гости следили за хрупкой фигуркой, покоряющей волны вблизи туманного Альбиона… Исследователи называют Каиулани последней представительницей старинной школы Waikiki – для серфинга она использовала длинные доски «оло», изготовлявшиеся из дерева вили-вили. Несомненно, в открытии серфинга для Европы есть и ее непосредственная заслуга.
Кроме того принцесса активно участвовала в кампании ,когда стоял вопрос об аннексии Гавайских островов Америкой. Они все равно были присоединены,как мы знаем, но 15 июня 1897 года президент Мак-Кинли предложил новый договор о присоединении Гавайской республики к США. Сенат отнесся к этому проекту без большого энтузиазма и не дал необходимых 2/3 голосов. Тут сыграла роль организованная бывшей королевой Лилиуокалани кампания протестов и эмоциональные выступления ее наследницы - принцессы Каиулани.



В июне 1888 Роберт Луис Стивенсон, зафрахтовал яхту "Casco"отплыл со своим семейством из Сан-Франциско. Судно "рассекает свой путь снега через пустую глубину, вдалеке от любой руки помощи." Соленый морской воздух и острые ощущения от приключения на какое-то время восстановили его здоровье; и в течение почти трех лет он блуждал Восточным и Центральным Тихим океаном, посещая важные островные группы, останавливаясь для долгого пребывания на Гавайских островах, где он стал хорошим другом Царя Давида Калакауа, с которым провел много времени. Кроме того, Стивенсон оказывал поддержку племяннице короля принцессе Виктории Каиулани, которая имела шотландское наследие.

Стивенсон посвятил принцессе стихи :

Forth from her land to mine she goes,
The island maid, the island rose,
Light of heart and bright of face:
The daughter of a double race.

Her islands here, in Southern sun,
Shall mourn their Kaiulani gone,
And I, in her dear banyan shade,
Look vainly for my little maid.

But our Scots islands far away
Shall glitter with unwonted day,
And cast for once their tempests by
To smile in Kaiulani's eye.

[Written in April to Kaiulani in the April of her age; and at Waikiki, within easy walk of Kaiulani's banyan! When she comes to my land and her father's, and the rain beats upon the window (as I fear it will), let her look at this page; it will be like a weed gathered and pressed at home; and she will remember her own islands, and the shadow of the mighty tree; and she will hear the peacocks screaming in the dusk and the wind blowing in the palms; and she will think of her father sitting there alone.--R. L. S.]


Каилуани была известен своей любовью к павлинам. Поэтому ее часто называли "Принцесса-Павлин Говорят, что, когда она умерла, то ее павлины кричали так громко, что их пришлось застрелить, чтобы заставить замолчать.
На Гавайах Каилуани навсегда является символом борьбы за свободу и независимость. О ней снят фильм, написаны книги, один из сортов орхидей называется Каилуани,на родине ей установлен памятник.В сети есть целый проект ,посвященный этой красивой, решительной и смелой девушке
http://thekaiulaniproject.com/kaiulani_the_island_rose.htm

Читать далее

Всегда найдется женская рука,
Чтобы она, прохладна и легка,
Жалея и немножечко любя,
Как брата, успокоила тебя.

Всегда найдется женское плечо,
Чтобы в него дышал ты горячо,
Припав к нему беспутной головой,
Ему доверив сон мятежный свой.

Всегда найдутся женские глаза,
Чтобы они, всю боль твою глуша,
А если и не всю, то часть ее,
Увидели страдание твое.

Но есть такая женская рука,
Которая особенно сладка,
Когда она измученного лба
Касается, как вечность и судьба.

Но есть такое женское плечо,
Которое неведомо за что
Не на ночь, а навек тебе дано,
И это понял ты давным-давно.

Но есть такие женские глаза,
Которые глядят всегда грустя,
И это до последних твоих дней
Глаза любви и совести твоей.

А ты живешь себе же вопреки,
И мало тебе только той руки,
Того плеча и тех печальных глаз...
Ты предавал их в жизни столько раз!

И вот оно - возмездье - настает.
"Предатель!” дождь тебя наотмашь бьет.
"Предатель!"- ветки хлещут по лицу.
"Предатель!"- эхо слышится в лесу.

Ты мечешься, ты мучишься, грустишь.
Ты сам себе все это не простишь.
И только та прозрачная рука
Простит, хотя обида и тяжка,

И только то усталое плечо
Простит сейчас, да и простит еще,
И только те печальные глаза
Простят все то, чего прощать нельзя...

1961 – Евтушенко



Читать далее

Отрывки из нижеизложенной книги. Теперь речь пойдет о светских львах

При Июльской монархии слово «лев» повсеместно употребилось как синоним слова «денди» и означало модного молодого Человека. Автор «Физиологии льва» (1842), рассуждая о «существе, которого природа одарила эксцентрическими вкусами и боевитым характером, существе, которое одевается по моде, рассуждает исключительно о лошадях, собаках и любовницах, существе, у которого в жизни множество кредиторов, а в кармане — несколько тысячефранковых кредитных билетов», именует это существо то денди, то львом, не делая между этими словами никакой разницы. Между тем в данном случае речь идет именно о денди, а вовсе не о льве в исконном смысле слова.
Что же касается льва, то он — особа, возбуждающая всеобщее любопытство и привлекающая внимание досужих наблюдателей, подобно львам из лондонского Тауэра, которым, если верить Литтре, светские «львы» и были обязаны своим наименованием. Словарь Робера датирует возникновение термина «лев» в интересующем нас смысле 1835 годом. Между тем щеголи употребляли слово «лев» еще в эпоху Реставрации; по-видимому, все дело в том, что в ту пору оно воспринималось преимущественно как английское заимствование. Подтверждение этому мы находим, например, в строках, написанных герцогиней де Майе в июне 1829 года: «Весь Париж занят нынче только одним — возвращением г-на де Ламартина. Все стремятся его увидеть, все наперебой приглашают его на обед, чтобы провести вечер в его обществе. Он сделался, как говорит леди Морган, настоящим светским львом». Не потому ли герцогиня считает нужным сослаться на английскую путешественницу, что во французской фразе слово лев еще не стало звучать вполне естественно?



Десять лет спустя Дельфина де Жирарден, дорожащая репутацией пуристки, подчеркивает, как сильно выродилось слово «лев»: всякого, кто одевается по моде и жаждет выделиться своим экстравагантным видом, именуют львом, тогда как следовало бы в этом случае вести речь о денди, щеголе или о человеке фешенебельно . Лев, даже обладая внешностью вполне заурядной, может на мгновение привлечь к себе внимание всего общества и пробудить его любопытство. Львом, то есть «звездой», можно стать в силу самых разных причин: в 1828 году г-н Кайе, выучив арабский язык так хорошо, что все принимали его за мусульманина, пересек всю Африку и добрался до Томбукту; мадемуазель д'Анжевиль в 1838 г. поднялась на Монблан; г-н Аббади, пробывший два года в Эфиопии, в 1839 году возвратился оттуда с подростком, который, оказавшись в зрительном зале парижского театра, принялся испускать пронзительные крики; г-н де Серее в 1840 году возглавил посольство, отправленное к персидскому шаху. Все эти львы были обязаны своей славой экзотическим подвигам, исключительным спортивным достижениям. Однако, подвизаясь на сцене парижского света, можно было прославиться и куда менее оригинальным способом: например, произнести пламенную речь в палате депутатов или опубликовать книгу, пользующуюся успехом.

Читать далее

Если я еще всем не надоела со своими денди, то ,с вашего позволения- продолжу :)
Наткнулась тут на любопытную книгу Анна Мартен-Фюжье-Элегантная жизнь или как возник «весь Париж» Хочу познакомить вас с отрывком оттуда, посвященном денди, а дабы приукрасить повествование- кадры из знаменитых и горячо мною любимых фильмов-Превращаясь в Джейн, Разум и чувства, Гордость и предубеждения, Уайльд.

Денди появляются на Бульваре и исчезают с него, как метеоры: они вспыхивают с ослепительной яркостью и тотчас возвращаются в небытие, из которого на мгновение вышли. Это стремительное исчезновение — неотъемлемая черта их облика. Денди сгорает бесследно; забывается даже его имя. Впрочем, правило это знает исключения: именно благодаря им мы, возможно, сумеем отличить сам дендизм от мифа о нем. Ибо вся трудность как раз и состоит в том, чтобы не приравнивать реальность дендизма к порожденной им мифологии.
Вошедшее в употребление во Франции в 1820 году, слово «денди» означало «человека, который кичится высшей элегантностью наряда и манер», и звучало уничижительно. Под словом «денди» подразумевалось существо поверхностное, экстравагантное, эгоцентрическое и немужественное. Стендаль в первом издании книги «О любви» определяет денди как «глупцов, которые только и умеют, что красиво повязывать галстук и элегантно драться на дуэлях в Булонском лесу». Эжен Ронтекс в своем «Руководстве для модников» (1829) пишет: «Взгляните на это самодовольное чудовище, толстое или тонкое, худощавое или кургузое. Облачите это существо непонятного пола в самые смехотворные одежды, взбейте ему волосы так, чтобы они «длиной сравнилися с рогами», повяжите ему огромный галстук, придайте его лицу глупое выражение, позаботьтесь о том, чтобы он тупо уставился в лорнет на какую-нибудь расплывшуюся физиономию, — и вот вам денди, Goddam!». А Бальзак в следующем, 1830 году заявляет: «Становясь денди, человек превращает себя в часть обстановки собственного будуара, в виртуозно выполненный манекен, который умеет ездить верхом и полулежать на кушетке, который покусывает или посасывает набалдашник своей тросточка; можно ли назвать такого человека мыслящим существом?.. Ни в коем случае!».



Итак, критически относятся к дендизму даже те люди, которые сами к нему неравнодушны. В 1831 году свое определение предлагает Мюссе: «Денди — молодой человек, который научился не нуждаться в себе подобных; любитель собак, лошадей, петухов и пунша», однако в данном случае речь идет о денди английском. Разумеется, французы обрушивают критику на английских денди именно для того, чтобы вывести из-под удара французских модников: они рисуют карикатуры на молодых людей, которым слишком боятся уподобиться.
Напротив, в 1840-е годы, когда дендизм уже выйдет из моды, Барбе д'Оревийи сделает из денди героя. Затем наступит черед Бодлера. Так постепенно сложится литературный стереотип, существующий и по сей день, — денди как носитель экзистенциального бунта. После Бодлера к денди время от времени причисляют себя люди, выставляющие напоказ собственную оригинальность или притязания на оригинальность, которая кажется им наивысшей добродетелью.

Читать далее

Я постепенно вошла в артистические круги, полные очаровательного беспутства. Так как у меня не всегда была своя комната, я порою жила с разными людьми, чаще всего с замужними парами. Я была настолько счастлива, что от нищеты не оставалось даже и осадка, и слова брюзгливость, меланхолия и хандра казались мне неведомо иностранными и совершенно меня не касались. К тому же я не знала, что такое болеть.
Обедать я заходила в "У Розали" на улице Шампань-Премьер. Там я заказывала суп. Порой мне сильно доставалось за то, что я имею наглость тратить там не больше шести су за суп. А иногда почти всхлипывающая Розали кормила меня чуть ли не бесплатно.
Из посетителей Розали больше всех выводил из себя Модильяни. Он только и делал, что брюзжал и повергал меня в содрогание от головы до ног.
Но как он был хорош!
И был там Утрилло, которого я помню плохо. Помню только, что однажды, попозировав ему, я подошла посмотреть, что у него получилось, и чуть не упала, обнаружив, что он нарисовал деревенский домик. Какие-то люди подходили с картинами, которые он нарисовал на углу стола. Они очень хотели, чтобы он их подписал, и уходили довольные до одурения.

Kiki de Montparnasse par Kees Van Dongen
Gwozdecki - Kiki de Montparnasse, 1920


В "Ротонде" появился новый клиент с сильно обгоревшим на солнце лицом. На лбу у него челка, и он кажется немного грубым. Я стараюсь не смотреть на него, потому что только что услышала, как он сказал менеджеру: "Что за новая шлюха?"
Мне это не нравится.
Я ничего не говорю, потому что он меня немного пугает, но, не теряя времени, обсуждаю это со своим другом. "Это же Кислинг", говорит он восхищенно.
А потом меня знакомят с Кислингом!
Увидев меня вблизи на террасе, он начинает задавать мне разные вопросы и называть меня блядью и старой сифилитичкой, делая это самым дружелюбным тоном на свете.
Я оскорблена и принимаю решение не разговаривать с ним.
Обидно! Потому что он мне нравится.
Кислинг обещает на меня больше не ругаться и дает мне контракт на три месяца. Но я почти всегда оказываюсь ужасной моделью. Он издает дикие крики, пытаясь рассмешить меня, или делает всякие смешные звуки, и мы соревнуемся, у кого лучше получится. Это единственное, что еще может вызвать у меня смех. И потом, он такой хороший: я ворую у него мыло и зубную пасту, а он делает вид, что не заметил - он самый классный парень в мире!

Читать далее

Я хочу познакомить вас с одной интересной дамой-Алисой Прен,которую называли Кики с Монпарнаса.
Французская певица, актриса, художница, но прежде всего — знаменитая натурщица, модель сюрреалистов и художников Парижской школы.
В 1921 стала подругой и моделью Мана Рэя, оставившего её многочисленные фото, включая знаменитую «Скрипку Энгра», и снимавшего её в своих экспериментальных фильмах (она снялась также в «Механическом балете» Фернана Леже и др.). Её писали Моисей Кислинг, Фужита, Пер Крог, Эрмина Давид, фотографировал Брассай, ваял Пабло Гаргальо.
В 1927 в парижской галерее «Весна священная» состоялась единственная прижизненная выставка картин и рисунков Кики.
Она оставила мемуары о Париже 1920-х годов (1929, американское издание 1930 с предисловиями Хемингуэя и Фужиты было немедленно запрещено цензурой и оставалось таковым до конца 1970-х годов).
В 1930-х держала на Монпарнасе кафе «У Кики». Похоронена в Париже, на кладбище Монпарнас. В её честь названа одна из разновидностей лилейника.

Собственно, отрывки из этой книги я тут и выложу
Билли Клювер и Джули Мартин
В конце 19-го века художники начали покидать Монмартр, наводнившийся барами, ночными клубами и кабаре с шампанским по завышенным ценам, стриптизом и большим для тех, кто знал, как это найти, чему неминуемо сопутствовали проституция с мелкой преступностью. Художников привлекли мир и покой Монпарнаса, населенного буржуазными жильцами. Тут не было ночной жизни и проституции. Монпарнас превратился в район подьема строительства художественных мастерских в глубинах внутренних дворов обыкновенных жилых домов. Законы о жилых зданиях не относились к этим мастерским и поэтому они часто оказывались непрочными, плохо отопливаемыми и иногда строились из остатков материалов регулярных Всемирных Ярмарок, проходивших в Париже. Одной из деталей интенсивной кафе-жизни, развившейся на Монпарнасе, было стремление художников убежать из своих холодных, неотапливаемых мастерских, когда становилось слишком темно для того, чтобы продолжать работать.



Все аспекты жизни на Монпарнасе были пропитаны свободой и экспериментами. Попавшим туда предоставлялась возможность самореализоваться: художественно, интеллектуально, политически и сексуально. В этом был аристократизм индивидуала, и Кики была величайшим индивидуалом. В одиночку и в силу особенностей характера из нижайшего общественного класса, из крайней нищеты она вошла в артистические круги и стала одной из самых видных в них личностей в период между двумя мировыми войнами.
Естественная творческая изобретательность Кики расцвела во вседозволительной атмосфере Монпарнаса. Она позировала для художников: Кислинга, Фуджиты, Пера Крога, Александра Калдера и многих других. И все же Кики была художникам скорее подругой, нежели профессиональной моделью.
Несмотря на то что книга "Мемуары Кики" так же откровенна, честна и прямолинейна, как сама Кики, вряд ли это заставит какого-либо сегодняшнего издателя отказаться от ее издания, но есть одна книга, в которой Кики принимала участие и принять которую издатель может побояться. Мэн Рэй и поэты Бенджамин Перет и Луи Арагон издали книгу "1929", которая содержала четыре наглядных эротических фотографий под названием "Четыре Сезона" и поэмы, описывающие месяцы года в форме детских рифм, но с употреблением грубого языка и юмора бараков. Вечный bricoleur (мастер на все руки ) Ман Рэй вооружился своей камерой, чтобы получить беспрецендентные изображения Кики и себя, занимающихся любовью, крупным планом. И хотя они были скорее эстетичными, нежели порнографичными, они не прошли французскую цензуру в 1929 и до сих пор считаются слишком откровенными для печати в этом издании ее "Мемуаров".

Kiki of Montparnasse from Ballet Mechanique
Kiki -by Man Ray


Читать далее

Один раз уже были мужчины -денди тут.
http://www.liveinternet.ru/users/arin_levindor/post63388046/
Не скажу,что сегодняшние на все 100% денди, но так предполагали авторы.


Читать далее

Этот человек, о котором судили лишь по внешности, обладал такой силой ума, что одной своей манерой держаться властвовал более, нежели словами. Его воздействие на других было гораздо непосредственнее, чем то, которое основывается только на даре речи. Он оказывал его самим звуком голоса, взглядом, жестом, явным намерением, наконец, даже молчанием вот возможное объяснение тому, что от него осталось так мало слов. С другой стороны, те изречения, которые донесли до нас мемуары его времени, кажутся либо пресными, либо уж чересчур острыми, что также своего рода недостаток. В них чувствуется терпкий привкус соленого духа того народа, который боксирует и напивается, не впадая в грубость там, где мы, французы, давно бы забыли о всякой деликатности. Заметьте себе: то, что в области мысли называется в узком смысле слова остроумием, будучи связано по существу с языком, нравами, общественной жизнью. средой - с тем, что меняется всего резче при переходе от народа к наряду, - неизбежно умирает, оторванное от родины, в том изгнании, каким является перевод. Сам смысл выражений, характеризующих остроумие каждой нации, не удается полностью передать средствами другого языка. Попробуйте, например, подыскать слова, точно передающие понятия win, humor, fun, из которых слагается английское остроумие в его неповторимой тройственности. Переменчивое, как и все индивидуальное, остроумие переливается из одного языка в другой не более чем поэзия, вдохновляемая по крайней мере общими чувствами. Подобно некоторым винам, не терпящим перевозки, остроумие следует смаковать на его родной почве. Наконец, оно не переносит и старения; его природа сродни прекраснейшим розам, отцветающим скоро, и в этом, быть может, тайна наслаждения, которое оно доставляет. Господь нередко делает недолгую жизнь более насыщенной, чтобы благородная любовь к преходящему не иссякла в их сердцах.



Судьба платила ему той монетой, которую он превыше всего ценил. От общества ему достались в удел все блага, какими оно располагает, и для него не было большего счастья, ибо он не думал, подобно Байрону - то вероотступнику, то вновь обращенному денди, - что свет не стоит ни единой радости, которую у нас отнимает. Свет не лишил его ни единой утехи вечно подогреваемого тщеславия. С 1799 по 1814 год не было в Лондоне ни одного раута, ни одного празднества, где бы присутствие великого денди не стало торжеством, а его отсутствие - несчастьем. Газеты заранее помещали его имя во главе списка самых именитых гостей. На балах и олмаке, на meetings в Аскоте все подчинялись его влиянию. Он был председателем клуба Уатье, членом которого вместе с лордами Альванлеем, Милдмеем и Пьерпуэном состоял и Байрон. Он был душой (если тут уместно упоминать о душе) знаменитого павильона в Брайтоне, Карлтон-Хоуса, Бельвуара. Особенно был дружен с Шериданом, герцогиней Йоркской, Эрскином, лордом Таунсхендом и с увлекающейся и странной герцогиней Девонширской, которая писала стихи на трех языках и не брезговала целовать своими патрицианскими губами лондонских мясников, чтобы привлечь лишние голоса в пользу Фокеа. Браммелл импонировал даже тем, которые могли его осуждать, которые, будь он действительно лишь баловнем судьбы, сумели бы разглядеть в нем под внешним блеском внутреннюю пустоту. Рассказывали, что госпожа де Сталь едва ли не пришла в отчаяние, не понравившись ему.


Читать далее

Джордж Браммел (1778, Лондон — 1840) — английский щеголь, законодатель моды в эпоху регентства.
Сын крупного чиновника. Учился в Итоне и Оксфорде. Друг принца-регента, будущего короля Георга IV, наиболее яркая из фигур денди. Получил у современников прозвище «Красавчик Браммел» (фр. Beau Brummell). Среди прочего, ввел в моду современный мужской черный костюм с галстуком, ставший деловой и официальной одеждой. Вел роскошную жизнь, растратил отцовское наследство. В 1816 укрылся от долгов во Франции, написал труд о мужском и женском костюме (1822, рукопись была обнаружена лишь столетие спустя). Но кредиторы нашли должника и здесь: в 1835 он был заключен в тюрьму, выкуплен оттуда друзьями. Пережил несколько апоплексических ударов. Умер нищим и сумасшедшим (последствие сифилиса) в психиатрической лечебнице, куда его поместили в 1838.
Стал легендарной фигурой, с чьим именем и поведением связаны десятки историй, афоризмов, карикатур. О нём писали Бальзак («Трактат об элегантной жизни», 1830), Барбе де Оревильи («О дендизме и Джордже Браммеле», 1845), Бодлер («Художник современной жизни», 1863). Байрон, которого также относят к денди, выделял среди современников всего трёх великих людей: Наполеона, Браммела и себя.

Использованы портерты самого Браммела, несколько карикатур, и фрагменты экранизаций его жизни- 1924, 1954 и 2006 года

Я не буду углубляться в подробнсти биографии знаменитого красавчика Браммела. Постараюсь ограничиться отрывками воспоминаний о нем.
Французский писатель и журналист Ж-А Барбе д"Оревильи опубликовал в 1845 году книгу "О дендизме и Джордже Браммелле". В ней писатель, будучи французским подражателем самого знаменитого денди, Браммелла, впервые описал и осмыслил такое явление, как "английский дендизм". В 1912 году вышла на русском в переводе М.Петровского.Далее- несколько отрывков

У этого короля моды не было признанной возлюбленной. Лучший денди, чем принц Уэльский, он не обзавелся никакой госпожой Фицхерберт. Он был султаном, но без платка. Ни заблуждение сердца, ни смятение чувств не могли повлиять на выносимые им приговоры. Зато это были приговоры властелина. Будь то хвала или порицание - слово Джорджа Брайана Браммелла тогда решало все. Он был самодержцем мнений. Допустим, что подобная власть могла принадлежать подобному человеку где-нибудь в Италии: разве там влюбленная женщина стала бы с этим считаться! Но в Англии даже женщина безумно влюбленная, прикалывая цветок или примеряя наряд, больше заботилась о суждении Браммелла, чем о радости своего возлюбленного. Одна герцогиня (известно, на какое высокомерие дает право титул в гостиных Лондона), рискуя быть услышанной, внушала дочери в разгар бала, чтобы та тщательно следила за своим поведением, за своими жестами и ответами, если случится, что Браммелл удостоит ее разговором; ибо в эту раннюю пору своей жизни он еще смешивался с толпой танцующих на балах, где прекраснейшие руки ждали только его руки.



Этот блестящий человек, властитель дум, чья молодость лишь увеличивала его славу, чей облик, жестокий и обольстительный, заставлял женщин любить и проклинать его, неминуемо должен был вызывать противоречивые страсти - глубокую любовь, неутолимую ненависть; но все так и осталось под спудом. В Англии правила приличия, уродующие души, препятствуют появлению женщин, подобных мадемуазель де Леспинасс; что же касается какой-нибудь Каролины Лэм, у Браммелла не было ее оттого, что женщины более чувствительны к измене, чем к равнодушию. Насколько нам известно, одна только женщина оставила о Браммелле несколько слов, таящих (и выдающих) страстное чувство. То были слова куртизанки Хэрриет Уилсон; и неудивительно - ведь она мечтала не о любви Браммелла, а о его славе. Качества, которые привели его к успеху, могли бы обогатить куртизанку. А впрочем, и не будучи Хэрриет Уилсон, женщины прекрасно знают цену сдержанности по отношению к своему полу. Как мужчины, они обладают математическим гением, да и любым другим; и, несмотря на его гений, не прощают Шеридана, дерзнувшего заказать скульптурную копию своей руки, которую он полагал красивейшей в Англии.

Читать далее

Во времена, когда важность и ценность любого явления определялась тем, упоминалось оно в Библии или нет, христианские апологеты моды утверждали, что пристрастие к красивым предметам одеяния пошло от Адама и Евы, обращавших пристальное внимание на форму и размеры фиговых листков, коими они прикрывали свой срам. А от них любовь к привлекательным покровам перешла ко всем их потомкам, то есть к человечеству. Их коллеги, конфессионально чуждые библейским сказаниям, подходили к вопросу куда прагматичнее. Один из самых известных в России специалистов рубежа XIX-XX веков И. Гулишамбаров писал:
"Как, по-видимому, ни бесконечно велика разница между первобытным аборигеном земли в его наготе и беспомощности и современным обитателем культурных стран, весьма сложно и замысловато одетым и обутым, полным умственных сил, дающих ему возможность властвовать над всем живущим на земле, но с помощью умелого подбора звеньев можно установить полную их преемственность... Такая обыденная ныне принадлежность костюма, как носовой платок, вошла в употребление сравнительно недавно; не только библейские, но и римские деятели золотого века их истории обходились без носового платка. Прототипом последнего могут служить римские sudarium и orarium, употреблявшиеся для обтирания пота и особенно рта, который часто ставился в печальную необходимость поглощать носовые выделения. История повествует, что император Аврелий, чтобы приобрести популярность, велел раздать народу небольшие тряпки для вытирания пота и что народ плакал от умиления перед щедростью своего властелина".

Шляпы 18 века от Розы Бертен (кликабельно большого размера)


Однако до начала массового производства одежды возможностями для подражания в России обладали главным образом имущие сословия. Одежда, в особенности дамская, стоила баснословно дорого, и потому выписывать ее из-за границы могли лишь самые состоятельные дворянские семьи. Жены и дочери, как тогда говорили, "достаточных", но не роскошествующих русских землевладельцев, как правило, пользовались услугами модисток в крупных городах Российской империи, шивших наряды по последней парижской моде, увиденной их клиентками на картинках в модных журналах или на успевших приобрести их сановных дамах. Те же, кому по мелкопоместности и эта возможность была недоступна, довольствовались изделиями крепостных портних, надо признать, иногда неплохо справлявшихся со своим делом.
Еще более консервативной была русская мужская мода. Естественно, состоятельные франты, пытавшиеся угнаться за Европой, бессчетное число раз заказывали новые фраки, чтобы иметь изделия то с укороченными, то с расширенными фалдами. Или блеснуть в обществе остро модным фраком цвета бутылочного стекла или глухой синевы. Но большая часть империи была одета в мундиры и могла позволить себе вольности лишь в легком отступлении от размера форменных шляп или легкой небрежности в ношении форменных шинелей или сюртуков.

Читать далее

Сегодня мне хотелось бы поговорить о дамах,которые задолго до прихода в наш обиход слова кутюрье, назывались модистки. Об этих первых законодательницах моды.И вообще о первых модельерах
Использованы сканы модных журналов разных веков,а так же картины художников :
Франсуа Буше
Эдгар Дега
Тулуз-Лотрек
Эдуард Моне
Эва Гонзалез
Альбер Марке
Жан Беро
Алонсо Перес
Andrea Marchisio
Louis Carrogis
James J.Tissot
Jean Louis Forain


Король-Солнце и последующие за ним финансово выжгли и истощили Францию.
Когда несчастный Людовик 16 принял власть, казна была пуста, королевство отягощено долгом в четыре миллиарда ливров, народ (т.н. – «третье сословие»), в том числе и буржуазия, был раздавлен различными повинностями и налогами.
Я думаю, всем понятно, что даже в настоящее время 4 миллиарда, ну допустим, евро - это большая сумма, а 300 лет назад такая сумма в любой валюте была практически неподъемной для любого государства.
Однако Марии Антуанетте – жене Людовика в принципе было начхать на эти проблемы. Она любила праздники, балы, театр и т.п. увеселительные мероприятия. Французский королевский двор по-прежнему был самым блестящим и расточительным в Европе, поэтому портные процветали.
Конечно же, искусство «де се дэветир» (одеваться) было весьма важной частью жизни королевского двора и светской жизни вообще, которая в то время почти исключительно была связана со двором. Это искусство, как и костюм того времени, было весьма сложным, поэтому портные, обслуживавшие потребности знати, были востребованными и уважаемыми членами общества. Причем, они были вхожи в тот светский круг, в который представители иных слоев буржуазии смогут попасть только через 50 лет.





Надо сказать, что в конце 18 века в Европе преобладал способ шитья, который позже назовут bespoke. А в высшем свете этот способ, который во Франции еще будут называть «от кутюр», будет господствовать вплоть до 80 годов 20 века. Но в те времена даже бродячие портные, которые обслуживали не самые обеспеченные слои общества, шили по меркам конкретного заказчика.
Особенно блистала в этой процветавшей в тяжелое для Франции время корпоративной вселенной Мари Жанна Бертэн, 1744—1813, которую чаще называют просто Роз Бертэн.
Никто из портных до нее не имел столько влияния на титулованных особ и «сильных мира». Фактически ее можно назвать первым дизайнером моды, так как она часто не следовала вкусу или прихотям своих заказчиков, а формировала их, создавая тренды и модели.
Ее влияние не только на Марию-Антуанетту, но и на весь двор в области искусства одеваться было так велико, что Бертен часто называли «министром моды».

Читать далее

В основном гейши, но есть и несколько европеек в подборке. К сожалению биография нашлась только на английском языке

Robert Frederick Blum was a major figure painter and illustrator who emerged from the active artistic milieu of mid-century Cincinnati, where he was born. From his studies in Cincinnati, Blum traveled to Philadelphia and studied art at the Pennsylvania Academy of the Fine Arts (1876-1877). Blum and many of his contemporaries greatly admired the meticulously executed work of the Spanish painter, Mario Fortuny, one of the leading artists of the Romano-Spanish school, whose work was exhibited at the Philadelphia Centennial Exposition (1876).
In 1880, Blum met up with Frank Duveneck and his "Duveneck boys" in Venice, when the group was associated with James Abbot McNeil Whistler. Both Blum and John H. Twachtman, were profoundly influenced by their meeting with Whistler. Unlike Twachtman, however, Blum did not go to Munich. Instead he traveled to Paris to study at the Beaux-Arts Academy (1880). Perhaps the most significant event in the development of Blum's art was the impact his meeting Whistler in Venice had on the growth of Blum's interest in watercolor, etching, and pastel. During this decade, these two artists shared a concern for developing an impressionistic depiction of figures enveloped in light and atmosphere.


Geisha at Her Toilet


Читать далее

Концертный зал в Барселоне. Построен между 1905 и 1908 годом.
ссылка

Все большого размера. Кликабельно



Читать далее

Читать далее

Читать далее

Более ранние сарафаны имеют округлый вырез на груди, прямоугольный вырез и пришивные лямки типичны для более поздних сарафанов – конца XVIII начала XIX вв. Сарафаны из шелковых тканей с пышными букетами и гирляндами украшались золотым галуном и кружевом, выплетенным на коклюшках из золотых и серебряных нитей, серебряными и позолоченными, гладкими с вставками пуговицами, которые укреплялись на одежде при помощи узорного шнурка.
Немалую роль сыграл сарафан и в истории свадебной моды. Вплоть до 19 века традиционный свадебный наряд невесты состоял из искусно украшенных сарафана и рубахи. Сарафан шился преимущественно из ткани красного цвета и богато расшивался бисером и вышивкой, речным жемчугом. Хотя на севере свадебные сарафаны были синего цвета, а в некоторых краях даже черного.
Материалом для свадебного сарафана традиционно были тафта, шелк, парча. На традиционной славянской свадьбе праздничное гуляние длилось несколько дней, и зачастую для каждого из дней предназначался отдельный сарафан, разного покроя и отделки.
В древнерусском костюме использовались два, иногда три пояса. Один пояс был крестильным, носился на голое тело, и его никогда не снимали. Ношение остальных поясов определялось полом и социальным положением. И мужчины и женщины подвязывали пояса под левую руку.


Варвара-краса, длинная коса


Пояс крестильный
У прибалтийских народов, у западных и восточных славян изначально языческая символика "пояса силы " постепенно соединилась с обрядом крестин, и пояс на целое тысячелетие стал частью христианской традиции.
У большинства народов именно крестная мать готовила для своего крестника пояс и надевала его во время крестин. Считалось, что если она ребенка не опояшет, то он может умереть.
У латышей нательный поясок надевали младенцу сразу после рождения, а повторно — при крещении уже вместе с крестиком.
У русских, как правило, ребенка первые сорок дней не подпоясывали, и лишь на седьмой неделе крестная приносила ему в подарок поясок, крестик и рубашку.
В Московской губернии крестная подпоясывала уже годовалого малыша. Поставив ребенка к печному столбу и завязывая узел, она приговаривала: «Будь здоров и толстый, как печной столб».
После проведения обряда крещения мать новорожденного в знак благодарности одаривала кума и куму пирогом, завернутым в полотенце и перевязанным шерстяным поясом.

Читать далее