Вчера траур. Не будем об этом.

Неделями славно трудимся, в центре недели славно отдыхаем, залезаем в петлю стакана, трудимся, трудимся, трудимся, барахтаемся в стаканах, загребая привыкшими к труду руками, выходной трудимся, выходной отдыхаем, тонем в стаканах, сушим рукава, сучим лапами в рюмках. Быть холостяком ---- это прекрасно. Можно вытирать пролитые жидкости носком и еженощно пахнуть перегаром.

 

Дрожащие руки. Не трать время зря.

Мужчина, мужчина! Постойте-постойте! Я знаю, Вы приходили и курили моих женщин, а я потом довольствовалась окурками их красоты. А ещё, помните (конечно помните, о чём я), Вы трахали мои сигареты, а они навсегда покидали мой дом, растворяясь в воздухе и мусоропроводах. Я просто хотела убедиться, что это были именно Вы. Теперь можете идти вдоль и вверх с самим собой под руку.

Все мои файлы подлежали штрафам за разглашение, но кто смотрел в них? Тысячи рюмок спустя - обессонивание, порционное грустезаливание. Я приземляюсь, мои операции направлены на обрезание меня. Шинкование, шикование и прочие хирургические рецепты. И если не так, то только так, а не иначе.        

И если не за кем бежать по оголённым пристаням, и если некому писать записки губной помадой на утреннем зеркале, то что я, куда мне и за кем? Мама, приходи и успокой меня, а то я почти вываливаюсь из гнезда. Иногда и тогда, тогда или никогда. Маленькие трагедии в духе начала нулевых, саморазрушающиеся иллюзии, купля-продажа-обмен. Прекрати меня. Расплавь своё восковое лицо. Уходи вдоль и вверх, целуя себя в губы. 

 Когда моя мама была молодой, она привязала к моей пуговице свою тень. Тень оказалась кривой и размытой, и на неё было крайне неприятно смотреть, но другой у нас тогда не было, и пришлось привыкнуть. Теперь мы с тенью неразлучны, но ходим по разные стороны баррикад и дорожной разметки. Тень машет мне однотонной рукой, но никогда не улыбается. Иногда мы выходим на платформы вокзалов встречать поезда дальнего следования, но к нам никто не едет. Каждый день мы проверяем почтовый ящик, но кроме Сберегательного банка нам никто не пишет. Тень хочет оторваться от моей пуговицы и улететь, потому что я кривая и размытая, но ей приходится смиряться, и она к этому почти привыкла. У тени есть я, а у меня никого нет.                    

Он мне так тогда и сказал:

"Ты так ничего и не добьёшься, если

будешь жить по принципам

Хантера Томпсона."

 

А я всё равно его обожаю.

 

И хуй ещё тут поймёшь, к кому какие местоимения.

 

Аминь.

Спасибо, дорогой Владимир Владимирович,

что поехали сегодня моей дорогой

и перекрыли проезжую часть.

Закат рахитовый

скатывается

на катке, качаясь, не зная

разницы,

раскатами.

Остатки раскатов

катятся

по  обкатанным

матрицам.

Коротко:

я пока попросту грохочу хохотом,

расхочу – перестану.

А предзакатное

облако

сохнет на окне ресторана,

где на столе

проданном –

трухлявые закрома похоти.

Разве я,

разве ты,

против мы?

Хороши на закате

хорошие.

Обижаются

криво сотворенные.

И стократно сварённые (в солнце ли?),

задыхаются на закате милые.

Ночь уже

послезакатная,

закатанная в банки стаканов,

ранена.

 

Помоги ей, герой (шут гороховый) –

плохо ей!                                                                              

Пусть все знают, как мы отдыхаем.

 

Стою на рассвете,

которого нет и который ругается

матом громко. Без повода.

Ищу сигареты. Беру сигарету.

Курю сигарету.

Отпускаю людей из жизни,

опускаю глаза в стакан,

робею без повода.

Громко ругаюсь матом.

Без робости.

И я засыпаю.

И слов нет больше.

Всё сложно настолько,

что рвутся подошвы

и просит прощенья

рассвет.

За то, что я стояла на нём,

курила кого-то и

мысленно проклинала проклятья.

Теперь я знаю,

что всё это время

просто-напросто

торопилась не успеть.                                                                             

 

Это кризис.

Растяни речевые обороты и обмотай вокруг Земли несколько раз.

Я распакую занозу, сняв кожу и наложив порчу.

Ты в меня веришь?

Меня тебе надо?

На кухнях закниженных квартир, на новых холостяцких столах.

Распятие и сон.

Выход неминуем.

Устроит?

Оно тебе надо?

Купи меня на Лосе и заточи стержни.

Заряди небо.

Перезаряди.

Замедлись и пойми, что можно замедлиться.

Ускорься и упади в яму.

Не лучшее время для мировых рекордов.

Всего больше нет.

Это кризис.

 

На вопрос: "Тебе есть, что терять в этой жизни?"
я могу без всячечких колебаний ответить утвердительно.
На последующий: "И что, тебе похуй?"
я затрудняюсь с верным ответом.

 

 

Я специально забываю этот чёртов зонт-трость, чтобы ходить с неуложенными волосами, трепать лужи за дряблые щёки и громко кричать напрямую вверх. Без долгих прелюдий, без вешалок и даже собственного стола, собираю в горбатую кучу отдельными витками промозглых перебежек до метро грозди поспевших выхлопных газов. И все удивляются той спешке, с которой космос посылает сигналы метеорологическим службам, грубят запертым в ларьках «Табак» и «Союзпечать» колдуньям, делают деньги на деньгах, прячут кошельки в рот сумок и выворачивают наизнанку маршруты. Я иду, взъерошив волосы, в неизвестном направлении, но уже за чужими диагнозами в знакомых коридорах. Все псы попадают под колёса, все ресницы намокают и выстраиваются в ирокезы на веках. Не навеки, не на века, но что со мной случается, когда я хочу быть другой?

Ничего. Я просто пью чай на втором этаже, уже успев познакомиться с привычным местом, и мучаю стеклянный чайник воспоминаниями.

Не обобщайте.

Все обобщают.

 

А вы обещайте не обобщать.

 

 

Раньше море было спокойным. Я часами лежала на берегу, повторяя сотни реплик на языке распахнутых ракушек и кидая крошки мыслей чайкам-суперменам, полосатым, как фиолетовые тигры.

Вчера море было горячим. Я поднималась до него четырнадцать этажей своего отражения в зеркале, растирая полутона электрического освещения по мешковидным чертам лица (чуть ниже глаз или совсем примкнувших к нижним векам). А потом сидела напротив англоговорящего коралла, специально вышедшего из глубин океана, и в сотый раз повторяла заученные монологи, нечестные и подгоняющие поскорее утонуть в особом старании потушить загоревшиеся от стыда пальцы.

Потом вдалеке загремела кофеварка. Или это был гром. Или хор аппарата и стихии.

Но даже чайки-супермены разлетелись кто куда, выкинув недоеденные размышления на мучной песок, измученный огроменными каплями с перочинного ножа неба-психопата. Больше всего я боялась, что ванная выйдет из берегов, а пираты выберутся из трюма на шестом этаже и пойдут громить мою систему навигации. Меньше всего я боялась ходить босиком и скучать по мидиям-олигофренам. Будь Вы на моём месте, непременно ощутили бы себя человеком, решившим доить розовых медуз в открытом настежь океане со сломанной молнией и оторванными пуговицами.

Кофеварка замолкла и всё стало серым.

В штиль я закопалась в гальку и выучила ещё сотню слов, пополнивших бизнес-лексикон пляжных зонтиков. 

 

Бам-бам-тарарам & трах-тибидох-тибидох.

 

[Чтобы нарисовать бурю, художники высовываются из моих иллюзионных иллюминаторов глубоко-глубоко в воздух.]

 

 

Я бегу по неправдоподобно горизонтальному колосковому полю, стараясь докричаться до материнского молока, бегу, оставляя следы от осыпающегося лугового букета. Мама - незабудка. Кричать – больно. В лёгких застревают колючки, а в переднем кармане цветастого фартучка лежит чёртов револьвер, ударяющий по свихнувшимся коленям хотя бы раз в каждую одичавшую секунду. Материнское молоко не оставило запаха.
Чёртов револьвер был ни при чём, а я мирилась с собой, пересекая черту города, выдыхающего последнее лето в этом году.
Раз выстрел, два вымпел, факелом возгорается прядь волос под лупой теплицы столичного кафе. Я в стакане апельсинового сока пропитываюсь мякотью для прыжка в здоровенное пузо чашки капуччино. Ириски, иглы, конверты, паузы, экстазипростопотанцевалихватит, раз узелок, два завязка, да ты что, это не про нас. Навигаторы, карманные компьютеры и трижды чёртов револьвер в нагрудном кармане офисного стиля. Мама в больнице, она незабудка, а я забываю позвонить ей и навестить запах её молока. Люди уходят, оставив следы, собрав вещи и забыв мелочи. Мелочь валяется, рассыпанная торопливой походкой по скрипичным скрипучестям паркета. А я бегу, не узнавая опалённое колосковое поле, к своим опустевшим платяным шкафам. С тайнами, засохшими цветами и чёртовым револьвером. Тем самым, пластмассовым, из детства, которое не пахло [уже никогда] материнским молоком, а только ситцем цветастого фартучка. Да и то слабо, да и то тошнотворно и пошло.



Чтобы понять, что я снова болезненно страстно влюбилась в свой город, следовало всего лишь быстро-быстро прокатиться по нему в ревущем автомобиле.

Очень расстраивает весь этот символизм в попадающихся на глаза вещах.
Воспоминания дней моих суровых, ага.
Ещё не так уж и долго до сезона-новинки.
Все так.
Всё так.
Очень полезно плакать и бить по столу кулаками.


Ах да. Я только вам ещё не говорила.
Ко мне никто и никогда не относился так, как он.
Вот один раз в жизни такое было с представителем мужицкого племени: нравился не только человек, но и отношения. Отношения сильнее, чем человек.



Я барбитуратный дурак, кажется.

Когда я вышла от врача и прошла три четверти больничного коридора, у меня заслезились глаза.
Не потому что диагноз, не потому что очередь, не потому что обидно, не потому что непонятный почерк, не потому что грустно.
А потому что у меня заслезились глаза.

Море лечит. Море, милое, не лечи меня! Собери мне волосы в хвост, между чешуек протисни ключ зажигания и с рёвом смотри, как меня будет тошнить песчаными водопадами в мутную пучину. Море, учи меня! Я срастаюсь своими жабрами с твоими рыболовными крюками. Море, дари мне, покупай меня! Жизнь одна, а капель много. Осыпай высохшую кожу солью, режь лимоны над вскрывшимися ранами, и мы будем пить текилу в дыму кальянов на молоке. Знаешь, море, сколько языков забирали соль из этих царапин и на каком языке говорили эти послушные страстные собаки, зная, что дольше рассвета не живёт ни один пожар? Море, куда ты, где твои приливы? Жарко, мокро, душно, лучше. На сто миллиардов литров – одно опустошение. Карманы набиты салфетками с цифрами, а все барные стойки наши. Для танцев в стекающем угаре, для купленных за танцы напитков, для прерывистого сна и терпких поцелуев длиной в закат и по крепости близких к температуре воздуха на солнце. Что нас погубит, кого мы полюбим? Осенью успокоимся и перестанем вылизывать друг другу шеи, не зная имён.

Y menya est bykva 'Ç'.

Ççççççççç.

 

Ya ne znayu skolko eto vse prıdlıtsya.

 

Mne kryto.

Ç. ,ç. Ç. Ç. E.

Я устала.

А что случается, когда мосты разводят?  Приезды. Встречи.«У одного чувака был кролик». Это в который раз. Это, наверное, старый-старый кинофильм, поставленный на рельсы русских полуторасуточных поездов, когда мы начинали знакомиться в тамбурах и заключали пари на все свои деньги. Даже больше, даже раньше. Синицы в руках, журавли в супе. Как много надо рассказать. Не хватит редких ночных наборов в армию интуиции и сплетен. И что потом, а он что, и как дальше? «Куда ты бежишь, Денни? Ты же знаешь, что там, наверху, ничего нет». Именно это и прекрасно, что люди не надоедают,  просто потому, что на это нет времени. Именно это и приятно, что вы видели друг друга любыми, а если не видели, то обязательно изображали. Одолжить старую одежду. Удобно? И ладно. Набережные, мостовые, особое свечение. «Как молоды мы были». «Прекрати, дура». Так спокойно, так спокойно с пальцем у шипящих губ и хохотом утомлённого солнца. Одна ночь, начатая встречей у «Мира увлечений» и закончившаяся другой ночью наедине со скатывающейся к подружбе дружбой. Другой человек, другие люди. Как молоды мы были. Как молоды мы сейчас. Как долго мы уже молоды. Под храп из соседней комнаты девушки скрипят входной дверью и идут плакаться о своём зашкаливающем перфекционизме в толстовку первым встречным.

Дело в том, что первыми встречными становятся люди с вековым опытом встреч и общения.

Тут уж не до фотографий.

 

С выходного на выходной. Отрывками. Неконцептуально-но, но-но с бонусом.

Медуза из слюны с плавностью влажного пришельца приземляется в лодку открытой ладони. «Что, - думает она, - что я здесь делаю и зачем растворяюсь?» Душно, хрупко, человек в безумии пенных шествий вдоль кафельных упаковок регулирует температуру хладнокровного крана. Человек и сам становится слюнявой медузой, подхватывая бешенство от ускоряющихся сборов чемодана. Раз, два, а теперь повторим упражнение снова и возьмём в руки тюбик с кремом. Смотри, медуза (или как тебя там, слюнтяй), этот флакон в знак всеобъемлющей страсти испражняется тебе в руки, а ты втираешь его липко-блестящий запах в волосы. Три, четыре, сколько можно засыпать под эти песни. Вопросы с точками на конце, крылья морских тварей, глубоко сижу, ничего не вижу, редко встретишь такую близорукость и недальнозоркость. Под водой на несколько секунд, а потом над водой, и снова неэстетичные медузы ныряют в секунды отторженных угольков лестничных пролётов. «Что, - думает она, - что я здесь делаю и зачем растворяюсь?» Другая она, пять, шесть, куда все подевались из этой натасканной охоты на редкой глубине, что Посейдон хотел сказать, когда назвался чужим именем? Раз, два, мы всё начинаем сначала, и это похоже на новогодние обещания и планы на понедельник.

Глазные яблоки.
Они такие твёрдые.
Блядь, какие же твёрдые эти глазные яблоки!

 

Я с энтузиазмом застилаю пути исповедей красными ковровыми дорожками, нервно выгибаю радикулитную спину кошелька и рву отремонтированные тучи прицельным плевком. Цыгане хватают за высоко поднятые руки, крадут браслеты цвета настроения и убегают по монорельсовым путям  набухших царапин  на мраморно-ледяном предплечье. Дарите мне смех, дорогие мои, награждайте словами и погоней за леденцово-кофейными полями, а я заплачу вам шоколадом и восхищением. Ставьте на ослабшие ноги моих оловянных солдатиков и стихотворно сплетайте рисованную чернильно-жужжащими иглами терпкость моих заверенных печатью состояний. Я благодарна вдвойне, когда врачи посылают меня ко всем чертям, не реагируя на абстракцию моих вычерченных в лёгких жалоб. Жаба душит, без труда, без пруда, одиночка в одуванчиковом мире. Губы, глаза, розги прикосновений по ушибам и кровоподтёкам. Я теряю себя, нахожу в новой пачке под вкладышем с условием конкурса, гоню уместившийся в карман поезд. Скорее. Скорее-скорее, впереди ведь ещё столько интересного.

Мир похож на гостиницу.  Заселяемся ненадолго, закупаемся сувенирами, фотографируемся с фонтаном при входе, периодически спускаемся в холл, заказываем шлюх и пиццу в номер, вешаем на двери табличку «не беспокоить» или «требуется уборка». Душевые, чаевые, б.у. полотенца, 25 мл шампуня на каждого; кому побогаче – номер-люкс и красиво сложенное одеяло, остальным – тараканы и пятна на подушках. Если что-то не устраивает, можете съехать раньше: никто вас тут не держит, многоуважаемые отдыхающие.

 

Blah, кто у нас тут уууумный?

А ну, ебись всё конём (требуется разъяснение происхождения сего устойчивого выражения).

Бедный урод бездарен.

 

Пользуясь случаем, хочу сказать, что ненавижу аниме.

Девочка завтракает водкой и холодным чаем. Ночью она мучила мочки ушей и подпевала фарам уличных машин. Девочка превращается в халат и полотенце, корчит рожи пластиковым окнам.

Девочке снились поцелуи под тропическим дождём, перепутавшим место действия своих спектаклей.

Дура. Сбила график.

Дура сбила график.

В начале пятого девочка-дура завтракает водкой и холодным чаем, желая доброго дня посетителям столичной меланхолии молчаливых звонков и скобкообразных переписок.

А по утрам в этом городе бури. И под напором тяжёлых снарядов водяного оружия тополя прекращают кончать нам в глаза и окна.

А каждый день этот город – пустыня. И бедуины на верблюдах-иномарках с лошадиными силами развозят караваны своих стремлений и сил по асфальтово-бетонным барханам, а пустынные тополя снова сношаются с ветром и кончают, оставляя объёмные сгустки перьевых облаков у обочин шёлковых и хлопчатобумажных путей.

А каждую ночь этот город не спит и кончает себе же в лицо.

Под окнами гнусаво корчат из себя певцов июльские сумасшедшие.



Коктейль из васаби, имбиря, Чуда Молочного и Бейлиза даёт о себе знать подгорающим под светом монитора Самсунг языком.


Запиваю Липтоном Айс Ти, спать не могу.




В вентиляцию, по-моему, снова залетела по-июльски ненормальная птица, но это начнёт меня беспокоить после начала разложения трупа. Пока не решила: птичьего или июльского.

 

Когда рок-звёзды величиной с пыльные обложки музыкальных пластинок начнут оставлять автографы на иконах, а пиратские корабли превратятся в речные трамваи, когда из окон будет снова падать скатанный в неровные шары снег, а с улицы доноситься гул летящих бутылок с коктейлем Молотова, вот тогда, именно тогда раки займут горы и будут насвистывать финальную песню чемпионата мира по выживанию. Выучи: пропасть без вести, пропадать пропадом, бросаться в жерла вулканов из папье-маше и махать переломанными руками у бездны водопроводных водопадов. Огонь – краска, небо – целлофан, жизнь – цепи вокруг земной оси. Вперёд! К эпицентру событий, к новым открытиям и к гибели героя в конце повести. Назад? Ни в коем случае: это наши ритмы и наша кожа на барабанах и барабанных перепонках.

Двое облысели, двое уехали, а изначально мы вообще изменили планируемое место назначения. Локация. Кентавры. Однокомнатная квартира и тычущая носом во всё пахнущее собака. Бамбук, который в случае его выживания поменяется на кактус, а потом и на цветок. Настоящий цветок. Пельмени картавят: «Пожар’!» Испания играет с фрицами – облысевших подкалывают. Быдло бьёт телефоны девушек в метро на расстоянии в 20 станций без пересадок.

Я в который раз обещаю себе, что буду ночевать дома, что буду спать, отдыхать и что всё поменяется в шикарнейшие стороны.

А потом всё меняют привокзальные площади, фотостудии и пабы. «Мы все разные, но мы собрались здесь с только одной целью: …» Простите, но мне надо врать всем, кто звонит. Не разглашать по договору и бояться сглазить.

Вот такие  вот круглосуточные тусовщики.

Всё началось с выключенных шоссе, бестолковых опозданий, перепрограммированного дождя и ярко-прозрачного леденца на палочке. Расселись, поехали, почувствовали движение колёс под сиденьями. Заглушились, добрались. А там уже литр вперемешку, второй литр и глубже, после чего тянет на разговоры о казусах и вторичности искусства родины. Шашлык подоспел до начала ливней, косметички улеглись подальше под тёплые вещи в сумке, пепельницы задохнулись от круглосуточных побегов из скрипящей комариной дверцы. Кто попытался уснуть, тот и вышел в порядке очерёдности продолжать извращённый фуршет и смех  над невероятными приключениями деда, снимающего сюжеты для телепрограммы «Сам себе режиссёр».  А потом «Пшшшшш». И все поняли шутку, приняв происходящее на свой счёт. А там уже литрами, глубиной, музыкой справляемся с одолевающим настроением загородного дома. И всё так прекрасно, так прекрасно, только спать хочется и нет тишины, при которой сигарета шуршит.

Стимуляторы!

Целый день – ор. Крик, хрип, смех. Тухлая симпатия к возвращению на круги своя и охуенно смешные шутки без какой бы то ни было доли юмора в каждой. Ход-ход, тик-так, чавкающие арбузными Ментосами физиономии.  А потом опять кричать. И всю ночь опять кричать. Никогда не думала, что буду так себя вести. Располагает алкоголизм и сопутствующие товары.

Особая черта национального характера и проявлений неискреннего патриотизма.  Вот. Вы же помните, как все забыли, что следующий за прошлым важнейшим матчем день – особенный, и перестали быть патриотами. Дважды вот. Через чёрточку.

 

И чуть позже – проигрыш. Я рыдаю так, как не рыдала от неразделённой любви. Эта честность, свежая, крепкая, сильная, ждёт меня, охреневушую от принятого на грудь. Я так не рыдала от всех принятых на грудь мужчин. И очень благодарна Майкрософт ворд, что он исправляет мне чёрточками ошибки, потому что орфографию и грамматику я люблю сильнее всего. Сильнее тёлок, мужиков и футбола, который я не люблю. Надеюсь, памятник Гусу не поставят на месте памятника Мухиной.

А то снова атрофируюсь и буду рыдать.

Окна слизывали морскую соль с лимонного дождя текилы. По ту сторону запутанных волос, спустя три ночи и девять человек, воздух опьянял карточные масти хабаровским ветром. Я наблюдала, как крапива ковра впивалась в стёртые ладони. Чуть больше одной квартиры и небольшой процент лестничного пролёта босиком, недалеко, впитывая колокольный звон нежелательного телефонного звонка. А что у нас там в меню улиц? Официант, щёлк-щёлк, подлей бензина в лёгкие и росы в двигатель: мы ускоряемся, когда метро швыряет поезда в наши тоннели и закрывает двери на безопасном расстоянии от входящих вызовов. Это хорошо, что не жарко: пластиковые позвоночники едва ли выдержали бы перепады температуры воды в кране и ртути в термометре. А когда прекратится утренний гул машин на Алтуфьевском шоссе, то начнутся чужие дачи и спины, подставленные кошачьим носам. Звери в клетках, мамы на кухнях, люди в луже. Узнаёшь этих людей? Такими, какими они были шесть лет назад, какими были с юношей с холодной фамилией, с другими волосами, с другими записями на подкорке мозга, чередующими дни и ночи отсутствия чувства самосохранения, стыда и опасности. Была наивность, глупость, кот, доберман и порезанные джинсы, попрошайничество, роликовые коньки, хлеб и вода отечественного производства.  Это вспоминается легко, останавливается в дыхательных путях и уличает во лжи людей в луже. Фальшь, рваные деньги и леопардовое бельё – самые доступные секреты выживания тайн.  Мы живём полуфабрикатами, микроволновками, потихоньку спиваемся и следим за мячами. И, blah, в этой квартире хлеб и таблетки хранят в холодильнике, а моются, зачерпывая воду из помойного ведра. Правда-правда, я сама так делаю.

А зал был совсем пустым, и мы жалели, что пошли не на тот фильм. Дрожь. И протухшая морковь в коробке из-под детского утоления жажды.

В зале нас забыли. Все, кроме уборщицы.

А через дорогу был он. Которому я рассказала, что не ношу с собой зонт и не верю в любовь, когда мы потерялись в саду горящих автомобильных покрышек.

Да не вижу я их больше. Стесняюсь.

 

Странно, что нет музы Графомании.

Что можно придумать во вселенной рвущих воздух асфальтовых голубей, взмывающих из-под немытой ржавчины автомобиля? Обзорные экскурсии по дну чашек чая. Чайки и чай. Тоже как-то страшно, потому что запретили даже кофеин. А потом сады поездов и привычный запах кокоса в волосах. Я ползу по лежащей лестнице, вероятно, именно это и приводит к дому. А ещё к тому, что я никак не заберусь в квартиру Бога. Убого.   

 

Выходит, что всё это – как табличка «Не беспокоить» на двери гостиничного номера. Нет разницы, повесите вы одну или десять. Эффект будет одинаковым.

Лечить собрались.
Метро, автомобиль и разворот через двойную сплошную.
Нарушили что-то ещё.
Как-то.
Ну и там.
Типа, по-моему, ничего не поможет. Энтеросгель и Глицин, особенно.
Я лечу.
Бедный урод.

А я звоню и ору так истошно: "Он очнулся!"
Много раз. Готовая в судорогах засмеяться от импровизации на стыке девятнадцатого и двадцать первого.
Потом так: "Да, балядь, Илья Петрович здесь и бьёт хозяйку! Вот и толпа расходится с лестницы по квартирам!"
Ору, значит, ору.
Потом шёпотом: "Уже можно нормально говорить?"
Там так: "Нет-нет."
И снова приходится орать, что Раскольников в бессилии  упал на диван.

Наука сна непостижима во всей её недоваренности. Полуприкрытые квартиры с щемящими душу потолками, чужие бутылки и опоздания на несколько ступеней ресниц. Темно, глухо, шумно. Море предрассветных улиц волнуется раз, волнуется за нас и затихает в тошнотворных балконах. Танцы-попрошайки гуляют в давлении собранных в хвост волос, а на крыше чужих предысторий уже расставлены мишени рвотных порывов. Через годы, через расставания, и вот мы уже боимся первыми поздороваться со своим обнищавшим прошлым. Юбки короче, изрезаны джинсы, и голод рисует шляпы сухих грибообразных ядерных взрывов. Курс на прибой, теряем беспокойных крыс с корабля. Выходя из порта станции метро Кингстон, вплетаем в дреды попутный ветер и бисер чужой религии. Капитан пьян, капитан удовлетворён и покидает гашиш и смуглых женщин, стреляя по воде монетами. И если останутся только чёрные паруса, то мы не рискнём вернуться домой под ними, чтобы не убить горем своих матерей и невест. Теперь в моде жизнь-кабриолет, дачные дома и крупные груди выходных. Холд, пауза, прикол, чистая заводь. А потом ножи из ножен и новая борьба за шезлонги и поцелуи неверных принцесс. Каюты заняты, трюм полон рома и дыма. Эй, а не стать ли нам пиратами, а не быть ли королями? А не постичь ли недоваренную науку сна, не впиться ли ключами в остывшие губы дверных замков своих дверей? Хотя будет достаточно просто взять рассвет живьём. Благо, теперь он стал просыпаться даже раньше магазинов.

И я была в сене будней на Сене.

Тогда в моду как раз входили ландыши и свободная любовь, по улицам бегали босоногие мальчишки, торгующие цветной жизнью в строках между чёрно-белых фотографий, а норки с песцами превращались в чудесное украшение плеч парижанок.

В то время я работала официанткой в одном из устрично-лягушачьих ресторанов со стеклянными окнами, лакированными ножками стульев и красной обивкой на двух третьих площади несущих стен. Каждый мой день начинался в половине шестого под звуки утреннего секса соседей сверху – молодой пары, распрощавшейся со своими предыдущими семьями незадолго до того, как я въехала в эту квартиру. Распрощавшейся, видимо, исключительно для того, чтобы воссоединиться и будить меня по утрам, и не давать уснуть вечером: стены были тоньше кожи, стоны были громче снов. Но даже сны завидовали соседским языкам на родном языке.

(Графомания, много букв и ни одной интересной и приятной неожиданности. Сравнимо с семяизвержением после долгого воздержания, так что просьба не запачкать воротнички.)