Одна ресница предательски растёт в другую сторону, а кофеварка умерла, испортив мне утро.

Некрофилию по отношению к технике сегодня не практикую.

Он звонит и

говорит со мной о любви,

а я беру трубку,

держу трубку

и понимаю, что уже даже

не люблю говорить с ним.

 

 

Я жалею, что зелёный чай не может быть крепким, а ещё о том, что успела как-то сообщить вам, что боюсь людей. Говорят, что, один раз научившись кататься на велосипеде, вы никогда не разучитесь этого делать. И ещё, что без труда не вытащишь и рыбку из пруда, что не надо иметь сто рублей, что не всё коту масленица. Я не научилась крутить педали, не хочу работать, имею в кошельке около пяти флаеров и не более трёх рублей, а однажды в детстве даже готовила блины. Признаться честно, я бы не решилась на собственную казнь. Поэтому потрогайте, пожалуйста, мой пульс, доктор Презрительный, и запомните: я предпочитаю термину «зависимость» слово «увлечение».

Требуется самая малость: выглядеть как дешёвая потёкшая шлюха в дорогих баскетбольных кедах, запереть чернильную тетрадь под пакетными сумками, выучить основные приёмы пакетного письма и принципы сокращений, вылизать фильтры до самых губ и молча бросить одежду мимо вешалок и крючков. Мама, если бы ты только почувствовала мой запах! Мой бордельный и грубый мужской аромат с примесью лопнувшей в кастрюле головы и доблестно служащей отечеству двухслойной пудры. Что поделать, что сотворить. Мама, если бы ты видела мой цвет! Мой морковно-облезлый, нездоровый и точечный оттенок с вкраплениями нездорового миндально-клубничного румянца. Что увидеть, что почувствовать, что знать, что забыть. Просыпаясь в потном холоде и холодном поту, гадать, какой сегодня день недели и определять его по пропущенным звонкам, распределять по ежедневникам, отдирать пуговицы и уносить их мусорном ведре, пугать прохожих, тереть по-кроличьи альбиносные глаза и тащить за собой мешки из-под бинокулярного зрения… Пусть ты не видишь, мама. Притворись тогда. Притворяешься? Ну, вот и поиграли.

…Поссорилась с кофеваркой. Та в отместку заболела и сократила дозу утреннего потребления кофе с литра на ноль запятая пять. Если не помиримся, то придётся разводиться, чтобы она, такая больная, уехала жить к маме-технологии, или убить кулинарную подругу и изменять её привычным запчастям с аппаратами-рабынями, а то и с какой-нибудь соседской кофеваркой-проституткой. От таких мыслей быстро наполнилась молоком пол-литровая чашка с растворимым коричневым шоколадным порошком на дне. Я в задумчивости примеряла финансовое благосостояние на желание аппарато- и рабовладельчества. Глоток какао встал поперхнувшейся пехотной армией в горле, когда с трудом натянула узенький ремень отказов на жирное тело новых мечт. Выходило не фасону и не по протоколу. Тогда я выдумывала менее идеальные варианты, выходила из отражения в микроволновой печи и совершала ритуалы очистки зубов, принятия душа и прочей гигиены и профилактики. Болезнь моей старухи-кофеварки и наш раздор пагубно отразились на подвижности и ареале перемещения, в котором наибольший процент времени заняла кухня имени уединения аппарата и меня...
…Эта шипящая уродина готовила мне лучший кофе в радиусе площади поверхности земного шара. Почти десять лет. Какую-то ноль запятая одну века назад мне её отдали за просто так, а я ещё и не понимала, какого друга приютила сначала в конечных стенных остановках шкафов и тумбочек, а затем и на самом видном месте, прямо неподалёку от любимой периодически блевотной раковины. Не менялись пиалы и детали, умирали только пустые пачки и – изредка - люди. Иногда мы не виделись по паре дней, и я изменяла ей с кем сомнительным попало. Летом я уезжала то на шесть, то на девять недель, забывая о её существовании напрочь, но возвращалась, чтобы жадно испить её сколотые чашки и облизать изгибы дружественных ложек. Нет, я свою кофеварку не выброшу. Только если она сама не захочет уйти. Тогда уж что, скатертью дорога. Посмотрим, как её там будут эксплуатировать и чистить…
…Проснувшиеся на диване и на полу трезво мыслящие обитатели квартиры вышли на голос и застали меня в шесть ноль, одну, слюняво, но аргументировано разговаривающей с кухонной техникой. Я не извинялась ни перед кем. А её просила сломаться до конца, если так будет надо. Аппарат снова фыркнул и ничего толком не разъяснил. Так что крепкий кофе пока готовит, но день ото дня всё меньше...

В день космонавтики Гагарин возгорался, вжимая кнопку катапультирования в тринадцатое ноль четвёртое. Слизистые оболочки взорвались напалмами Вьетнама. Лопнули крохотные бутоны кровеносных цветов на белках глаз, отчего мне подумалось: «Весна». Неправильный ритм  крупными ложными кусками был задан с самого начала, неверный пульс перетёк с красных лепестков на восприятие окружающего мира. Апатия в каждом движении ног постучалась в подошвы уже через четыре часа. Стало невыносимо грубо отвечать ужимками на недвусмысленные предложения сыграть в ладушки без хлопков. Кончался запал, но не кончался абсолютно никчёмный сет очередного мастера нерукописного ритма. Лёгкие отчаянно просили кислорода, мы травились хлорированной водой из-под крана. Нашими ночными приключениями уносило пролитый на потолок пол.
Чей-то пот и позабытая на диване рвота подбирались капельно-неизбежным потоком к страдающим от жжения стенкам задранного носа. Муть. Круто. Атмосфера. Топтать. Не слышу – говори громче. Такие моменты регулярно и очень быстро выгуливают нас по адскому раю и дорожкам в гроб, свернув с которых мы проводим утро Алтуфьевского шоссе в ни одной каплей не бодрящем душе, а затем -  засыпая в произвольных местах и позах. Проснувшись, идём через два подъезда за бесплатной едой для нас, убогих, а потом, набираясь опыта умещения задниц на ночных флаерах и испачканной сумке, залипаем в картине дворов общеобразовательных школ и спортивных площадок. Спасибо. Спасибо за это тоже. Пока. Пока. До метро провожать не буду.

 

На расстоянии десятков тысяч нулей и единиц я почувствовала, что живот моей Сахары скрутили предрассветные колики, а голову ранила клювом жар-птица Боль. Караваны, нагруженные ускользающим из видимости шёлком, таяли миражами в дымке инерционных перекуров. В далёком от песчаных бурь городе кто-то убивал неверных нашим убеждениям бедуинов. Я тратила ночное электричество на красноглазое чтение, просмотр затухающих окон-спичек и мысленно пыталась представить в силуэтах географически неточных облаков очертания изящных бёдер Сахары, которая каталась по полу в квартире океанов и морей, туго перетянутая холстяной болью. К утру у нас было одно и то же солнце, смотрящее на неё прямо и с восхищением, а на меня – искоса, с укором и пренебрежением. Ей звезда дарила подарки, мне же сдавливала грудь пиджачной духотой. Я не умею молиться, но я так сильно верила, что моей Сахаре станет лучше, что устремляла сложенные руки к потолку и шептала все вежливые слова, которые умела, стараясь как можно точнее сформулировать просьбу о её здравии. Не знаю, поверил ли мне Бог или солнце сжалилось над прекрасной Сахарой, но на расстоянии десятков тысяч нулей и единиц я почувствовала, что она сначала в кисло-сладком изнеможении упала на колени Африке, а спустя пять минут безболезненно проснулась, перестав мучиться, распустила песочно-светлые волосы и посмотрела в своё солёное зеркало, чтобы убедиться в неувядающей красоте момента.

Когда мне становится плохо, Сахара не молится за меня.

На людей
смотрю
огромным глазом:
оттягиваю нижнее веко.
Ибо дёргается нерв.

Который день.


Так вот вы откуда берётесь.

В поваренные книги анархистов проникали рецепты расщепления атомов. Мир покрывался язвами очагов эпидемий взрывоопасности. Я похуистично купалась в тесной кабинке водопада струек из-под крана и сплёвывала глазами шампунь.
Мой рецепт остался прежним: быть убеждённым холостяком и вытирать пролитое на пол пиво носком. Я лучше всех в этом мире готовлю бутерброды и яичницу и фантазирую на тему свободных арт-проектов. Даже омлет я делать не научилась, да и не горю, так что если хотите чего посерьёзнее – милости прошу: заварите «Роллтон». Или выпейте чаю и отведайте на вкус мои истинно недевичьи мысли. Ведь я убеждённый холостяк. Так говорит моя мама, чужие мамы, чужие подруги, и тесты в мужских журналах тоже вгоняют меня в эти рамки, в которых и за мной, и за моим стаканом льда, и за айсбергом сомнительного коктейля «Кровавая-Мери-руки-не-оттуда-растут» гонится сомнительное счастье карьериста-лузера, отрицающего домохозяек в любых их проявлениях, не считая этаких богатеньких сучек с гладкой кожей и в сексуальном белье. Только вот программы про приготовление еды и про детей снимают не для них. К тому же, они, суки, трахают кого-то другого, а со мной даже не разговаривают. И всё по кругу. Ведь мы-то без оглядки вершим беспричинные войны и без причины, в экстазе насаживаемся на шпили небоскрёбовых гор, водружая на них флаги со своими логотипами. Кому тут интересны бигуди и пирожки с капустой, когда можно расщепить атом и дать рецепт очередному анархисту. Ради интереса – посмотреть что будет. Людям показать, себя насмешить. Потом на двусторонний скотч повесить на стену очередную женщину с красивыми ягодицами или фотографию Байконура 60х годов. Я убеждённый холостяк. Так говорит мне и расплывчатое отражение в зеркале ванной комнаты и отсутствие в квартире двуспальных кроватей, так думает обо мне исполняющий обязанности президента (а притворяется, что мысли заняты политикой), вещая с экрана программы "Время", так микроскопическими буквами пишут о моём синдроме в толстых красных книгах.

А я вам вот что скажу: я убедительный холостяк. А вы-то думали убежденный.

Если завтра на дримфлеше увидите меня и я буду одна, то знайте, что это я и я одна.

Привет. Мы дети общества потребления. У нас рекламные щиты вместо кроватей и одеяло из лоскутов телерекламы. Мы прячемся за затонированными стёклами, ускоряясь по рядам витрин проспекта Мира (о, как мы Воинственны на проспекте Мира!), и говорим о французах-копирайтерах, продуктах неклубной культуры Колумбии, книгах, музыке и перспективе. Я так люблю, я так жду таких моментов, в которых нахожу тот самый, циничный и саркастичный, оттенок разговора и крашу свои реплики им же. Из колонок орёт лохматый хеви-метал, помогая визжать на поворотах, а минералку в бардачке я боюсь трогать руками, потому что это доведёт её до полного опустошения. За окном уже мелькают парки окраин столицы, где я запрещаю себе гулять в периоды массового круглогодичного обострения. Тему переводим на гвоздики (неметаллические цветы) и грубых продавцов. Решаем всё наладить. Я просто обожаю такие моменты, в которых закипает и убегает из кастрюль взвешенного безумия тот самый, циничный и саркастичный, оттенок разговора и я заливаю им все свои монологи. О, как нам следует видеться чаще, чтобы давать друг другу обещания, книги, чтобы советовать фильмы и пить кофе//зелёный чай, а потом всё равно успевать соскучиться и погружаться в батискаф с затонированными стёклами для погружения в московские улицы... Я дитя общества потребления. Пока.

Ликёровые будни клацают челюстями раздробленных граней кредиток. Над кафелем лопаются пузыри густой крови из носа. Я держу тебя за щеколдой туалетов общепита, где мы из приличия кричим друг на друга перед поцелуями в глубокие щёки. Мои блокноты в клетку, мои тетради в звёзды и комки чернил. Читай меня. Порви меня и выбрось. Своей хилой мускулатурой стекай прямо в строки моей слабой макулатуры. Пиши мне. Я понимаю эти символы из моего же сладкого блеска на зеркалах, которые на дух не переношу. Я так ждала, что ты запахнешь другими женщинами, а ты пах кремом для бритья и разбитыми стёклами. Было так пыльно, когда проклятый дворник кидал нам вслед перхоть своей метлы, было так сухо, когда я сложила руки в замок и села, скрестив ноги. И вместо коричневого цвета я соко-морковная. Тебе же всё равно. Мы снова притворяемся незнакомыми и обнимаем урчащие, расстроенные животы, разрываясь от смеха над тем, что всё так кончается. Никто и не узнает, если не взглянет в мой список контактов, на зеркало и кафельный пол в красную крапинку. До свидания, мой любимый город  гордый.

Как надо? А вот так. Пешеходно-музыкальными интерпретациями волны накрывания и отпускания. Опустения. Ответвления. Полный ковбойской философии разговор на мостовой. А до мостовой - Красная площадь, а до Красной площади - ст. м. Боровицкая. Потом река впадает в автомобильную дорогу, а я исчезаю в районе Октябрьской, ногами-ножницами режу улицы до Смоленской, планшет подкладываю под пятнистые штаны на не успевший согреться, но быстро остывающий бесстыже спящий фонтан на Арбате, знакомлюсь с пьяно глазеющим сбродом охрипших владельцев гитар и бутылок. Дальше? Мечусь от одной мрачно-бардовской, старо-безработной и молодо-бесперспективной мелодии к другой. Всё там же, на Арбатской. И с пустынно болтающейся во рту отговоркой "денег - ноль", добираюсь до Боровицкой, где по-ковбойски сухо и, на последние 20 рублей (не считая ещё 3-х на дне сумки) банко-кокаколалайтно-отрыжно, прощаюсь с отрешением, решаю стать частью эскалатора и пробраться в свой бесконечный последний вагон.
А вечером оказывается, что от желания осязания псевдо-Японии со всем присущим возбуждением вкусовых рецепторов, мы научились заказывать еду на дом и одалживать деньги. И даже давать удивлённому курьеру целую десятку "на удачу, да, на удачу".


Мужчины из Австрии говорят со мной о Писе Груданке, а я поддакиваю.

И на Северо-Восток прикатился Юг. Все разделись, встали на колёса (тут уж шарики за ролики и шило на мыло) и покатили по кругу. А мы отдыхаем
                                   по-растительному,
                 и это
                                   простительно
                                                                нам. Одолжения. Давайте делать одолжения. Без возврата, безвозвратно, без задней мысли и не раздумывая. "Дарья - красивое имя. И Дарья красивая, только кольцо, как у быка, в носу." А мне сравнительно неплохо. Тогда можно подолгу залипать над чёртовым колесом (да, есть такое) и проклинать все чёртовы колёса на свете (и шарики за ролики, и шило на мыло). А после, разгорячившись от ритмов кричащей американской горки, приводя в движение тяжелеющие веки, возвращаться и медленно стекать по выключенным фонтанам к донному песку для волос. Но нет, не терять разум, а следя за тем, как много раз повторилась фраза, что "дом охуеееенный", крепко удерживать сумку ослабевающими пальцами, засохшим горлом глотать шарики окаменевшей от пустоты во рту жвачки, а непослушной ногой дотягиваться до следов на земляном полу Всероссийского Выставочного Центра. И, только накрасив губы, понимать, что зря, потому что так они пачкаются и оставляют липкие следы на пластике. Кстати, о пластике. "Как вы относитесь? К стеклу!"


"Радио г'а!"

Конфликтные карусели мелькают цветными сиденьями в миксере мусорных корзин, мы говорим с акцентом, без интеллекта, смотрим на хоровод их движения, терпим гибель омутов эйфории. Апатия. Снова она. Если не смотреть глубже, то интересуют марки туши для глаз и влажные салфетки для пятен на всё ещё зимнем пальто. Водоснабжение требуется только в полном и окончательном повороте красных ручек (тёплый цвет - кипяток на руки), а лампочки в древней ремонтной люстре перегорают с ускоренной скоростью перегорания лампочек. Цветы? Не знаю, в последний раз мне их дарил на женский праздник мусоропровод, но я отказалась. И мало кто знает, что это я автор картинки "все дефчонки клёвые, дарите им цветочки", а мне не стыдно в этом признаваться, хотя ничто моё не котируется как великое искусство. Штампы, марки, почерки. Хотела бы переписываться со всем населением мира и никогда не получать чёрные похоронки. И чтобы старик-почтальон (непременно старик, улыбающийся и хрипло-папиросный, с мягкой кожаной сумкой на слегка ссутуленной спине) желал мне доброго утра, дня и вечера, просовывал в узкое окошко почтового ящика надушенные письма с растёкшимися рисунками и помахав рукой, уезжал в Великий Устюг читать открытки от маленьких детей. Про такого старика рассказывала сегодня ребёнку во время вечерней прогулки. Речь шла о бездомной собаке, которая вызывала интерес своим докучающим взглядом а-ля "дайпокушатьмилыйслышь" и провоцировала наивнейшие вопросы чёткой направленности "пачимусабачкатакнанассморит". Пришлось сказать, что она подслеповата, ищет хозяина и пытается понять, не мы ли её владельцы. Потом зверь исчез. Потом "апачимуикудасабачкаушла?". А потому что нашла хозяина, он оказался таким-то, таким-то, накормил её супом и помыл в тёплой ванне. Ребёнок попросил ещё жвачки и полицейскую машину, а про дворнягу больше не говорили. Так и живём. Письмами, диалогами о животных. И каруселями.

Ну всё, сказала, да.
И хватит.
В конце-то концов, большую часть относительно сознательной жизни я тоже жую жевательный цинизм и надуваю из него огромные пузыри.
Тема закрыта, дорогие мои.
Наступила новая эра нового второго часа нового дня.

Если бы не смерти, то сегодня было бы на одно рождение больше. То есть, сегодня день рождения дедушки. Был бы. Небо видит, небо смотрит, гуляет сквозняком по полу и теребит две кинутые в ноги трёхнулёвые купюры, засовывает их под роликовые лапы тумбочки, в зеркальные отражения отворённой настежь двери. Что там сказано о...? О? Не может быть, не может быть - православный muslim, гордый, вспыльчивый, разрешавший мне в детстве играть с боевыми антикварными шашками и саблями, фотографиями с мест расследуемых преступлений, трогать библиотеку мифологических фолиантов на полках, с трудом евший плов вилкой, предпочитая пальцы и острые приправы, хорошие коньяки, диабетик, отрицающий инфаркты, влюблённый в женщину, которая меня воспитала, в бабушку, в девушку тогда ещё, со светло-русыми волосами и глазами цвета обёртки "Мишки косолапого" от "Красного октября", сильный, часто грубый, щедрый, ценящий, ценимый, неоценимый, гордо несущий национальные традиции и особенности чужих культур. Небо помнит, небо знает. Закрою окно - и не будет больше сквозняка, закрою дверь - перестанет литься в мою кровать далёкий разговор близких соседей. Соберу купюры в кошелёк, потрачу абсолютно бездарно, а те, что покрупнее - отложу. Знаю, что надо отложить. И больше не пущу сегодня сквозняк в кашляющую грудь.
И, может быть, усну.

В связи с предшествующими событиями.

- Ты когда-нибудь умудрялся вот так вот рвать губу в самый неподходящий момент?
- Ну, хууууууууй знает. Одно могу сказать точно: я ещё ни разу не рвал губу в самый подходящий момент.




Ну и "чтобы не считалось спамом" (с), надо добавить некой информативности и сказать, что  надо жечь, бежать, бежать, сжигать. И вообще, Сергей - варвар. И  Пётр I - варвар.  А теперь хватит социологии: нам надо бежать, жечь и  см. выше.

- Да так... Ни о чём.
- Тогда можно познакомиться.

А станция метро Тимирязевская всегда жёлтая с плесенью, сырая и отвлекающе-отвлечённая. Где-то там ходил юноша с холодной фамилией, крал, убивал и умирал. Встречал нас во всех злачных местах города, прятался, беспомощно опускал руки, устраивал театры одного актёра, не приходил на суды, не рассказывал о своих планах, обманывал, вынуждал, бесил, признавался в любви и дружбе. Кстати, о них. Там же, на Тимирязевской, был маленький мальчик с амбициями видавшего виды мужчины. Мы и познакомились-то с ним из-за юноши с холодной фамилией за полгода до того, как познакомились снова и начали ездить друг другу через три станции и писать сопливые сообщения. Расстались мы через три недели после 3/10 сентября. Расстались весьма изощрённым способом. Но это уже такая история, которую я вам не расскажу, а буду из-за неё безысходно покатываться в беззвучном смехе с палкой в руках и подругой под боком на мосту, у универмага и ползая в странных конвульсиях по квартирам...

- Побойся Бога, -  сказали однажды маленькой Алисе и попытались заставить получить вторую пощёчину.
- Я верю только в чудеса, - ответила  маленькая Алиса  и, повесив на плечо сумку с умными документами и дешёвой косметикой внутри, ушла к вечным улыбкам Чеширского кота.

С лестницы доносился необоснованный, истеричный, наверное, в кубе, или даже в четырнадцатой степени, неразборчивый мужской голос. Испепелял и сотрясал книгу в моих перепачканных тенью, неразборчивых в выборе руках. Ор продолжался, приближался, выворачивал наизнанку любопытство, оплодотворял догадки. Мол, поссорился кто-то, не поделил осла, козла, полцарства и косолапого мишку, конспекты, ручку, файл с документами, планшет. Мол, расстроился кто-то, не понял материал, слова осла, недооценил размер полцарства и не узнал косолапого мишку, потерял конспекты, ручку, документы в файлах, испортил планшет. А крик приближался, растворяя тишину катастрофически точной марионетки-баллюстрады, манипулирующей передвижениями стульев в вечерней тишине ботаников, гипертоников и просто припозднившихся пиджаков с раскрытыми на нужной странице ноутбуками. И вдруг снова относительная тишина, как если бы мы точно находились в институте шёпотом ругающихся матом благородных девиц, если б не тот миниатюрный процент пасмурно курящих у входа благородных юнош. Короче, тишина. На баллюстраду быстро становящимися небыстрыми шагами взобрался молодой человек - заводной апельсин, оранжево-мандариновый и шарфово-экзюпериный. Неадекватный, с первого взгляда видно, неадекватный.
Всё что он сделал - это обошёл в шахматно-зигзагообразном порядке все чёрно-белые (разумеется, за исключением главного, по поводу которого выбор ясен) фотографии-портреты, обцеловал их стеклянные плоские лица и, крестясь и плюя через сбивчиво-свитерное плечо, продолжил орать: "Я не твой, Дьявол князя! Князь Дьявола, я не твой!"
И убежал рассеивать крик в другом крыле реставрируемых коридоров с вывороченными оконными рамами..

Просто поразило.
Сидела и в оцепенении смотрела на тёплые от поцелуев, покачивающиеся на паутине подвижных волосатых канатиков, лица, не понимая, как они связаны с Дьяволами, князьями и этим вот самым заводным апельсином с его отвратительно визжащей в ушах истерикой.


И сейчас даже меня очень сильно потрясёт то, что вдруг окажется, что всю эту чушь видела только я одна.

Что, что, что?

...Хотя не самые умные принимают их как-то естественнее». (с)

Я скрываю свои комплексы внутри огромных сумок и миниатюрных пакетиков, в дымчато-стрелочном макияже и передозировках тональным кремом, в шкафных складах смятых цветных тряпок и неровных рядах весенне-летних туфель на каблуках разных высот или вовсе без них. А на деле всё оказывается иначе. Я, обладательница осенне-зимней пары потерь белоснежности на загаженных шнурках, сажусь в выжидательную позицию и слежу за каждой парой ног, соединённых со встроенными шпильками, небрежно автоматически оттачивающими ритм по асфальту. Их обладательницам в этом мире можно всё. Можно подниматься над землёй и питаться чужими деньгами, можно не стыдиться признаваться в любви, можно скандалить и обижаться на ерунду, заставлять носить себя на руках, получать скидки в магазинах и договариваться с ГАИшниками об отмене штрафа, можно бегать по пляжам и притягивать к себе восхищённые взгляды, можно хохотать в компании недалёких мужчин, игриво прикрывая ротики наманикюренными пальцами в дорогих кольцах, можно слушать дурацкую музыку и в открытую читать статьи глянцевых женских журналов-толстяков…  Какая мне разница, если от этих ног до этих голов так далеко?

Как какая?

Мне хоть и далеко от мозга до пяток, но на пути встречается весьма пухлый объём.**

 

**Ёбнутые комплексы в градово-туманный (с прояснениями) период восстают из пирамид подсознания целыми армиями, строят фешенебельные муравейники в недрах самооценки и прогрызают корки едва успевших затянуться ранок отвращения, колупаясь в них зазубренными резцами. А когда я сверяю себя с отражением в зеркале, то даже не знаю, кто из нас двоих меня бесит больше.

 

Кесарево сечение молнией внезапно разрезало брюхо оплодотворённого неба. Небо всё рожало и рожало уродов. Они, полумёртвые и слегка приконченные долгим падением, припадали губами к земле, пропитывали её бешено пенящимися струями слюны, запихивали в карманы брючных костюмов зернистые горсти, кишащие червями и поломанными крыльями личинок. Священные щипцы изымали из вспоротого небесного живота новых и новых нелюдей, заменяя их пустоту и мрак на новые вспышки молний. Гром орал на домохозяек за их профнепригодность, хлопал по дряблым задницам в коконах плешивых банных халатов, подсказывал новые рецепты грудного молока. Птицы, предназначенные для охоты, подымались по лестницам ртутных столбцов до вершин окраинных изб сожжённых за словесно демократичную веру ведьм.

Амфитеатр семи холмов поднимался вновь возобновлённым строительством Вавилонской башни. Искры сыпались в неприкрытые глаза инициативных и молчаливых строителей. Уроды тоже присоединялись к работе, копошась кривыми руками в глине развевающихся флагов и ткани развивающейся жизни. Инструменты превращались в деньги и падали с высоты флагштоков и приземлённости революционных настроев…

 

…Вы просите высоту и тем самым вызываете новые ассоциативно возникающие навязчивые видения.  

Их много. Я одна.

 

 

«Как насчёт напиться вместе?» Конечно, мне ли привыкать к случайным отравлениям. «Мы у китайцев». «Я у красно-синей хни». Так мы и потеряли дислокацию. Так мы и нашли скучно виляющий дверями выход из метро. Познакомились, да. Вроде бы уже знакомы… Взяли на абордаж бесплатный автобус и покатились комком скуренных кем-то когда-то на спор волос. Перекати-поле. Почему раньше не пришло в голову. Кишащая пьяными признаниями и держаниями за руку водка закатилась в горла, заострила языки, да и вообще под завязку заполнила кишечник и черепную коробку. Я же должна была ехать к музыке, к поющим массам, к старым, но дорогим пакетам с нотами и чехлам с инструментами.

Хуй.

Река водки стала в сто миллиардов раз длиннее и впала в океан очередного тоста. Дяденька милиционер: «Или следующий поезд ваш, или следующая ночь в обезьяннике ваша». Всем спасибо, всем пока. Мы, слава тебе, выбрали поезд.

Рвота ворвалась в дом прямо с порога. Было приятно, но никак не трезво. Мама привычно отвернулась, засунула все вопросы в пучок своих собранных волос и, не поздравив меня с поводом для напиться, ушла спать. Почему-то улыбалась. Вспоминала себя, наверное, такую тихую и скомканную в запреты малышку с королевским пуделем на поводке.

Я всё ещё достаточно пьян и готов на глупости.

Даже не одолжила у Сергея Алка-Зельцер.

Блядь, кстати, этот мамин пудель чертовски долго прожил.

 

Дорисовала. Глаз выразительнее всего. Жди.

Попозже.
Попозже.
Попозже.
Попозже.

[При составлении сообщения не была использована функция "копировать-вставить". Всё по-честному.]

В темнеющих пролётах курящих лестничных клеток Склифа танцуем дурацкий степ, стоим на ушах, стоим недорого и ломаем руки. Я главный поставщик гамбургеров и сигарет. Ты покарёженный, визгливо ржущий дельфин. Мы снова вспоминаем стандартно совместное лето. Фотографии на портативных экранах не удаются, но передаются. Призрак в белом халате просачивается в дверь, готовый вколоть смертельные дозы за непослушание и говорит, что вызовет дьявола. Не понимаем, слушаем пропущенные звонки и ультразвук твоих истерик. Такие уверенные в своей молодости, такие потерянные в полгода не слышанных рассказах, мечемся от палаты до лифта мимо кресел-каталок и смоченных сукровицей марлечек. Так редко я тебя обожаю в торопливых мегаполисных буднях, сучка. И так тебя иногда терпеть не могу с твоими  "путю-путю" в ночи и ногами, закинутыми на мою сторону четырёхспальной кровати в августовской темноте.
Гамбургер. Вкусно?
Да, дурацкие у тебя тапочки и оченьафропричёска.