Я
и зеркало.
То есть –
я
и я.
У каждого тишина своя.
У каждого темнота своя.
Друг перед другом –
я
и я.

У меня сигарета
и у меня сигарета.
Спрячу её –
никого нету.
Ни меня,
ни меня.
Ни огня,
ни огня.

Огонёк сигареты –
зрачки, как трубы.
Огонёк сигареты –
добрые губы.
Ещё затянулся…
Ещё раз…
И снова –
лицо в темноте,
как в тишине слово.

Огонёк сигареты.
Дымок кривой.
Вглядываюсь пристально
в себя самого.

Слушай, я!
Что за кислая мина?
Давай говорить,
как мужчина с мужчиной.

По моим глазам
нелегко разгадывать –
давай-ка сам
душу выкладывай…

Огонёк сигареты.
Дымок кривой.
Я
и я.
И нет никого.

Огонёк сигареты.
Раз…
Два…
Три…
Вот – душа моя.
Смотри.
Смотри!
Видишь какая?
Руками не тронь!
Поздно – схватил я.
А это – огонь.

Огонёк сигареты
звёздами в стороны.
Быстро склевали их
чёрные вороны.

Дёрнулся в судороге
дымок кривой.
Темь.
И тишь.
И нет никого.

Темь
и тишь
свалились глыбой.

Спички…
Спички…
Спички найти бы.

 

 

Я любовь свою нарисовал.

А потом вместе мы её стёрли.

Остался лишь след… И пустые слова

Жмутся комками обидными в горле.

 

 

Жутко мне в сомнении бредовом.

Болен я. То жарко. То озноб.

Мне б глоточек неба голубого.

Мне бы правду влажную на лоб.

 

 

Я помню раннею весною

Берёз неудержимый смех...

Их взгляд, наполненный тоскою...

Их руки, рвущиеся вверх.

 

О, как легко они просили

Любви у неба без стыда.

И чувства их великой силе

Я позавидовал тогда.

 

Теперь, в довольстве тёплом лета,

Обогащённые листвой,

Они шумят... А песнь их спета

Далёкой раннею весной.

 

Одолевает их томленье...

И скукой вызванный каприз...

И округлились их стремленья.

Желанья увлекают вниз.

 

 

Как будто что-то между строк,

Во сне, перед рассветом,

Нарисовал себе Мирок,

Не ведая пути.

Потом еще в какой-то срок

Добавил красок в это;

Убрал мосток,

Чтобы не смог

Никто туда войти.

 

В моём раскрашенном Мирке

Волшебная погода.

Там на забывшейся реке

Такой нездешний свет.

Но ни вблизи, ни вдалеке

Нет сторожа у входа;

В моём Мирке,

Как в ветерке,

И входа даже нет.

 

Но вот однажды пил вино;

Да видно, выпил много –

И в забытьи открыл окно,

Не погасив свечу.

И ты влетела... Всё равно

Мирок мой не потрогать.

Так пей вино

И заодно

Любуйся не хочу.

 

 

 

Как хорошо... Так одиноко...

Такой покой... Мой ветхий плот

Болтается, не зная срока,

Быть может, задом наперёд.

 

На нём лежу глазами в небо –

Полумудрец, полупростак –

И думаю: разжиться где бы

На хлеб, на сало, на табак.

 

Я думаю: о лжи... и чванстве...

Любви... мечтах... борьбе за власть...

И мысль моя плывёт в пространстве,

Собою насладившись всласть.

 

Как хорошо... Так одиноко...

Такой покой... Шумит поток...

Жужжит пчела... И без пророков

Она находит свой цветок.

 

И вдруг подумал: что ж Всевышний,

Придумав связь «Цветок-Пчела»,

Насотворял и разных хищных?

Зачем с Добром наделал Зла?..

 

Приветно ясень клонит крону;

И мчит свободная река...

И жить охота по Закону

«Цветка-Пчелы – Пчелы-Цветка».

 

 

 

Солнце медленно опускалось.
На него уже можно было недолго смотреть.
Хотя оно оставалось ещё огненным,
ярко полыхающим,
но теперь было ясно ограниченным
на фоне нежно-голубого неба.
И не жгло.
Но накалённый за́ день воздух
давил своей жаркой тяжестью.
С горизонта
навстречу солнцу
поднималась сиренево-серая лёгкая грусть.
Тени ещё были совершенно уверены в себе.
Солнце опускалось всё ниже и ниже,
тихо краснея.
Всё выше и выше поднималась грусть.
Её лёгкая сиреневость
всё больше и больше уступала тяжёлой серости.
Они встретились –
ярко багряный,
чётко очерченный,
но ещё горящий внутренним жаром,
шар
и грусть,
почти совсем серая,
утопающая в темнеющей безнадёжности.
Тени потеряли свою уверенность.
Израненное серостью,
окровавленное солнце
тихо умирало...
И вот его уже нет.
А неподвижный воздух
всё ещё давит своей жаркой тяжестью.
Серость.
Всепобеждающая тёмной безнадёжностью серость.
Скоро ночь.
Принесёт ли она желанную прохладу?

 

 

Отлив, как слезинку от Берега Слёз,

Меня в океанские дали унёс.

И полный отчаянной радости вал

То брал меня в выси, то в бездны швырял.

И яркие молнии музыки злой

Мне в сердце надежду вонзали стрелой;

И мчалось оно, оседлав ураган,          

Не чувствуя боли отравленных ран.

И плакали птицы. И гром хохотал...

Катясь необузданной радостью, вал,

Не зная преград, не внимая богам,

К неведомым мне уносил берегам.

Он мчался, уверенный в силе своей,

Как тысячи тысяч вихрастых коней...

И в Берег Сомнений на полном скаку

Он врезался... и... превратился в тоску...

И слабый совсем, как вечерний восток,

Он лижет печальный лежалый песок...

Родившийся шумным, теперь молчалив,   

С надеждой зовёт, изнывая, отлив,

Чтоб снова, уверившись в силе своей,

Помчаться, как тысячи тысяч коней,

В сверкании молний, внимая громам,

К другим и неведомым мне берегам.

 

 

 

Скрываясь от зноя,

Тоскуя во мне,

Померк, мучаясь, день.

Стена предо мною,

И тень на стене,

Моя чёрная тень.

 

В ней что-то клокочет,

Дрожит... И она

Кричит: «Я наяву.

Не в лунности ночи,

Не в странности сна –

В тебе только живу».

 

К ногам припадая,

Грузна от обид,

В себе боль затая:

«Тебе лишь верна я, –

Она мне твердит, –

Твоя. Только твоя.

 

Неясным волненьем

В тебе растворясь,

Уйду тихо к утру.

Твоё вдохновенье,

Твоя ипостась –

С тобой вместе умру».

 

 

 

И тучи бежали, и солнце бежало;

А ветер горланил, что скорости мало,

И в разные стороны гнал их с ухмылкой,

Лукаво клянясь им в любви своей пылкой;

И мнил себя умным, и мнил себя сильным...

А солнце взирало с улыбкой умильной

На тучи и ветер спокойно и вяло...

А снизу казалось, что солнце бежало.

 

 

Где вечную игру с песками

Ведёт неверная волна,

Лежит большой и грустный камень,

Всего изведавший сполна.

 

Лежит, завидуя вершинам

Высоких гор. И горд, и тих...

А море по его морщинам

Потоки катит слёз своих...

 

Но всё ведёт игру с песками.

То вял, то страстен волн подъём...

Лежит большой и грустный камень

На сердце крохотном моём.

 

 

 

Тяжёлые тучи, как мрачные мысли,

Мятежной грозой надо мною повисли...

И молния взмахом оленьего рога

Мне сердце пронзила мгновенной тревогой...

Громов барабаны сыграли страданье...

И замерло всё в духоте ожиданья...

И сон подползает коварно-змеист...

Вдруг – капля задела испуганный лист...

И снова всё стихло, накрытое тенью

Беззвучно дрожащего оцепененья,

Что давит немыслимой тяжестью буден.

Пусть что-нибудь будет; пусть будет, что будет.

И солнце прорвало угрюмые тучи,

Горланя о счастьи любви неминучей;

И воздух наполнил и шумом, и звоном

Сверкающий ливень, пропахший озоном;

Принесший и свежесть, и лёгкость стремленья,

Как ясное после раздумий решенье.

 

 

 

 

Как будто душа и не знала печали,

Как будто в ней вечно рассветы вставали.

Как будто молящий беспомощным взглядом,

Смятеньем отчаянья снова объятый,

День, чистый и ласковый, вовсе не падал

В красный огонь пепелящих закатов.

 

Как будто душа и не знала сомнений,

Как будто в ней вечно цветенье сирени.

Как будто сирень лепестков не роняла

Слезинками нежной безмолвной печали;

Как будто, склонившись безвольно, устало,

Цветы, вдруг состарившись, не умирали.

 

Как будто душа и неверья не знала,

Как будто в ней вечное жило начало.

Как будто всё в жизни, что после случалось:

Жестокость обмана, коварство измены,

Пришедшая с ними слепая усталость –

Лишь страшного сна нереальные стены.

 

Но трезвостью всплыло из памяти ила –

Печали, сомненья, неверье – всё было:

Дни, павшие пеплом тревожных волнений,

Цветы, победившие смертью усталость,

Измен и обманов холодные тени, –

Чтоб счастье таким безграничным казалось.

 

 

 

Что там? – счастье?.. беда ли?..

Бед не надо... Не надо!..

Но в тревожные дали

Вечер ветреный падал...

 

Что там – счастье, беда ли –

Только горы видали...

Но совсем погасли дали...

И всё пленила ночь.

 

Стынет небо в слабом блеске

Звёзд спокойного волненья...

Серебристых листьев всплески...

Тишины оцепененье...

 

Ласка призрачного света

Не теплее синей тени,

Потому что ласка эта –

Лишь свечение сомнений.

 

Но спокойного волненья

Мне не надо. Мне не надо!

И холодного свеченья

Мне не надо. Мне не надо!

 

Тихо дали задрожали

Полосою голубою...

Что там? – счастье ли?.. беда ли?..

Не зовётся ли любовью?..

 

Свет прозрачный и горячий

Растопил оцепененье...

И цветы от счастья плачут...

И на всём улыбка пробужденья.

Пробужденья.

 

 

 

 

Теперь я тобою покинут, Ассоль.

Как листик последний, сорвавшийся с дерева,

Ушла ты. И сердца щемящая боль

Никем никогда быть не может измерена.

 

Тяжёл от сомнений, на тропке степной,

Облитый закатом, болваном* из меди я

Стою, сознавая: покинутый мной –

Моя, неизведанной силы, трагедия.

 

______________________________________

* здесь в значении истукан, идол

 

Всё началось

с розовой радости раннего утра,

скоро утонувшего

в голубой грусти дня.

Тучи чёрной чёрствости

упали серой скукой дождя.

Но и её поглотила

жёлтая жалость солнца,

сама погибая

в лазурной любви неба.

Сиреневое счастье вечера

растворилось

в его оранжевом отчаянии;

а оно,

успокоившись

в багровом богатстве своём,

было погребено

в синей скупости ночи.

 

Нет!

Всё началось

с фиолетовой фантазии.

 

 

 

Я увидел море.

И меня поразило, что под мрачным

тёмно-серым небом

оно было светлым;

как будто светилось изнутри,

как глаза, переполненные верой в добро,

в которых угадывалась

тихая

светло-зелёная радость...

а, может быть,

тихая

светло-синяя грусть.

 

И вдруг по морю,

распластав свои

необъяснимого

светлого цвета

крылья,

поплыла-полетела

сказочной птицей

улыбка.

 

В испуге

по небу заползали тучи,

плотнее его закрывая.

И улыбка исчезла.

Но подобная музыке дивной,

прозвучавшей однажды,

в душе поселилась

навечно.

 

 

 

Солнце уже проснулось,

но ещё не встало.

Зелёный ковёр сочных трав

вдали голубел,

растворяясь в свежести утреннего воздуха.

Ромашки,

широко раскрыв глаза,

удивленно разглядывали мир.

Влюблённые маки

тянулись к небу жаркими алыми губами.

Тихие росинки,

дрожа от волнения,

ждали солнца,

чтобы подарить ему

драгоценности своих сердечек.

А над всем этим –

человек.

Большой и сильный.

Голос его –

сочный и глубокий,

как будто вобравший в себя

всю свежесть этого утра,

заворожил меня.

 

«Мир

огромен

и загадочен.

А для тебя мир –

это то,

что лежит пред тобою открыто,

не прячась

в слова,

и поступки,

и мысли,

как это прозрачное утро,

в котором ты слышишь

нежную музыку

твоей,

никому

(и тебе самому)

неведомой,

хотя и открытой,

души.

Ты –

та же ромашка,

удивленно разглядывающая мир,

тот же мак,

тянущийся к небу губами,

та же росинка,

с волнением ждущая солнца.

И ты можешь быть затоптан

ногой человека,

что здесь прошагает,

согнувшись под тяжкою ношей своего равнодушья,

не заметив тебя

и душистого мира,

которым наполнено сердце твоё.

Мир

бесконечен,

загадочен

и неизведан,

хотя и открыт, как твоя душа.

Твой маленький мир прекрасен.

Но нужно идти познавать мир,

который везде.

Иди.

И ты увидишь

голубую реку,

что бежит, улыбаясь,

и услышишь,

как ей признаются в любви,

не утратив надежд,

камыши.

А она

всё бежит и бежит

к синему-синему морю.

Но они её любят и любят.

Ты скалы увидишь –

высокие гордые скалы,

что солнцу внимают,

когда мы уже солнца не слышим.

Увидишь, как море –

огромное тёмное море –

несётся,

от ревности вспенясь,

и бьётся, стеная,

пытаясь взлететь к величавым вершинам;

но падает в бездну,

лишь слёзы оставив на камне.

А ветер

солёные слёзы всё сушит и сушит.

Ты увидишь леса,

корнями ушедшие в землю глубо́ко,

в землю,

что их родила и вскормила;

но в ве́твях,

взметнувшихся к небу,

увидишь тоску по свободе

и грустную песню услышишь

в зелёном

и стройном

молчаньи.

Увидишь пустыню –

сказочный мир без конца и без края,

который одарит музыкой снов наяву,

страшных и сладких.

И города ты такие увидишь,

что даже не могут и сниться.

И встретишь людей,

что своими руками города те воздвигли,

как памятник силе своей.

Много людей ты увидишь.

А в каждом –

свой мир,

для тебя непонятный;

может, роскошней в сто крат твоего,

или беднее в сто крат.

Увидишь, как люди миры свои дарят друг другу,

потому что дарить –

это высшее счастье,

поверь.

Увидишь, и как они гибнут

в столкновеньях миров,

каждый сражаясь за свой,

каким бы он ни был.

Средь них ты увидишь таких,

которые видят – а слепы,

которые слышат – а глухи.

Твой маленький мир прекрасен.

Мир миру твоему.

Но мир

бесконечен,

загадочен

и неизведан,

хотя и открыт, как твоя душа.

Иди!

Он ждёт тебя».

 

Встало солнце.

И тихие росинки,

дрожа от волнения,

подарили ему

драгоценности своих сверкающих сердечек.

 

Я ещё сплю?..

Или уже проснулся?..

 

 

 

Маленькою каплею

Беспрерывно мчусь,

Подымаясь, падая,

В океане чувств.

 

Гордые, высокие

Волны – мой кумир.

Радостью движения

Наполняю мир.

 

Если меня – капельку

Выловить в стакан,

Так же будет пениться

Бурный океан.

 

Но исчезни капелек

Весь несметный рой,

Океана б не было

На земле сухой.

 

Я с волной высокою

В поднебесье мчусь,

Маленькая капелька

В океане чувств.

 

 

 

Меня растворило солёное море,

меня выпило синее небо;

от меня осталось только сердце –

на шалунье-волне розовый листочек,

которое принадлежит и тебе.

 

Взглянуло на него яркое солнце

своим раскалённым взглядом –

и засверкало сердце

маленьким солнечным бликом...

и потерялось

в блистающем царстве таких же.

 

Не пытайся найти моё сердце,

принадлежащее и тебе тоже.

Если ты и найдёшь его

среди многих собратьев,

то, склонившись над ним,

солнце яркое скроешь –

и сердце,

погаснув,

утонет.