Ничего не требуя, не ворча,

Мне себя отдавая, горела свеча.

 

Горела так трепетно, грустя и смеясь.

А на улице дождь. А на улице грязь.

 

Сгорела свеча... Но всё так же дыша,

Над смертью её пламенеет душа,

 

Дрожа от волненья, грустя и смеясь.

А на улице дождь. А на улице грязь.

 

Сжимаются чёрные пальцы в замок.

Но, вырвавшись, снова горит огонёк,

 

Дрожа от волненья, грустя и смеясь.

А на улице дождь. А на улице грязь.

 

Уж небо светлеет... И вот из-за туч

Прорвался ликующий солнечный луч;

 

В окно заглянул и спросил: «Что у вас?»

Огонь улыбнулся и, вздрогнув, погас.

 

 

За моим окошком

дикий виноград,

за моим окошком

листья говорят.

 

Говорят, что ветер злой

не за горами;

говорят про осень

красными губами;

говорят, что солнца

нет вкусней, чем в мае

(жаль, что языка их

ты не понимаешь);

говорят, что тучи

выкрали луну

(я тебе дословно

всё переведу);

говорят, что лучше

ливня нет напитка;

говорят, что скоро

у них с ветром битва,

что сильнее ветер,

но они отважней,

что они готовы

к этой битве каждый.

И что будет страшной

и жестокой битва,

что их срежет ветер

словно острой бритвой,

что он их задушит

в ледяной ладони,

что их по дорогам

пленными погонит.

Что они восстанут.

Что они повсюду

праздновать победу

майским утром будут.

 

За моим окошком

дикий виноград,

за моим окошком

листья говорят.

 

 

 

Снова осень

асфальты зеркалит.

Сколько их было?..

Всё осени…

осени…

Пусть это

капли росы в бокале,

пусть обиды все

мы отбросили,

пусть я влюблен,

снова полон надежды,

пусть сам себе

я сейчас не товарищ…

Ну, отведи меня

в тёплое «прежде» –

большего ты

никогда не подаришь.

 

 

 

Когда-то я строил дворцы из песка,
И слово любви сорвалось с языка;
А ветер его подхватил и помчал
Куда-то к началу начала начал...

Однажды беспечно, грозя не всерьёз,
Я слово сквозь зубы со зла произнёс;
С ним ветер, коварен и мрачно свинцов,
Понёсся к концу окончанья концов...

Шло время... Седела моя голова.
Давно позабыл я про эти слова.
А ветер все годы – в начале начал,
В конце всех концов – терпеливо молчал.

Он выбрал момент, подходящий и злой, –
Пронзил меня, словно прозренья стрелой,
Моими словами.
                            И я увидал:
Концы всех концов, все начала начал,
Глубины глубин и высоты высот,
Уродства уродств и красоты красот,
Пути недалёких и дальних дорог,
Тревоги, встревоженных словом тревог,
Печали печалей, разлуки разлук,
И муки, сжимаемых муками, мук,
Надежды надежд, веры множества вер,
И меры всех зримых и мыслимых мер...

И гулко забились мне в грудь и в виски
Любовь всей любви и тоска всей тоски.

Почувствовал я все потери потерь...

На ветер я слов не бросаю теперь.

 

Лица,

лица...

Ноги,

ноги...

Днём

я теряю себя

среди многих.

В сутолоке улиц

и между

прочим.

С собою встречаюсь я

только ночью.

Лежу

и смотрю на себя,

не мигая.

Думаю.

Спорю.

Хвалю.

И ругаю.

То в пыль превращаюсь,

то в прелесть долин.

Слуга своим чувствам...

и их властелин.

 

Вдруг

чувствую,

мной

темнота озарилась,

и я наполняюсь

какою-то силой.

Заполнены

грудь моя,

рот мой

и уши

чем-то

невесомым,

безвоздушным.

Открыта ладонь моя –

в ладони тоже

что-то такое –

ни на что не похожее.

И я становлюсь

всё огромней,

огромней...

 

Что потом –

ничего не помню.

 

Вижу, проснувшись,

день

буднично-строгий.

Днём

я теряю себя

среди многих.

 

 

Приснилось мне

престранное пространство...

Небеспредельное –

наоборот,

его невидимые стены ограждали.

И там

теснилось

множество

людей,

животных

и растений

разных...

Их всех соединяла жизнь одна,

как будто каждый продолжал другого.

 

И звуки,

издаваемые ими,

и их поступки  

сливались

в общий гул...

и тишину...

волненье...

и покой...

в Добро...

и Зло,

переходящие друг в друга.

 

Свобода

людей дурманила,

витая над ними,

как фимиам, ласкающий их ноздри...

Но видно было,

что свободна

в пространстве ограниченном

лишь мысль.

 

Их Гордость

побеждала Страх...

 

Но Совесть

раболепно уступала

стяжательству безумного Тщеславья.

 

Вера,

спускаясь облаком,

окутывала их,

но изумлённая,

растаяв,

исчезала,

когда вдруг Правда,

на́ночь сняв одежды,

оказывалась

Ложью.

 

Надежда

прилетала светлой птицей

и снова улетала,

бросая фиолетовую тень,

не разобравшись,

где имеет Право

свивать себе гнездо,

а где Обязана

его не строить.

 

Любовь

над всем одерживала верх,

но тут же погибала

под натиском холодного Рассудка.

 

Волненье тишины...

Покой волненья...

Добро...

и Зло...

Как всё переплелось...

 

Но там жила Джоконда…

 

Что ж это было?..

 

Престранное пространство.

Престранный сон.

Не правда ли, мой друг?

 

 

 

Могу смешить, как грустный мим.

Величество без платья* –

Смешно, конечно. Быть смешным

Не для меня занятье.

 

Споткнувшись, в грязь упав лицом,

И мгле дивясь, как чуду,

Могу не видеть, но слепцом

Я не был и не буду.

 

Как все земные, уязвим,

Немую хитрость змея

Могу не слышать, но глухим

Быть просто не умею.

 

Темно ли в мире иль светло –

В душе несу свечу я.

Могу не понимать, но Зло,

Как запах дёгтя чую.

 

Лишь так подумал – вдруг огнём

В лицо дохнув безгрешно,

Мне кто-то в облике моём

Сказал, гордясь усмешкой:

 

«Не видь, не слышь, не понимай,

Смеши всё мирозданье...

В твоей душе и ад, и рай,

Вина и оправданье.

 

А честь и гордость – только дым».

Но я ответил строго:

«Могу смешить, но быть смешным

Я не люблю. Ей-богу».

 

_______________________________________________________

*«Новое платье короля»— сказка датского писателя Ганса Христиана Андерсена.

Фраза мальчика, разоблачившего «наряд» короля, — «А король-то голый!» — стала крылатым выражением. Её употребляют, когда вскрываются какие-то неприглядные или не соответствующие действительности свойства обсуждаемого человека или объекта.

 

 

 

О, память, где твой пыл?

Весны

целебный яд?..

Я всё уж позабыл,

лишь сны

во мне болят.

 

А в этих снах цветных

тоски

забытой сок.

Но прячутся от них

куски

души в песок.

 

Неверен он и лжив...

Умчусь

в бредовом сне...

Над пропастью во ржи

без чувств

скитаться мне.

 

О, память, где твой пыл?..

 

 

Всё просто... и сложно; и свято... и грешно;

Близки... и далёки душа и кровать.

Тебя до конца не пойму я, конечно;

Меня – даже сам не умею понять.

 

Я словно из нервов – без крови, без лимфы;

Живу на потеху бездушным богам.

Тобой, как цветком, несерьёзные нимфы

Играли, швырнув к человечьим ногам.

 

Приятно тебе любоваться собою –

Бросай тебя в пыль, но цветком назови.

А я так недорого, в общем-то, сто́ю –

Лишь несколько вечных мгновений любви.

 

Мы сходимся в чём-то... во многом не схожи.

Кто знает – в ком больше, в ком меньше огня?..

Твоих идеалов «прокрустово ложе»*,

Боюсь, велико... иль мало для меня.

 

И боги не знают, как счастье безмерно,

Хоть могут задуть моей жизни свечу.

Ты тоже бываешь счастливой, наверно.

А я по частям ничего не хочу.

 

___________________________________________________

*Прокруст – в древнегреческой мифологии прозвище великана-разбойника, который насильно укладывал путников на ложе и тем, кто был больше его размеров, обрубал ноги, а малорослых вытягивал до размеров ложа.

В переносном значении «прокрустово ложе» — искусственная мерка, не соответствующая сущности явления.

 

 

 

В свинцовой мгле, в час поздний, но и ранний,

Когда неясность брезжит впереди,

Во мне клокочет боль воспоминаний,

Как тяжкий вздох, задержанный в груди.

 

Его не волен выдохнуть однажды

В беспамятства потоки. C’est la vie*.

Мне долго умирать от жгучей жажды...

Иль захлебнуться капелькой любви.

 

                     _____________________________________

                     *в переводе с фр. — «Такова жизнь».

 

 

Сквозь тучи слабый свет сочится…

Мерцая в сумрачной волне

Потоков пепельного ситца,

На небе возникают лица,

Любимых вновь являя мне.

 

Они с любовью и с укором

Глядят с тревожной высоты...

И жутко мне под этим взором,

Тоска и боль сплелись в котором

Со сладкой радостью мечты.

 

Сквозь тучи свет виной сочится...

То ль наяву, то ли во сне...

В потоках ветреного ситца

Я вижу призрачные лица,

Свою любовь даривших мне.

 

 

 

Так велика твоя любовь ко мне,

Что ты мне лжёшь. Но я терплю. А ты же

Всё лжёшь и лжёшь. Ведь даже в чудном сне

Себя таким безгрешным не увижу.

 

Таким большим и сильным. Ложь не множь.

Откуда же во мне такая сила?

Не надо лгать. Я презираю ложь.

Но хочется, чтобы всегда так было.

 

 

 

Закрыл я сердце и когда-то

Стал ироничен и умён;

А нервы стали, как солдаты

Средь сникших вражеских знамён.

 

Но старая открылась рана,

Прорвав условность пустоты,

Когда негаданно-нежданно,

Как сон, мираж возникла ты.

 

Забылись муки и потери –

Я снова глуп и нездоров.

Призыву глаз твоих поверил,

Молчанию и дрожи слов,

 

Поверил теплоте объятий

И прежней искренности губ.

Я высек чувство, как ваятель.

Быть может, мой резец был груб.

 

Очнулся – грязь... лицом в которой

Разбитых нервов стонет рать.

И я когда-то был актёром,

Но не люблю любовь играть.

 

Поставлю новую заплату –

Насмешлив стану и умён;

А нервы станут, как солдаты

Средь сникших вражеских знамён.

 

 

Воробышки снуют туда, сюда;

Поесть и почирикать – вот их дело.

И, кажется, им в радость суета,

А мне она ужасно надоела.

 

О, если б я освободиться мог

От суеты в сомнительном тумане.

А для стихов хватило б мне тревог

И радостей моих воспоминаний.

 

О, если бы освободиться мне

От суеты любовного угара.

А для стихов хватило бы вполне

Фантазии роскошного пожара.

 

О, если б разум прихотливый мой

Мог совладать с безумною душою,

Я б тихо шёл дорогою прямой

И упивался б мукой небольшою.

 

Ты зрела и умна, как тишина,

А я, хоть сед, наивен, как ребёнок;

И пылкая любовь моя смешна,

А лёд твоей так скользок и так тонок.

 

А значит, он не терпит суеты.

О, как мне от неё освободиться?

Я суетлив, как воробей. А ты,

Наверное, совсем другая птица.

 

 

 

Я в полночь «Демона»* читал...

И задремал над вещей книгой.

Во сне я был ничтожно мал,

Но без усилий горы двигал.

 

Мой сон был, словно тяжкий стон:

 

Ещё в начале мирозданья

Я был из пламени рождён,

Чтобы страдать... и дать страданья.

Блуждая миллиарды лет,

Из содрогания волненья

Возникновение планет

Я видел. Твоего рожденья

Всё ждал и ждал… И ты меня

Нашла сама у двери рая,

Среди небесного огня

Из многих тысяч выбирая.

И бросилась за мной во тьму –

В пучину горького познанья,

Чтоб никогда и никому

Не отдал я твои страданья.

 

Я, просыпаясь, всё твердил:

И в тяжком сне, и в яви душной

Твоим страданьям – господин,

Своим – всегда слуга послушный.

 

 

                 _______________________

                *поэма М. Лермонтова

 

 

Из женщин всех, что под луной

Бросали мне любезно вызов,

Одна лишь властна надо мной,

Смертельно ранив, – Мона Лиза*.

 

Пронзил меня на склоне дней

Луч взгляда теплотой нездешней;

И в мире нет других огней,

Тьма без неё, что нет кромешней.

 

Джоконда – ангел мой земной,

Пред нею я за всё в ответе...

Но если нет тебя со мной,

Нет и её на этом свете.

 

___________________________________

*«Мона Лиза», «Джоконда» или «Портрет госпожи Лизы дель Джокондо» – самая известная картина Леонардо да Винчи и, возможно, самая известная картина в мире.

 

 

Не тучи плывут – катафалки –

Тоскою болезненных снов...

И только глаза среди жалких,

Ненужных улыбок и слов.

 

А сердце беспомощно тонет

В волнах беспощадных улик...

И только глаза на перроне,

Как душу пронзающий крик.

 

И гасит огонь поцелуев

Безумно несдержанный стыд...

И только глаза не торгуют

Кострами разлук и обид.

 

Вскипая тревогой слепою,

Боль чёрная входит в экстаз...

Уходит безжалостный поезд,

Глаза отрывая от глаз.

 

И мчит безрассудный, не зная,

К чему, от чего он спешит...

А память любовью пронзает

Глаза обомлевшей души.

 

 

 

Всегда её голос я слышал.

Весь мир без неё был мне мал.

Унижен, но так же возвышен,

Я долго пред нею стоял.

 

Мой взгляд восхищенный и грубый

Лился́ воспаленной рекой...

Улыбкой увитые губы

Дарили тепло и покой.

 

Пронзая добром неизбежным,

Лишая рассудка и сил,

Глаза излучали всю нежность,

Которую мир накопил.

 

Вдруг прошлое стало ошибкой –

И даже минуты в раю...

А руки светились улыбкой

И гладили душу мою.

 

 

 

Я падаю,

падаю,

падаю в бездну...

Стоит надо мной

РОК –

тяжёлый,

железный.

Стоит надо мной

МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ РОК –

исток

и исход,

и дурман,

и порок.

И счастье безумца,

и грубый обман.

Меня он терзает,

как дикий шаман.

И мозг мой пронзая

бессмысленным криком,

он сердце моё

поднимает на пиках,

его ослепляет

туманом и мраком

и наземь швыряет

голодным собакам.

Иглу равнодушья

вонзает мне в вену, –

и рот мой пускает

железную пену.

Изломаны руки

и хрустнул хребет...

А толпы вопят:

“Heavymetal¹!

Heavymetal!”

Зачем ему радость моя

или боль? –

Я должен горланить со всеми

“Jawohl²”.

А кто-то

как будто

страдает во мне.

Но мчит меня РОК

на железной волне.

И жгут меня звуки,

как тысячи жал.

Судьба надо мной

занесла свой кинжал.

И будет ли завтра?..

Сегодня,

сегодня

я падаю,

падаю –

ждут в преисподней.

И мнима свобода.

Я падаю в вой...

А чувства уводит

железный конвой.

Средь визга людского

и лязга металла

меня

на железной волне

укачало.

А толпы играют

бездушную роль –

в ней только

ничтожное слово:

“jawohl”.

И стонут в блаженстве

мильоны скитальцев,

почуяв на горле

железные пальцы.

А он их сжимает –

в нём жалости нет.

Но глотки хрипят:

“Hhheavymmetal...

Hhheavymmetal!”

И будет ли завтра?..

Сегодня,

сегодня

я падаю,

падаю –

ждут в преисподней.

Я падаю,

падаю,

падаю в бездну...

Стоит надо мной

РОК –

тяжёлый,

железный.

Стоит надо мной

МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ РОК –

исток

и исход,

и дурман,

и порок...

 

 

___________________________________

¹в переводе с англ.— «тяжёлый металл» — жанр рок-музыки.

²в переводе с нем. — да, есть, конечно, слушаюсь, так точно.

 

 

В душе воздвигают волшебные храмы

Закатов немыслимых влажные гаммы.

И там я живу – в этом мире мечтаний,

Далёко от будней, их мелких страданий,

Вдыхая взволнованный запах мелодий,

Всему улыбаясь, безмерно свободен.