9102.11.81

 

−••• • −−•• −•• −• •−

 −•− •−• •− ••• −−− − •−

 −−− −•• •• −•   −•• • −• −••−

 − •−• •− •−− −− •−[1]

 

•−−• −−− •−• − •−• • −

 −−−• • •−•• −−− •−− • −•− •−

 −− −−− •−•• −−− −•• −−− ••• − −••−

 •−− • −−−• −• •−[2]

 

Iмонолог.

- Девушки, я даже вас не знаю.

 

IIмонолог.

- Добрый вечер. Я здесь с другом. Вы странные. Оставьте меня.

 

IIIмонолог.

- Вы испортили своим присутствием такую прекрасную ночь.

 

IVмонолог.

- Выпьем за любовь.

 

Vмонолог.

- Какие красивые девушки. Вы мне тоже нравитесь. Не льстите мне.

 

VIмонолог.

- Вы знаете Антониса ван Дейка? А Рубенса? А Альфонса Муху?.. Зато вы красивые.

 

VIIмонолог.

- Не похоже на кисель. Налейте ещё.

 

VIIIмонолог.

- Уже полночь. Никто не уходит. Не слышу собственные мысли из-за музыки.

 

IXмонолог.

- Я никогда не женюсь.

 

Xмонолог.

- Летняя ночь. Свежий ветер. Нежный женский голос шепчет мне бессмысленные слова. Что я здесь делаю? Что я забыл? Как я здесь оказался? Я ничего не понимаю. Кто со мной рядом? Что это за женщина? Что происходит?

 

XIмонолог.

- Где мой друг? Почему вы молчите?

 

XIIмонолог.

- Не могу сосредоточиться. Всё так мутно. Ничего не вижу. Такое ощущение, будто я под водой. Отвратительная музыка.

 

XIIIмонолог.

- Никогда не был на вечеринках. Странно быть здесь с вами. Вы так красивы, но о чём нам говорить? Так непривычно.

 

XIVмонолог.

- Не могу сказать, что вы меня очаровали.

 

XVмонолог.

- Будто говорю сам с собой. Толпа и одиночество.

 

XVIмонолог.

- Отстаньте. С вами всё хорошо? Может, вам помочь?

 

XVIIмонолог.

- Такая глупая ситуация. Можно я уйду? Почему вы не отпускаете меня? Что вы делаете?

 

XVIIIмонолог.

- Не видно звёзд. Мрачно и шумно. Неуютно. Жутко. Невыносимо. Может, ещё выпьем?

 

XIXмонолог.

- Ужасно находиться в этом притоне. Алкоголики и наркоманы. Стыдно рядом с вами. Можно я уйду? Меня всё равно никто не заметит.

 

XXмонолог.

- Ночные жители. Шумы, непонятные звуки, разговоры, движения и смех. Во сне или наяву?

 

XXIмонолог.

- Слишком много коктейлей. Неразбериха. Помогите.

 

XXIIмонолог.

- Слишком много людей. И все заносчивы. Какое-то шуршание. Недопонимание.

 

XXIIIмонолог.

- Где все?

 

XXIVмонолог.

- Оставьте меня. Я пойду.

 

XXVмонолог.

- Три часа ночи? Так быстро?

 

XXVIмонолог.

- Замолчите! Отпустите меня! Мне приятно, но… Нет! Нет! Дурочки. Что? Кто ты? Отстань! Я вас ненавижу! Почему это только в моей голове?

 

XXVIIмонолог.

- Мне не ясны ваши побуждения. Вы не понимаете меня. Я не понимаю вас. Лучше разойдёмся.

 

XXVIIIмонолог.

- Что было в бокале? Кто рядом со мной? Представьтесь.

 

XXIXмонолог.

- Агрессивные кошки. Темнота. Засыпаю сквозь боль.

 

XXXмонолог.

- Тишина. Красные губы. Поцелуи. Глупые сны. Психологическая травма. Наркотический сон.

 

Висящий на стене живописный портрет

Невинного, честного человека.

Молодости ослепительный свет

И вечности мрачная веха.

 

Бездна пустых рассуждений.

Распутниц искусственная красота.

Один день мимолётных забвений.

Ужасная травма и их нагота.

 

18.11.2019

Действующие лица

Михаил Викторович Берёзов, 36 лет, режиссёр, сценарист; коренастый мужчина с усами и эспаньолкой.

Анна Резницкая, 21 год, молодая актриса, сирота; русоволосая стройна девушка.

Наталья Константиновна Цветкова, 27 лет, актриса, жена Игоря; статная блондинка.

Игорь Лаврентьевич Цветков, 29 лет, актёр, муж Натальи; худощавого телосложения, с тёмными волосами и карими глазами.

Андрей Николаевич Жаров, 43 года, актёр; полный, лысый, с густой рыжеватой бородой.

Олег Сергеевич Поленков, 25 лет, актёр; галантный, худой и бледный парень с прозрачными, голубыми глазами; шатен.

Евдокия Алексеевна Крестова, 31 год, опытная актриса; грубоватая, рыжеволосая женщина.

Анатолий Иванович Тихий, 33 года, актёр, муж Людмилы; светловолосый, с круглыми зелёными глазами.

Людмила Валерьевна Тихая, 28 лет, актриса, жена Анатолия; худая, с кудрявыми чёрными волосами, серыми глазами.

Оператор.

Девушка.

Официант.

Женщина.

Жена Михаила.

Тамара.

Незнакомец 1.

Незнакомец 2.

Зрители.

 

Место действия– киностудия «Modern Ophelia Film».

 

АКТ I

 

Сцена первая

Январь 1908 года. Гриффитбург[1]. Пятничный вечер. Киностудия «ModernOpheliaFilm». Небольшое мрачное помещение со сценой и интерьером в стиле модерн, освещаемое готической люстрой и парой торшеров. Все актёры разбились на группки и шумно общаются в ожидании режиссёра. Оператор протирает объектив камеры.

Входит Михаил со стопкой документов, останавливается на середине комнаты.

Михаил (всем; громко).Тишина!

Актёры оборачиваются, замолкают.

Михаил (тише, прогуливаясь по комнате взад и вперёд, перебирая стопку документов).Аня (показывает на Анну) будет играть графиню Маргариту, Олег (показывает на него) – графа Александра, Евдокия (смотрит и перебирает бумаги) – бабушку.

Пауза. Актёры напряглись.

Михаил. Так-с. Толя будет играть Степана, а Люда – модистку Софью. Наташа, (поворачиваясь к Наталье и раздавая тексты) будешь Верой, а ты, Игорь – Разумовским. Андрей, ты – дедушка. На этом, пожалуй, всё. Разбирайте.

Михаил раздаёт актёрам тексты. Все, кроме режиссёра, оператора и Анны расходятся.

Михаил (спрятав руки в карманах брюк; оператору).Юра, кончай. Объектив и так чистый. Иди, отдохни.

Оператор послушно встаёт и направляется к двери.

Михаил (Анне).Рада главной роли?!

Анна (скромно).Если честно, боюсь, что не справлюсь.

Михаил.Не бойся. Я верю, что ты справишься.

Анна. Спасибо.

Оператор уходит, хлопнув дверью.

Михаил (подходя к Анне).Ну что, дорогая, куда пойдём?

Анна (обнимая Михаила).С тобой, Миша, хоть куда!

Михаил (смеясь и приобнимая Анну).Тогда я снова выбираю. Идём в «Афродиту»[2]?

Анна (ласково).Конечно, любимый.

Парочка уходит. Свет выключается.

Занавес

 

Сцена вторая

Через несколько минут. У входа в киностудию. Евдокия стоит, опираясь спиной о стену, и курит. Игорь и Наталья, смеясь, выходят из здания.

Наталья (останавливаясь на пороге).Ой, ты не представляешь, как я волновалась!

Игорь.Да ты вся дрожала!

Наталья (смеётся).Что, правда?!

Игорь.Да! Но ничего. Зря нервничала. В следующем фильме, может, и главную роль получишь.

Наталья (легонько толкая Игоря и смеясь).Брось!

Игорь (смеясь).Да ты хорошо играешь!

Наталья. Думаешь, мы должны были уйти из театра?

Игорь (отводя взор).Не знаю. (спустя паузу) Но тебе же здесь больше нравится?

Наталья (с огоньком в глазах).Да. В театре меня не любила эта… Марина.

Игорь. Ой, Наташ, не начинай! Главное – мы сейчас здесь, вместе, и у нас всё хорошо.

Наталья.Ты прав, милый. Никогда не вернусь в театр!

Евдокия (под нос).Театр – цирк, в котором все животные одомашнены.

Наталья.Что ты там бормочешь?

Евдокия молча переводит взгляд в сторону.

Наталья (шёпотом; Игорю).Странная она.

Игорь.Не обращай внимания, Наташ.

Пауза.

Наталья (восторженно).Игорь, а тебе нравится моя новая шубка?!

Игорь (улыбаясь и целуя жену).Конечно. Ты и в старой, и в новой прекрасна.

Наталья (радуясь, как ребёнок).А шапочка? Шапочка тебе нравится?

Игорь.Да, Наташ.

Наталья.А муфточка?

Игорь (смеясь).Дорогая, хватит меня пытать. Давай лучше сходим в Оперу? Продемонстрируешь всем свою шубку.

Наталья (радостно).Давай!

Резкий свистящий поток ветра с хлопьями снега. Пауза.

Наталья.Любимый, пойдём скорее домой. Я замёрзла.

Игорь кладёт руку на плечо Наталье.

Игорь (смеясь).Как скажешь, милая.

Пара уходит.

Евдокия (под нос).Счастливым дуракам только повод для радости дай.

Занавес

 

Сцена третья

Тот же вечер. Спустя час. На улице – буря. Анатолий и Людмила в своей квартире. Людмила медленно снимает платье в спальне лицом к окну. Её загораживает ширма, сквозь которую видна тень. Анатолий подходит к жене из коридора, попивая из фляжки коньяк.

Анатолий.Красивая фигурка.

Людмила.Толя!

Анатолий (подходит ближе, смотря на жену поверх ширмы; ставит фляжку на столик).Ого!

Людмила (оборачиваясь, поднимая голову).Толя, хватит! Я смущаюсь!

Анатолий отодвигает ширму. Людмила в белье, прикрывая причинные места, начинает кричать. Анатолий закрывает жене рот и валит на пол. Людмила выбивается, ёрзая и ударяя мужа по спине.

Людмила (тихо ноя).Толя… нет. Толя…

Анатолий (разъярённо, вставая над женщиной).Дура! Я не имею права спать со своей женой?! (ударяет Людмилу ногой в бок)

Раздаётся сдавленный крик. Людмила плачет сквозь слёзы. Анатолий уходит.

Занавес

 

Сцена четвёртая

Ночь. Идёт мокрый снег. Андрей гуляет по улицам, освещаемым множеством фонарей. Заходит в двухэтажное здание с вывеской «Розамунда[3]». В баре толпа смеющихся мужчин и женщин. Андрей выпивает и оглядывает помещение. Со второго этажа спускается Олег и проходит мимо Андрея.

Андрей (прикрикивая).Олег!

Олег (оборачиваясь).Андрей?

Андрей.Иди сюда!

Олег подходит к Андрею и садится рядом.

Андрей.Как ты здесь оказался?

Олег (отводя взгляд).С девушками решил пообщаться.

Андрей (весело).Ха! Ну, это дело доброе!

Подходит девушка в роскошном платье с перьями на воротнике и шляпке.

Девушка (с наигранной обидой).Олеженька, куда ты делся? Я тебя искала-искала. А ты…

Олег (резко).Кларисса, молчи! Уйди и не мешай нам.

Девушка (хитро улыбается).Всегда ты так. (уходит)

Андрей.Я вижу, ты постоянный клиент.

Олег (опуская голову).Случается.

Мужчины выпивают. Андрей невзначай касается бедра Олега. Олег бросает недоверчивый взор на коллегу.

Олег (попивая из бокала абсент).А тебе барышни не по нраву, я смотрю.

Андрей (изображая удивление).С чего ты взял?!

Олег (хмыкнув).Да так. Ни с чего.

Андрей (демонстративно выпив бокал до дна и с силой ставя его на стол).Ну, пойду я. До понедельника!

Олег (удручённо).До понедельника.

Андрей уходит. Олег, сгорбившись, сидит за столом и продолжает пить. Толпа мужчин и женщин продолжает гулять и смеяться.

Занавес

 

Сцена пятая

Утро понедельника. Киностудия «Modern Ophelia Film». Все актёры, кроме Анны, на месте. Режиссёр напряжённо топает ногой. Оператор протирает объектив камеры.

Входит запыхавшаяся Анна.

Анна (смущённо).Извините.

Все оборачиваются и смотрят на вошедшую. Анна торопливо подбегает к Евдокии, которая неодобрительно глядит на неё.

Михаил (гневно).«Извините»?! Ты опоздала! Это категорически запрещено! О! (наклоняет голову и прикасается ладонью ко лбу, будто у него болит голова) Ладно! (хлопает в ладоши) Так, все – на сцену! Снимаем!

Актёры отходят к задней части помещения. Посередине становятся Анна и Олег.

Анна.Здравствуйте, граф!

Олег. О, здравствуйте, графиня!

Михаил.Стоп! (поворачиваясь к оператору) Юра, хватит уже натирать этот чёртов объектив! Снимай!

Оператор (кланяясь).Простите-простите.

Оператор наводит изображение, включает камеру.

Оператор. Готово.

Михаил (актёрам).Заново!

Анна. Здравствуйте, граф!

Олег. О, здравствуйте, графиня!

Анна.Граф, что вы вчера делали у модистки?

Олег.Покупал шляпку для бабушки.

Неуклюже выходит Евдокия.

Евдокия.Сашенька, ты меня звал?

Олег.Ой, бабушка! (подбегает к Евдокии, берёт её под руку и помогает идти)

Евдокия (обращая седую голову к Олегу). Ты про какую-то шляпочку говорил?

Анна (уперев руки в бока).Граф! Вы меня обманываете?

Олег (оправдываясь).Нет-нет, вы что?! Графиня…

Евдокия.Совсем как твой дед.

Выходит Андрей с тростью.

Андрей.Дед, дед! Всегда ты меня недобрым словом поминаешь!

Евдокия.Явился!

Начинается перепалка между «бабушкой» и «дедушкой».

Анна (подходя к Олегу).Так что ты делал у модистки?

Олег (уклончиво).Знаешь… я боялся тебе сказать, но…

Врывается Анатолий.

Анатолий.Госпожа графиня! Госпожа графиня! Приехал господин в цилиндре. Ожидает вас на первом этаже.

Анна (злостно смотря на Олега, потом – на Анатолия; сквозь зубы).Сейчас подойду. (уходит влево, спускаясь со ступени сцены, останавливается)

Михаил.Стоп! Стоп! Молодцы!

Все аплодируют. Актёры уходят на обед. Режиссёр подходит к оператору.

Занавес

 

Сцена шестая

Обед. Актёры распределились за двумя большими столами в соседней комнате. Людмила, Евдокия, Наталья и Анна – за одним столом; Анатолий, Олег, Игорь и Андрей – за другим. Общаются, едят.

За первым столом.

Людмила (язвительно).Евдокия, а почему у тебя никого нет?

Евдокия (раздражённо).Тебе какое дело?

Людмила. Да так. Интересно.

Евдокия. Лучше быть одной, чем с кем попало.

Людмила.Твоё дело. Я вот боюсь остаться одна. Кто же в старости поможет?

Евдокия. А ты уверена, что до старости доживёшь? А раз доживёшь, будешь ты кому нужна?

Людмила (задумчиво).Ну…

Евдокия. По тебе видно, что боишься одна остаться. (указывает на синяк на руке Людмилы)

Людмила (выражая непонимание).А что?

Евдокия. Это ты мне скажи. И дурочку не строй. Очевидно, что Толя тебя побивает.

Пауза. Людмила продолжает есть. Евдокия пытает актрису взглядом.

Людмила (будто ничего не было). Почему ты всё время куришь?

Евдокия (ухмыляясь).Глянь, что за окном. Не только курить захочется.

Людмила.Это не ответ.

Евдокия. Этого вполне достаточно.

Наталья. Нет, правда, Евдокия, почему ты не хочешь найти мужчину?

Евдокия. Мне и с детьми не скучно.

Наталья и Людмила. У тебя есть дети?!

Евдокия (неловко).Да.

Наталья. А сколько?

Евдокия. Трое. Два мальчика – Тима и Серёжа. И девочка. Катя.

Людмила (ехидно).А есть у них отец?

Евдокия.Был да всплыл. Пил он, скотина. Я его выгнала.

Наталья. Какой кошмар!

Евдокия уходит.

Людмила. Что это она?

Наталья. Странная она. Я всегда говорила.

Анна (вскакивая).Бессовестные! (уходит за Евдокией)

За вторым столом.

Анатолий. Молодец, Олег. Хорошо играл.

Олег. Благодарю.

Андрей. Да, Олег. Ты сейчас намного лучше играешь.

Олег подозрительно смотрит на Андрея.

Олег. Спасибо.

Игорь (улыбаясь). Кстати, Олег, а что за барышня, с которой ты вчера вечером гулял? Девушка твоя?

Олег вздрогнул и напрягся.

Олег.Нет. Так, знакомая.

Игорь (смеясь).Знакомая, с которой целуешься? Хорошая знакомая.

Анатолий и Игорь смеются искренне, Андрей – наигранно. Олег переводит взгляд с одного актёра на другого.

Олег. Что смешного?

Анатолий. Да ничего, Олег. Остепениться пора.

Игорь.Да, послушай умного человека. Я вот не жалею, что женился.

Андрей. Ты только месяц женат. Ещё пожалеешь.

Игорь (настойчиво).Не пожалею. Наталья не как все женщины.

Олег. Все молодожёны так говорят.

Игорь (злостно).Ты-то откуда знаешь?

Анатолий. Игорь, успокойся.

Олег. Да, Игорь, послушай умного человека.

Пауза. Мужчины едят.

Андрей. Олег, а у тебя вообще были серьёзные отношения?

Олег встрепенулся.

Анатолий (под нос).Господи, как баба спрашивает.

Олег. Нет. (продолжает есть)

Игорь (насмешливо).Ты либо очень любишь женщин, либо их ненавидишь.

Олег. Люблю, конечно.

Андрей кладёт руку под столом на бедро Олега. Олег снова подозрительно смотрит на Андрея.

Анатолий (ухмыляясь).Олег, что ты так поглядываешь на Андрея?.. Нет, я, конечно, всё понимаю, но…

Олег. Ничего.

Врывается режиссёр.

Михаил.Через десять минут жду вас на площадке!

Все резко оборачиваются. Режиссёр убегает. Спустя паузу, актёры продолжают есть.

Занавес

 

Сцена седьмая

Евдокия стоит у входа в студию и курит. Вбегает Анна.

Анна (взволновано).Не слушай их. Они – глупые курицы.

Евдокия (смотря в сторону).Да забей. Не называй их курицами. (покурив) Тебе-то что?

Анна (смущённо опустив голову).Мне стало обидно за тебя.

Евдокия (удивлённо).Обидно? Мы с тобой знакомы пару недель.

Анна. И что?

Евдокия. И то. Ты меня совсем не знаешь.

Анна (искренне). Это не значит, что я должна игнорировать, как на тебя нападают.

Евдокия (усмехаясь).Нападают? Обычные вопросы.

Пауза.

Евдокия. Ты барышня чувствительная, я смотрю.

Анна.Мне так и в приюте говорили.

Евдокия. Каком приюте.

Анна. Я сирота.

Евдокия (холодно).Сочувствую.

Евдокия бросает сигарету. Актрисы вместе заходят в студию.

Занавес

 

Сцена восьмая

После обеда. Актёры заходят в студию.

Михаил.Продолжаем!

На сцену становятся Анна и Игорь.

Игорь (целуя Анне руку). Добрый день, графиня!

Анна (отстранённо).Здравствуйте.

Игорь. Приступим к делу

Неожиданно вбегает Людмила.

Людмила. Здравствуйте, госпожа графиня!

Анна оглядывает Людмилу холодными глазами снизу в верх.

Игорь. О, а вот и Софья!

Анна(поджимая губы). Явилась, не запылилась.

Игорь. Я должен был передать вам шляпку от Софьи. Но она, наверное, сама вам передаст… раз так случилось, что…

Людмила. Да! Да! Дайте шляпку, господин Разумовский.

Игорь. Держите.

Людмила.Благодарю. (Анне) Вручаю вам, дорогая графиня.

Игорь (подмигивая). Это вам подарок.

Анна (растерянно). С-спасибо большое (неловко улыбаясь).

Софья кланяется в реверансе. Игорь, снимая цилиндр, склоняет голову. Оба уходят. Анна стоит одна с шляпой.

Входит Олег.

Олег. О, жёнушка, тебе передали!

Анна. Это мне?

Олег. Да. Тебе нравится?

Анна примеряет шляпку, смотрится в зеркало, висящее на стене позади героев.

Анна (поворачиваясь к Олегу).Очень! (прыгает на шею мужчине)

Михаил(аплодируя). Стоп! Стоп! Отлично! Снято!

Все аплодируют. Оператор достаёт плёнку. Режиссёр подходит к нему. Мужчины перешёптываются.

Михаил. Все свободны!

Актёры уходят вправо, оператор и режиссёр – влево.

Занавес

 

Сцена девятая

Вечер. Тишина. Михаил и Анна сидят на лавочке под тополем.

Анна. Миша, ты правда меня любишь?

Михаил (кладя руку на плечи Анны).Конечно, дорогая.

Анна.Почему тогда ты на мне не женишься?

Михаил (вздыхая и убирая руку).Милая, не начинай.

Анна (бодрее).Ну серьёзно. Почему?

Михаил. Ты же знаешь, что я женат.

Анна. Но ты же не любишь её?

Михаил. Да, но…

Анна.Но что?

Пауза.

Михаил. Но ты же понимаешь, какой будет скандал?

Анна. Ты не готов пойти на это ради меня? Ради нашей любви?

Михаил (снова вздыхая и обнимая Анну).Дорогая, тебе нравится гулять? Играть на главных ролях?

Анна. Если честно, да… Но как это относится к…

Михаил (резко перебивая). Ну вот. А ты представь, что я на тебе женюсь... Для начала, конечно, придётся развестись с женой. И кто будет финансировать фильмы? У тебя денег нет. У меня тоже. Все будут за спиной у нас шептаться, осуждать. Уважение ко мне, к тебе, к студии пропадёт... А так всё спокойно.

Анна. Да, ты, наверное, прав.

Михаил. Ты ж моя умница.

Пара целуется.

Занавес

 

Сцена десятая

Вечер. Игорь и Наталья сидят в ресторане, где есть ещё несколько пар. Играет классическая музыка.

Игорь (поднимая бокал).Предлагаю выпить за нас!

Наталья (также поднимая бокал).А я предлагаю выпить за любовь.

Игорь. Хорошо. Как скажешь, дорогая.

Чокаются. Подходит официант.

Официант. Чего желаете?

Игорь. Что будешь, милая?

Наталья. Нам, пожалуйста, французские трюфели.

Официант. Хорошо.

Официант, забрав меню, удалился.

Наталья. Потанцуем?

Игорь (улыбаясь). Как раз хотел тебе предложить.

Супруги встают и начинают танцевать.

Официант подходит к столику и ставит на него поднос с трюфелями.

Наталья. О, а вот и трюфели!

Супруги садятся за столик. Наталья жадно уплетает трюфели. Игорь ласково смотрит на жену.

Наталья. Милый, а ты почему не ешь?

Игорь. Я лучше на тебя полюбуюсь.

Наталья (останавливаясь).Тебе не нравятся трюфели?

Игорь (вздыхая).Ну, если честно, да.

Пауза.

Наталья. Давай выпьем.

Игорь. За нас?

Наталья.Да, за нас.

Чокаются.

Занавес

 

Сцена одиннадцатая

Следующие утро. Людмила лежит в кровати и плачет. Анатолий сидит на краю, сцепив руки в замок.

Анатолий (кричит).Да заткнись ты!

Людмила начинает плакать ещё громче. Анатолий подходит к Людмиле и бьёт её по животу.

Людмила (истерически).А!.. А! Оставь меня!.. Идиот!

Анатолий (рыча).Как ты меня назвала?

Людмила (громче; вставая на кровати). Идиот!

Анатолий даёт Людмиле пощёчину. Людмила падает на кровать.

Анатолий (сквозь зубы).Неблагодарная тварь.

Анатолий уходит. Людмила подскакивает и подбегает к уходящему Анатолию. Толкает его в спину, смеётся и убегает к кровати. Анатолий оборачивается.

Анатолий. Как я тебя ненавижу.

Людмила. А я тебя обожаю!

Анатолий (смеясь и подходя к жене).Дура!

Анатолий делает несколько ударов в живот Людмилы и отталкивает её. Людмила ударятся головой о стену и медленно падает на пол. Тем временем, Анатолий широким шагом удаляется.

Занавес

 

Сцена двенадцатая

Тёмное помещение. Оператор и режиссёр сидят за столом с отрывками плёнки и склеивают их. Рядом со столом стоит горящий торшер.

Оператор.А это куда?

Михаил (задумчиво).Отложи пока. Может, не будем вставлять.

Оператор. Ладно. (откладывает отрывок)

Пауза. Мужчины перекладывают кадры.

Михаил (взбудоражено). Стой-стой-стой.

Оператор замирает.

Михаил.Дай мне.

Оператор отдаёт режиссёру кусок плёнки. Михаил откладывает его на край стола.

Оператор. Подайте мне последние титры.

Михаил. Держи.

Пауза. Оператор клеит последний кадр.

Оператор (опуская руки под стол). Ну, вроде, всё.

Михаил (улыбаясь).Да. Думаю, всё.

Занавес

 

 

АКТ II

 

Сцена первая

В маленькой чёрной коморке сидят зрители[4] и смотрят вперёд, ожидая начала показа и перешёптываясь. Посередине, на подмостке, стоят оператор и режиссёр с проектором.

Михаил (громко).Тихо! Дамы и господа, сеанс начат!

Зрители замолкают. Оператор включает проектор и начинает его крутить. Слышится классическая музыка. Становится темно. Виден только светлый круг проектора.

Зрители (женский голос).О!

Зрители (мужской голос).Акулина, спокойно. Ничего не произошло.

Зрители (тот же женский голос).Петя, у меня сердце заболело… О! (падает в обморок)

Зрители (тот же мужской голос).Акулина!

Зрители. Тш-ш-ш.

Зрители (тот же мужской голос).Извините.

Прошла первая половина фильма. Зрители сидят ровно, словно статуи.

Зрители (девичий голос).Мама! Мама! А куда она пошла?

Зрители (низкий женский голос).Тш-ш-ш! Тихо!

Середина фильма.

Зрители (тихий молодой мужской голос).Слушай, Лиза, а я помню глаза этой девушки.

Зрители (тихий молодой женский голос).Да, у неё печальный взгляд.

Зрители (тот же тихий молодой мужской голос).Только её печальный взгляд и запоминается…

Вторая половина фильма подходит к концу.

Зрители (пожилой женский голос).Ха-ха-ха! Ваня, а помнишь, мы с тобой…

Зрители (пожилой мужской голос).Да, Катерина, у нас также было.

Зрители (другой пожилой женский голос).Я тоже это помню!

Зрители. Тш-ш-ш-ш.

Короткометражка кончается. Оператор отключает проектор.

Зрители аплодируют.

Михаил (громко).Дамы и господа, сеанс окончен!

Вскакивает полная женщина.

Женщина. Браво! Браво!

Зрители (низкий мужской голос).Маша, сядь!

Женщина садится.

Зрители (пожилой мужской голос).Вот оно, величие прогресса!

Зрители (писклявый женский голос).Замечательно! Замечательно!

Зрители (девичий голос).Мама! Мама! Я ничего не поняла.

Зрители (низкий женский голос).Тихо, Галя! Вырастешь – поймёшь. Идём.

Зрители постепенно расходятся.

Михаил. Юра, это успех.

Оператор. Да, Михаил. Вы молодец, но мне кажется, что актёры должны быть более экспрессивны.

Михаил (задумчиво). Да, наверное, ты прав.

Оператор. Вы сами, наверное, видели, что на плёнке их движения не так хорошо видны.

Михаил.Да…

Оператор. И лучше будет красить их ярче, чтобы лица были выразительнее.

Михаил. Я тебя понял.

Михаил удаляется широким шагом. Оператор с проектором медленно уходит в обратную сторону.

Занавес

 

Сцена вторая

Раннее утро. Щебечут птицы. Анна стоит на улице. Сзади к ней подбегает Михаил с букетом цветов.

Михаил. Привет!

Анна вздрагивает.

Анна. Напугал!

Михаил протягивает Анне букет.

Михаил. Это тебе, милая.

Анна. О, спасибо. (нюхает цветы) Какие чудесные!

Михаил приобнимает Анну.

Михаил (улыбаясь). Любовь моя, хочешь прогуляться в Чернышевский[5] парк?

Анна. Хочу!

Михаил. А потом, в обед, в честь премьеры «Сомнения»[6], пойдём в кафе.

Анна. Отличная идея, дорогой.

Анна кладёт голову на плечо Михаила. Пара уходит.

Занавес

 

Сцена третья

Полдень. Олег стоит на мосту и смотрит на реку. Проезжает экипаж. Из экипажа выходит Андрей. Андрей подбегает к Олегу. Экипаж уезжает.

Андрей (радостно).Добрый день, Олег! Какая встреча!

Олег (не отрывая взора от воды; меланхолично). Здравствуй.

Андрей. Что случилось? Почему грустишь?

Олег (холодно).Ничего.

Андрей. Как это «ничего»? Я же вижу…

Олег (перебивая).Андрей, оставь меня.

Андрей молча стоит и смотрит на Олега.

Андрей. Олег, чем я могу помочь?

Олег (усмехаясь).Чем помочь? Просто уйди и дай мне побыть одному.

Андрей медленно и нехотя уходит. Олег остаётся у моста.

Занавес

 

Сцена четвёртая

Пять часов вечера. Парк. Обширная поляна. Много пушистых деревьев. Слышится смех мужчины и женщины. Из-за дерева выбегает Наталья, за ней – Игорь. Наталья падает в центр поляны, в траву. Игорь садится рядом с ней. Наталья лежит на спине.

Наталья. Поцелуй меня.

Игорь целует жену и ложиться рядом. Оба смеются.

Наталья. Милый, ты рад?

Игорь. Очень.

Наталья целует мужа.

Наталья. Я тебя очень люблю.

Игорь. Я тебя тоже.

Наталья потягивается и любуется на окружение.

Наталья.О, как здесь хорошо! Давай никуда не пойдём.

Игорь. Давай.

Наталья резко садиться.

Наталья. Правда?!

Игорь (смеясь).Ну… Милая…

Наталья смеётся.

Наталья.Да, я милая, я поняла.

Игорь замолкает. Смущается.

Наталья. Не бери в голову… Кстати, ты видел Михаила?

Игорь. Да, а что?

Наталья.Ты говорил с ним про премьеру?

Игорь. Да.

Наталья. И как?! Зрителям понравилось?

Игорь. Да.

Наталья (хлопает в ладоши).Ура! Ура! (обнимает мужа)

Игорь.Ну… может, пойдём домой?

Наталья. Да! Да, давай. Я уже устала. (встаёт)

Наталья убегает вприпрыжку. Игорь, сутулясь, спокойно уходит вслед за супругой.

Занавес

 

Сцена пятая

Уютная квартира. В кресле сидит женщина. Входит Михаил.

Жена. Ты где пропадаешь?

Михаил (остановившись и кратковременно онемев).Тебе какое дело?

Жена (вскакивая и крича).Как это «какое дело»?! Я – твоя жена! (тыкая в грудь)

Михаил. И что? Мне нельзя на улицу выходить? Только на поводке?

Жена. Миша, я тебя серьёзно спрашиваю! Придурок! Я же волнуюсь.

Михаил (спокойнее).Я был на работе.

Жена. В выходной день?

Михаил (настойчиво).У меня много работы!

Жена.Ну-ну, мне тут Валя сказала…

Михаил. Ах Валя сказала! Снова твоя Валя!

Жена. Да! Валя! Она говорила, что видела с какой-то молодой девицей! Что ты, скотина, на это скажешь?

Михаил (безэмоционально).Возможно, она видела меня с актрисой.

Жена. Идиот! С актрисами, значит, гуляешь!

Михаил (громче).Она играет в моей студии!

Жена. Ну да - ну да. Ври дальше. Изменяешь мне, да? А? Скажи!

Михаил даёт жене пощёчину. Жена хватается за щёку и резко падает в кресло. Михаил уходит (в кабинет).

Занавес

 

Сцена шестая

Анатолий и Людмила сидят на кухне в своей квартире. Пьют водку и едят торт.

Людмила (поднимая стопку).Выпьем за… любовь!

Анатолий (также поднимая стопку).Ну давай. За любовь.

Чокаются. Выпивают.

Людмила. А мне Миша сказал, что зрителям мои глаза запомнились.

Анатолий.Да, только твои усыпанные слёзами глаза и запоминались публике. Так всегда было.

Людмила (смеясь).Ха, давай и за это выпьем!

Анатолий. Ну давай.

Чокаются. Выпивают.

Анатолий. Что ещё тебе Миша сказал?

Людмила. Что фильм имел успех. И оператор предложил красить нас ярче – и мужчин тоже. И ещё мы должны жестикулировать сильнее. Так он сказал.

Анатолий (недовольно). Чего?! Краситься? Же-сти-ку-ли-ро-вать?

Людмила.Дорогой, успокойся. Миша сказал, что так мы будем лучше и понятнее смотреться на плёнке.

Анатолий (ревя).Да какое мне, блять, дело, Люд? Ты сама себя слышишь? Я с детства в театре! И никогда такого не было! Ты издеваешься?!

Людмила (испуганно).Я-то что? Причём здесь я?

Пауза. Анатолий молчит и бычиться.

Анатолий (после длительного молчания).Заткнись, короче.

Людмила. Хорошо. Может, мне ещё уйти?

Анатолий (вскрикивая).Да! Проваливай!

Людмила (иронично).Как хотите, ваше величество. (делая реверанс и уходя)

Анатолий бросает ей вслед полупустую бутылку, после чего молча сидит, скрючившись и смотря в пол.

Занавес

 

Сцена седьмая

Оператор и режиссёр сидят в студии.

Оператор. Есть идеи?

Михаил. Пока нет.

Оператор.Совсем нет?

Михаил. Нет. Понятия не имею, о чём будет следующий фильм.

Оператор. Можно взять «Барышню-крестьянку» или «Войну и мир».

Михаил. Нет. Я «за» оригинальные короткометражки. Помимо нас есть ещё две кинокомпании, которые создают фильмы по произведениям классиков.

Оператор. Но если нет идей…

Михаил (прерывая). Юра, я придумаю.

Оператор. Нужно на что-то жить.

Михаил. Нам есть, на что. Ты же сам видел – премьера прошла успешно. В среду и субботу ещё по два сеанса. На следующей неделе – столько же. Всё прекрасно.

Оператор. До поры, до времени…

Михаил. О, Юра, какой же ты пессимист! Наслаждайся сегодняшним днём. Сейчас всё хорошо. Не думай о завтрашнем дне. (встаёт и надевает пальто) Так и с ума сойти можно.

Оператор (вздыхая). Ну, Михаил. (наблюдает за Михаилом) Это ваше право.

Михаил.Да, моё. (уходя) До завтра, Юра. (хлопает дверью)

Оператор. До завтра, Михаил.

Вскоре оператор уходит.

Занавес

 

 

АКТ III

 

Сцена первая

Месяц спустя. Киностудия «ModernOpheliaFilm». Анна, Наталья, Евдокия и Людмила наносят макияж, соответственно, Андрею, Игорю, Олегу и Анатолию. Анатолий недовольно бурчит.

Людмила. Толечка, ну это необходимо. Толя, не ругайся. Это всего лишь помада. Ничего страшного.

Евдокия отходит от Олега.

Евдокия. Ну вставай, паренёк. (наклонив голову) Какой красивый мальчик!

Людмила и Андрей оборачиваются.

Анна. Андрей, я же вас испачкаю! Не крутитесь.

Андрей. Извини.

Анатолий. Люда. Ты куда это смотришь?

Людмила (смотря на мужа).Никуда, дорогой.

Анатолий (тихо).Ага, на мальчиков заглядываешься.

Людмила. Нет, милый.

Анатолий. Вечером разберёмся.

Входит Михаил. Становится на середине комнаты с бумагами.

Михаил.На этот раз снимаем про эксперименты Пьера и Марии Кюри. Анна будет Марией, а Андрей – Пьером. С остальными решим по ходу.

Анатолий (возмущённо).Как это «по ходу»?!

Людмила (тихо).Толя, не вертись.

Михаил (подходя к Анатолию).То есть, когда будем снимать. Хорошо?

Анатолий (не унимаясь).Ну как? Как так можно? Миша, ты же режиссёр…

Михаил (перебивает).Да, я режиссёр, и я здесь решаю, что мы будем делать.

Анатолий замолкает.

Михаил уходит.

Занавес

 

Сцена вторая

Следующий день. Спальня в доме Михаила. Михаил и Анна под одеялом. Смеются и перешёптываются.

Неожиданно входит жена. Срывает одеяло. Михаил в трусах лежит на Анне. Анна в белье. Прикрывает грудь.

Жена (кричит).Засранец! (бросает одеяло в сторону) Я знала! Ненавижу тебя! (плачет)

Михаил. Дорогая…

Анна торопливо одевается.

Жена.Дорогая?! Какая я тебе «дорогая»?! Сволочь! Что мне теперь делать?! Проваливай из моего дома! (закрывает лицо руками)

Михаил приближается к жене.

Михаил (касаясь руки жены).Милая, одумайся. Если кто узнает…

Жена. Отстань от меня, развратник! Изменник! Прелюбодей! Одевайся и проваливай вместе со своей проституткой!

Анна убегает.

Михаил. Аня!

Жена. Ах, Аня! Именно так ты хотел назвать нашу дочь!

Михаил(жене). Дорогая, не горячись.

Жена. Не горячись?! Снова издеваешься! Уходи! Сил моих нет!

Михаил. Доро…

Жена (срывая голос).Иди! Иди! И «достоинство» своё прикрой!

Михаил уходит. Жена садится на постель и плачет.

Занавес

 

Сцена третья

Наталья и Игорь сидят друг напротив друга за столом в кофейне «Карлотта[7]».

Наталья (помешивая ложкой кофе).Слушай, дорогой.

Игорь давиться кофе.

Игорь.Да, дорогая?

Наталья. Мне страшно оставаться здесь.

Игорь. Можем снова пойти в парк.

Наталья. Я не про это.

ИгорьА про что?

Наталья (вздыхает).Ну... Здесь. В России.

Игорь (не понимая).Чего ты боишься?

Наталья. Посмотри вокруг: что происходит. Мне кажется, всё меняется.  И у меня плохое предчувствие.

Игорь (успокаивающим тоном, кладёт ладонь на ладонь жены). Не бойся. Ты со мной. Всё будет хорошо.

Наталья (протестуя, убирает руку).Нет. Ты не понимаешь. Мне тревожно.

Игорь (серьёзно, сводя руки в замок).И что ты мне предлагаешь?

Наталья. Давай уедем.

Игорь (резко).Уедем? А работа? Как же студия? Мы только поженились. Как только всё стало хорошо, ты решаешь всё это разрушить из-за каких-то твоих страхов?! Это эгоистично.

Наталья (раздражённо).Ты глуп! И… и, к тому же, слеп!

Игорь (скрестив руки на груди и отклонившись на стуле).Ага, ага. Да.

Наталья (спокойно).Прости. Но я серьёзно. (пауза) У нас же не было свадебного путешествия! Давай отправимся куда-нибудь.

Игорь (холодно).Куда?

Наталья. Я читала в журнале про такую страну… Она находится в Америке. Уругвай. Я хочу туда.

Игорь (недовольно вздыхая).Сумасшедшая.

Наталья (по-детски изображая обиду).Ну правда.

Игорь (смягчившись).Ладно.

Наталья (радостно).Ура!

Игорь.Допивай пока кофе, а я подумаю, как сказать об этом отцу.

Наталья.Лучше подумай, как сказать Мише.

Игорь. И это тоже.

Пауза. Наталья, счастливая, пьёт кофе.

Игорь (наблюдая за женой).Вот за это я тебя и люблю.

Наталья улыбается, ставит чашку.

Игорь. Всё?

Наталья (пожимая плечами).Да. (вставая и беря ридикюль) Пойдём.

Пара уходит.

Занавес

 

Сцена четвёртая

Вечер. Анатолий и Людмила на кухне в своей квартире. Людмила готовит ужин.

Анатолий.Люд, когда сготовишь?

Людмила. Скоро.

Анатолий (гневно).Ты говорила это полчаса назад!

Людмила (оправдываясь).Я думала, что приготовлю раньше.

Анатолий (вздыхая).Дура.

Людмила (оборачиваясь).Слушай, кончай меня унижать! Я не могу это терпеть! Придурок!

Анатолий встаёт и смотрит свысока на Людмилу.

Анатолий (кричит).Идиотка! Я здесь хозяин! Поэтому заткнись и готовь мне ужин!

Людмила (тоже кричит). Сам ты идиот, мразь! Оставь меня в покое!

Анатолий берёт Людмилу за руку. Людмила роняет тарелку. Тарелка падает и разбивается.

Анатолий.Видишь, что ты наделала!

Людмила.Я?!

Анатолий.Не я же. (пауза) Тупая корова! (уходит)

Людмила подходит со спины к Анатолию и толкает его. Анатолий оборачивается.

Анатолий. Сука, готовь еду.

Людмила. Не буду. У меня сил больше нет.

Анатолий толкает Людмилу, та толкает в ответ. Анатолий толкает сильнее, и Людмила ударяется об стул и падает (вместе со стулом). Анатолий наклоняется к жене. Людмила лежит, не шевелясь.

Анатолий (взволновано).Люда.

Людмила лежит.

Анатолий.Люда (начинает трясти Людмилу за плечи).

Людмила открывает глаза.

Анатолий (злобно).Тьфу ты! Думал – померла.

Людмила. А хотел бы, чтобы умерла?

Анатолий встаёт.

Анатолий. Дура ты!

Анатолий намеревается уйти. Людмила начинает истерически смеяться. Анатолий поворачивается, сжимает кулаки и подходит к жене. Берёт Людмилу за волосы и тянет.

Людмила (истошно).А!

Анатолий отпускает волосы Людмилы, ложиться на неё. Людмила отталкивает мужа, но мужчина настойчив. Людмила начинает кричать и брыкаться. Анатолий закрывает жене рот.

Занавес

 

Сцена пятая

Ночь. Олег сидит в баре и выпивает. Множество смеющихся мужчин и женщин. Заходит Андрей и садится рядом с Олегом. Олег не обращает внимания.

Андрей (радостно).Здравствуй.

Олег (поворачивая голову).Андрей?

Андрей. Да.

Олег.Привет (ставит голову в привычное положение и выпивает из бокала зелёную жидкость)

Пауза. Олег пьёт. Андрей смотрит на него.

Андрей. Как тебе вчерашние съёмки?

Олег. Нормально.

Пауза.

Андрей. Опять грустишь?

Олег (медленно).Да, а что?

Андрей.Больно смотреть на тебя.

Олег (удивлённо глядит на Андрея).Серьёзно? Тебе есть до меня дело?

Андрей (нехотя). Да.

Олег. Почему?

Андрей (неуверенно).Понимаешь… Ты мне как сын.

Олег (недоверчиво поднимая бровь).Правда?

Андрей. Да.

Олег. Не верю.

Андрей (с обидой).Можешь не верить.

Пауза. Олег выпивает.

Олег.У меня есть отец, и ему на меня плевать. Так что для меня необычно это слышать.

Андрей. Сожалею.

Олег. Не нужно. (пьёт) Пожалуйста, Андрей, оставь меня. Я хочу побыть один.

Андрей. Я могу помочь тебе. Только скажи.

Олег. Не можешь.

Андрей (вставая со стула).Олег, честно, вы мне очень симпатичны.

Олег (смотря на собеседника пустыми глазами).Приятно. (продолжает пить)

Андрей уходит. Олег остаётся.

Занавес

 

Сцена шестая

Окраина города. Кладбище. Ледяной ветер. Роса на траве. В округе – никого.

У невысокого памятника стоит Евдокия и, куря, смотрит на него, после чего бросает сигарету.

Евдокия (отрывисто шепчет). За что я тебя любила? И за что сейчас люблю? Ты всегда был плохим человеком… И даже в конце оставил после себя маленьких вредных детей, которых я вынуждена растить одна. Их лица напоминают мне о тебе… Любила ли я тебя? Странно задавать этот вопрос. Не любила – не приходила бы, не воспитывала бы детей… Разве любят за что-то? Любят просто так. Теперь я это точно знаю… Какой бы ты ни был скотиной, я всё равно любила тебя и прощала. Значит, мы друг друга стоим… Надеюсь, там тебе лучше, чем было здесь. (падает на колени и обнимает памятник; плачет) Дорогой, любимый, знал бы ты, как мне не хватает тебя! Как бы я хотела быть там, лишь с тобой. (гладит памятник) Моя любовь, почему ты оставил меня? Чем я это заслужила? В чём я провинилась? Ты мне этого больше никогда не скажешь. А я хотела бы вновь услышать твой грубый голос, такой тёплый сердцу родной голос… (встаёт и утирает слёзы) Знаю, ты бы сказал, что я должна быть сильнее. Ты часто говорил избитыми фразами. Но в этом что-то было… Как бы то ни было, покойся с миром, любовь моя.

Периодически оборачиваясь, уходит.

Занавес

 

Сцена седьмая

Через неделю. Киностудия «Modern Ophelia Film». Актёры готовятся к съёмкам: красятся, делают причёски. Евдокия, как всегда, курит. Анна стоит в стороне, смотрится в зеркало. Входит Михаил, ведя под руку красивую девушку.

Михаил (всем). Внимание!

Все оборачиваются.

Михаил. Представляю вашему вниманию нашу новую актрису – Тамару.

Все аплодируют.

Михаил. Ну, в общем, знакомьтесь, общайтесь. Через полчаса приду.

Михаил оставляет Тамару и уходит. Анна бежит за ним. У выхода Анна останавливает Михаила.

Анна (взволновано). Что это за Тамара?

Михаил (холодно). Новая актриса. Я же сказал.

Анна. Как ты с ней познакомился?

Михаил (уклончиво).Видел в театре (пауза). Слушай, у меня ещё есть дела. Позже увидимся (пытаясь уйти).

Анна (удерживая Михаила).Вечером?

Михаил. Н-нет. У меня не получится. Ладно. Скоро вернусь (уходит).

Анна, печальная, возвращается к остальным.

Занавес

 

Сцена восьмая

Спустя полчаса. Киностудия «Modern Ophelia Film». Тёмное помещение. Оператор старательно трёт объектив камеры. Врывается режиссёр. Встаёт на середину комнаты.

Михаил.Готовы?! Начинаем!

Анатолий (подбегает к режиссёру).Миша, ну ты посмотри! Что это?! Я же на чучело похож!

Михаил.Толя, не глупи. Увидишь – результат тебя обрадует.

Подходит Наталья.

Наталья. Миша, а как мы должны играть без слов? Я не совсем понимаю.

Михаил.Ты можешь говорить, только камера этого всё равно не запишет. Ты – второстепенный персонаж. Так что просто делай вид, что говоришь. И побольше жестикулируй.

Наталья (растерянно).Ну ладно. (уходит)

Подходит Анна.

Михаил (нервно).Ну что ещё?

Анна (тихо).Миша, объясни, что происходит. Я не понимаю.

Михаил (беря Анну за плечи).Милая, потом поговорим. Сейчас главное – работа.

Анна молча отходит.

Режиссёр видит, что большая часть актёров не готова и идёт к Тамаре.

Михаил. Ну что, Томочка, освоилась?

Тамара. Немного.

Михаил (улыбаясь).Отлично.

Режиссёр снова становится на середину комнаты.

Михаил (серьёзно).Ну! Начнём?!

Актёры встают на сцену. Режиссёр отходит к оператору.

Михаил.Юра, ты скоро дыру в нём протрёшь.

Оператор. Извините. (убирает тряпочку и наводит камеру)

Начинается съёмка очередной короткометражки.

Анна и Олег стоят у стола и перебирают колбочки, общаются.

Михаил. Больше жестикуляции! Больше!

Занавес

 

Сцена девятая

Тем же вечером. После съёмок. Режиссёр разговаривает с оператором. В комнате остаются ещё Анна, Евдокия, Наталья и Игорь. Евдокия курит. Наталья и Игорь что-то эмоционально обсуждают. К режиссёру и оператору подходит Анна.

Анна (скромно).Миша, мы должны поговорить.

Михаил. Не сейчас. (раздражаясь) Видишь, я занят.

Анна (начиная плакать).Миша, я хочу сказать, что ухожу. Я не хочу больше сниматься.

Михаил.Ладно, уходи.

Анна (удивлённо).Так просто?

Михаил.Да, а что? Я тебя не держу.

Анна, заплаканная, молча выбегает из комнаты.

Михаил. Что это с ней?

Наталья (приближаясь).Странная она.

Михаил. Вы что-то хотели? Может, тоже хотите уволиться?

Наталья. Да, в смысле, нет. Миша, мы с Игорем хотели бы отправиться в свадебное путешествие.

Михаил (скрещивая руки на груди).Когда?

Наталья. В ближайшие дни.

Михаил (иронично).Замечательно. (пауза) Куда поедите?

Наталья.Полетим. В Уругвай.

Михаил (возмущённо).Куда?!

Игорь. Это страна... в Америке.

Пауза.

Михаил. О, вы меня с ума сведёте! Ладно! Можете все валить отсюда!

Наталья (держа Михаила за руку).Миш, успокойся. Мы же вернёмся.

Михаил (резко вырывая руку).Всё! Оставьте меня. Езжайте. Удачного путешествия.

Наталья. Спасибо! (прыгает Игорю на шею)

Наталья и Игорь уходят. Следом за ними – Евдокия. Режиссёр и оператор продолжают разговор.

Оператор. Хорошо, можете пока жить у меня.

Михаил.Спасибо, Юра. В тебе я никогда не сомневался.

Мужчины пожимают друг другу руки. Расходятся в противоположные стороны.

Занавес

 

Сцена десятая

Середина марта. Выходной день. Тишина. На улице практически нет людей. Андрей прогуливается по тому же мосту, на котором несколько недель назад встретил Олега. У воды стоят двое детей; разговаривают. Андрей, заинтересовавшись, подходит к незнакомцам.

Андрей (вежливо).Добрый день, господа. Можно ли полюбопытствовать: о чём болтаете?

Мужчины замолкли.

Незнакомец 1.Добрый день. Любуйтесь (указывает на лежащий на берегу труп).

Незнакомец 2.Об этом и говорим.

Андрей (шёпотом).Какой ужас.

Незнакомец 1. Не то слово!

Незнакомец 2. Кошмар. Кошмар чистой воды.

Андрей склонился над трупом.

Незнакомец 1. Прибило его к берегу. Бедный парень.

Незнакомец 2. Совсем не жаль.

Незнакомец 1 (поворачиваясь к другу).Молчи, коль не жаль.

Незнакомец 2 (упёрто; встав в упрямую позу).Самоубийц не жалею.

Незнакомец 1. Откуда ты знаешь, что он – самоубийца? Вдруг – убийство?!

Незнакомец 2.Брось, Стёпа. Не первый раз труп к берегу прибивает. Ясное дело – самоубийца!

Незнакомец 1.Может, утонул? Несчастный случай?

Незнакомец 2.Кто ж в пиджаке да брюках купается?

Незнакомец 1 (задумавшись, посмотрел на Андрея; удивлённо). Батюшка, вы это чего?!

Андрей (плача).Знал я его. Олегом звали.

Незнакомец 1 (протяжно).О-о-о.

Незнакомец 2 (хлопая Андрея по плечу).Послушайте меня. Не плачьте. Не жалейте.

Андрей (плача сильнее).Не могу! Он мне дорог был!

Незнакомец 1. Володя, оставь.

Незнакомец 2 (первому).Да, ты прав.

Пауза. Андрей плачет. Остальные наблюдают за ним.

Незнакомец 1 (шёпотом).Что это он бормочет?

Незнакомец 2 (тоже шёпотом).Не знаю. Не могу расслышать.

Пауза.

Незнакомец 1 (на ухо второму).Пошли.

Второй незнакомец кивает. Мужчины уходят. Андрей продолжает сидеть рядом с трупом Олега, плакать и говорить с ним.

Занавес

 

Сцена одиннадцатая

Двадцать восьмое марта. Солнечный день. В десяти километрах от города. Скромная дача. Птицы весело чирикают. Анатолий и Людмила сидят в плетёных креслах на веранде. Пьют чай. Между ними – круглый плетёный столик.

Людмила (умиротворённо).Как же чудесно.

Анатолий (беря супругу за руку).Любовь к природе – то, что нас объединяет.

Людмила (ласково глядя на мужа).Да. (пауза) Только послушай, какая великолепная музыка!

Анатолий (прислушиваясь; усмехнувшись). Синицы!

Людмила. Очаровательные.

Анатолий (смотря на жену). Как ты.

Пауза.

Людмила.Давай не будем возвращаться в город?

Анатолий (вспылив).С ума сошла?! А как же работа?

Людмила. Тебе же вроде не нравится сниматься?

Анатолий (убирая руку с руки жены).С чего так решила?! Нравится. Иначе – ушёл бы давно.

Людмила (иронично).Понравилось разукрашенным ходить?

Анатолий (вскакивая).Дура! Я что, на бабу похож! (пауза; спокойнее) Приходится терпеть. (усаживаясь в кресле) Что-то есть в этом «синематографе».

Людмила. Согласна. Думаю, в будущем все будут смотреть фильмы. Это будет даже популярнее балета!

Анатолий (улыбаясь).Женщина, не смеши! Балет – это искусство! Театр – это искусство! Живопись – искусство! Музыка – искусство! Культура формировалась столетиями. А это «кино» - лишь развлечение для богатеньких.

Людмила. Но ты же не знаешь, что станет в будущем. Может, синематограф тоже станет искусством?

Анатолий (качая головой).Нет. Категорически невозможно.

Людмила (отклоняясь в кресле; про себя).Как же глупо.

Анатолий (взбеленившись, вставая).Что ты сказала?! Глупо?! (замахиваясь для удара) Тебе показать, что значит «глупо»?!

Людмила. Нет!

Анатолий. Ха! Я же знаю, что ты это любишь!

Людмила. Подожди! Я должна тебе сказать! (пауза) Я беременна.

Пауза. Анатолий в растерянности.

Анатолий (садясь).Как давно?

Людмила. Не знаю. Месяца полтора.

Людмила проходит перпендикулярно веранде, наклоняется и опирается о деревянный поручень. Любуется на сад.

Анатолий резко поднимается и радостно обнимает сзади Людмилу.

Анатолий. Я люблю тебя.

Людмила (преклонив голову).И я тебя.

Занавес

 

Эпилог

Михаил временно живёт у оператора, работает с ним над новым фильмом, а также встречается со своей очередной фавориткой - Тамарой. Андрей пребывает в тяжёлой депрессии и постоянно пьёт. Наталья и Игорь улетели в свадебное путешествие, однако передумали возвращаться. Анна устроилась работать в камерный театр «Нелл[8]». Анатолий стал спокойнее и терпимее. Людмила, почувствовав опустошение, принялась избивать себя сама. Но оба с нетерпением ждут ребёнка. В жизни Евдокии ничего не изменилось.

 

16.11.19

_9102_11_70

 

−••• −−− •−•• −••−

−• • −• •− •−− •• ••• − −••−

••− •••− •− ••• −• −•−− •   •••− • −• −−•− •• −• −•−−

 

••• − •−• •− ••• − −••−

 •−•• ••−− −••• −−− •−− −••−

 −• •   −••• −•−− •−•• −−−   ••−•• − −−− −−• −−−

 

−−• −−− •−• •

 −• •− ••• •• •−•• •• •

 

Iмонолог.

- Мне стыдно. Уйдите. Я хочу побыть один.

 

IIмонолог.

- Я не хочу говорить об этом. Меня всё равно не услышат.

 

IIIмонолог.

- Я не буду плакать. Это не по-мужски. Идиоты. Должен держать в себе…

 

IVмонолог.

- Не смотрите на меня так. У вас нет карты любви.

 

Vмонолог.

- Не смейтесь. Вы не можете представить.

 

VIмонолог.

- Туман. Смутно. Пытки. Лучше забыть... Должен держать в себе.

 

VIIмонолог.

- Бесконечно думать об этом. Не могу больше.

 

VIIIмонолог.

- Никто не поможет. Никто не услышит. Безнадёга.

 

IXмонолог.

- Почему они так поступили? Не все женщины такие.

 

Xмонолог.

- Ненавижу их. Я был с ними знаком.

 

XIмонолог.

- Зачем я пошёл туда? Дрянные друзья.

 

XIIмонолог.

- Почему никто не помог? Их было несколько. Я видел Его. Я видел Её. Никто не заметил. Это нормально.

 

XIIIмонолог.

- За что?

 

XIVмонолог.

- Ночной кошмар. Насилие. Я не мог защититься. Таблетки. Следы от верёвки.

 

XVмонолог.

- Заточение. Физическое истощение.

 

XVIмонолог.

- Почему я не умер?! Крик! Только крик! Но я молчу.

 

XVIIмонолог.

- Невозможно забыть. Посягательство на тело. Словно игрушка.

 

XVIIIмонолог.

- Ужасно. Отвратительно. Кошмары. Туманные образы. Фурии. Гарпии. Они сняться мне.

 

XIXмонолог.

- Её лицо… Её руки… Её губы… Её глаза… У неё эротомания.

 

XXмонолог.

- Второй круг. Пусть горят в адском огне. Сожжение ведьм. Умопомешательство.

 

XXIмонолог.

- Они разрывают мне сердце и душу. На незажившие раны сыплют соль.

 

XXIIмонолог.

- Тарквиний в юбке. Лукреция в брюках.

 

XXIIIмонолог.

- Теперь всё серое. Чёрное солнце. Белая луна. Я всего лишь хотел любви.

 

XXIVмонолог.

- Спутанные мысли.

 

XXVмонолог.

- День. Ночь. Снова день. Снова ночь. Рассвет. Закат. Снова рассвет. Снова закат.

 

XXVIмонолог.

- Бесконечный страх. Чёрно-белое кино. Нужно держать в себе.

 

XXVIIмонолог.

- Я не могу говорить.

 

XXVIIIмонолог.

- Развратные твари.

 

XXIXмонолог.

- Не желаю врагу. Муки ада. Бесконечные ночи. Буду молчать.

 

XXXмонолог.

 

Небо заволокло тучами.

Свершилась кровавая встреча.

Глядя жуткими очами,

Гарпии слетелись к добыче.

 

Мои моральные сетки,

Насилие, допинг, избиение,

Эти невыносимые пытки -

Ужасное преступление.

 

Без помощи, без поддержки.

Лишь смех и ирония вслед.

Нравственные издержки

Не выплатят мне и за век.

 

Оставшееся без внимания

Аморальное их поведение

Привело к незнанию

Отвратительных бед извращения.

 

Спёкшаяся кровь на болезненных ранах.

Ураган и снежные бури.

И в мрачных ночных кошмарах

Я продолжаю видеть тех фурий.

 

8.11.2019

Ида

В ту окутанную тьмой пору, когда ледяной воздух пронизывает беспокойные души, а пурга застилает и без того туманный взор, произошла эта история.

Ида, эмигрантка из Германской империи, проводила часы на улицах нового для неё города – Санкт-Петербурга. Светловолосая девушка девятнадцати лет, склонная к полноте, с глазами цвета незабудок и взглядом, отражающим моменты людского счастья, очутилась в Российской империи два года назад, когда, проникнутая верой в безоблачное будущее, к удивлению близких, приняла решение получить высшее образование. До сих пор она не могла привыкнуть к этой чуждой ей атмосфере, так разнящуюся с уютными уголками её малой родины – Трира.

С возраста Поллианны она мечтала о жизни в вызывающей во всём её существе небывалый интерес стране, откуда тётушка Лида привозила маленькие милые сувениры, облачённые в яркие и жизнерадостные одёжки-росписи. Помимо этого, Ида любила слушать рассказы тётушки о России, относящиеся, в основном, к детству графини Крузенштерн, воспоминания которой уносили в бытность её юности, когда статная нынче дама была лишь младшей дочерью чиновника Ивана Костылёва, худенькой и бледной девочкой с, словно горящими пламенем, карими глазами.

Фрейлейн была далеко не глупа и знала это. Родители Иды всегда много читали, увлекались разнообразными вещами и прививали те же привычки своим детям практически с младенчества. А благодаря графине девочка также научилась – хоть и с акцентом – говорить на языке Тургенева, Лермонтова и других великих писателей.

Без особых проблем Ида была принята на Бестужевские курсы. В этом ей безвозмездно помог «русский» родственник – дядя по материнской линии, муж тётушки Лиды – Алексей Крузенштерн, так как, хоть и Высшие женские курсы существовали более двадцати лет, отношение к их слушательницам являлось посредственным. Ида, как известно, была иностранкой, а посему ей приходилось особенно тяжело.

Проучившись два года и заимев множество юных подруг, Ида, всегда делавшая невероятные успехи в познании психологии и логики, не сумела достичь тех же высот в изучении французского и латинского языков и истории педагогики. По сообщениям преподавателей, примерным поведением юная хохотушка тоже не отличалась. Сие побудила руководство, несмотря на мольбы тётушки Лиды, отстаивавшей право каждой на высшее образование, отстранить Иду от курсов.

Теперь Ида пространно шаталась по улицам Петербурга в не самую подходящую для сего занятия погоду. Невысокая девушка со светлой головой, закутанная в тёмно-коричневую шубу, торопливо перебирая нечувствительными более из-за холода ножками по белоснежной поляне, двигалась прямиком к дому приютивших её родственников.

***

На пути домой, у очередного поворота, Ида остановилась, завидев краем глаза незнакомую витрину, богато обставленную манящими сладостями. Через запотевшее стекло это обилие слабо виднелось, но, несомненно, ласково влекло к себе. На секунду задумавшись, Ида постояла, уставившись по ту сторону витрины, но поняв, что мороз пробирается к недрам её создания, фрейлейн мигом юркнула в магазинчик, вывеска на котором гласила «Шоколадный поцелуй».

Хозяин лавки с явным изумлением взглянул на ворвавшуюся из ниоткуда девушку, но сразу же, боясь спугнуть своим недружелюбием предполагаемую покупательницу, сменил недовольное выражение лица на радушное и приветливое.

- Здравствуйте, - улыбнулся полный господин сорока лет.

Ида оторвала взгляд от сладкого и растерянно ответила:

- Здравствуйте.

- Чего желаете? – с натянутой улыбкой, но вполне вежливо полюбопытствовал продавец.

- М… Я… - девушка снова обратилась к океану всевозможных десертов, не знаю, на чём заострить своё внимание, - Мне, пожалуйста, вот этот liebesknochen[1].

Продавец недоумённо посмотрел на говорящую с сильным акцентом красавицу с щекастым, добрым, румяным лицом, обрамляемым золотистыми локонами.

- Что, простите, вам? – переспросил он, стараясь оставаться приветливым.

- Вот это, - Ида так резво тыкнула пальцем, указывая на приглянувшийся ей эклер, что тронула шоколадную глазурь, которой тот был украшен.

- Я вас понял, - холодно ответил продавец.

- Ой! – воскликнула бывшая курсистка, оттянув руку, и, отвернувшись, облизала испачканный палец.

Продавец тем временем уложил заварной пирожок в маленькую коробочку и огласил цену:

- Тридцать копеек.

- Что?! Да за такой… да… такую цену! Да вы… - заикаясь, возмущалась покупательница.

- Успокойтесь, барышня! – не в силах себя держать прокричал лысый продавец, красное лицо которого обрамляли густые бакенбарды, - Эти сладости прямиком из Германии! Из Германии, милочка! Не думайте, что я буду продавать качественные и вкуснейшие в Европе десерты по пять копеек!

- Я сама из Германии и таких тонких liebesknochen никогда не видала!

Продавец на мгновение опешил.

- Так вы из Германии? – не теряя самообладания, смутился он, - Что ж, тогда двадцать.

- Десять, - не уступала фрейлейн.

- Пятнадцать, и на этом всё. К тому же, вы буквально собственными руками испортили мой эклер, который я старательно готовил.

- Хорошо, - беззаботно, будто бы ничего не было, улыбнулась Ида, обменивая у продавца деньги на сладость.

- До свидания! – крикнула, захлопывая дверь, девушка.

- Скатертью дорожка, - сам себе буркнул под нос недовольный продавец.

 

Рождество

Двадцать пятого декабря приехавшие из Германии гости в лице всех представителей семьи Краузе: родителей – Вольфганга и Натальи, а также многочисленных детей - Герды, Феликса, Артура, Людвига, Озетты, Петры и даже годовалый Отто. Ида радостно встречала родных у порога поместья Крузенштерн, чуточку припорошенного пушистым снегом.

Вольфганг – отец Иды – единственный сохранял хладнокровие, будучи суровым и молчаливым человеком. Наталья была полной противоположностью мужу: она с радостью дарила положительные эмоции своему окружению. Ида, и внешне, и внутренне похожая на Наталью, продолжала заданную матерью традицию.

Белокурая, двадцатитрехлетняя девушка Герда, будучи старшей, войдя в дом, мгновенно принялась за готовку. Петра – пятнадцатилетняя брюнетка – последовала за сестрой. Артур и Людвиг – одиннадцатилетние мальчики-близнецы, любимчики матери – скорее побежали к крепкой и высокой, тщательно украшенной милыми новогодними игрушками, ели, восторгаясь её нарядом, а после поспешили играть, бросаясь друг в друга мягкими клубочками снега. Озетта, семнадцатилетняя, стройная леди с ледяным снобистским взглядом отца, после длительных поисков по обширной библиотеке развалилась в травяного цвета кресле с томиком отечественной литературы. Феликс – двадцатилетний студент Гёттингенского университета, элегантный юноша в умбровом[2] пиджаке – бродил по скрупулезно обставленной тётушкиной усадьбе, оценивая красоту и практичность её убранства. Тем временем маленький Отто сладко сопел в чёрной ажурной люльке.

Семья Краузе ежегодно приезжала на католическое Рождество к родственникам из Петербурга, весело проводя время в российской столице, готовой к празднованию Нового года. Не забывали они и о бабушке Тоне, матери Натальи и Лиды, несколько лет проживающей во Вдовьем доме. Бабушка со спокойным довольствием встречала внуков, внимательно рассматривая каждого из-под круглых очков в черепаховой оправе. Как только семейство начинало выпроваживаться, бабушка, печально смотря вслед родне, уже мечтала о следующем её посещении.

Навестив одинокую старушку, Краузе отправлялись по неизменному плану мероприятий, составленному лет тридцать назад, глядеть на те же достопримечательности и захаживать в те же музеи. Только малыш Отто вместе с мамой ещё не дорос для столь продолжительных прогулах, а потому проводил время под кровом дружественного поместья, в котором ненадолго обосновалась его семья.

Вечером уставшие взрослые и раззадоренные дети собирались за одним большим столом, педантично накрытом Гердой, совсем юной и послушной Петрой и заявившейся в последний момент Озеттой, прозванной в семье Лавлейс, ввиду увлечения фрейлейн алгебраическими вычислениями.

Взрослые делились планами и обсуждали последние новости, происходящие в жизни обеих стран и всего мирового сообщества. Младшие дети, толком не поев, выпрыгивали из-за стола и носились по дому, играя и веселясь. Девушки, отужинав направлялись в комнату, где проживала Ида. Там они общались, придумывали разные забавы и, в общем, приятно проводили часы до празднования. Феликс, явно скучающий, сидел в стороне, изредка поглядывая на остальных оставшихся сидеть за столом.

Поздним вечером, когда мрак улицы озаряли лишь высокие солдаты-фонари, семейство вновь собиралось на первом этаже, у огромным дубовым столом, накрытым теперь более скромно, и принималось праздновать рождение Христа. Дети восхищались полученным подаркам, взрослые же больше относились к презентам, как к вынужденной обязанности, а потому их реакция не могла сравниться с детским, непосредственным удивлением и радостью от приобретения новой и оттого необычной штуковины.

Ближе к ночи юнцы угомонялись и, кутаясь и обнимая мягкие одеяла, засыпали в специально приготовленных для них заранее тётей Лидой чистых, белых постелях. Взрослые, следуя примеру детей, тоже быстро ложились спать, обсудив всё волнующее и высказав неуёмные мысли, частенько мешающие здоровому засыпанию. Одна Ида не могла уподобиться мирно спящим родственникам: внезапно взявшиеся из ниоткуда тревоги не отпускали её.

Не спал, вопреки всему, и Алексей. Он не появлялся ни в момент встречи гостей, ни во время празднования. Мужчина тихо сидел в тёмном, освещаемом одним светом лампы, кабинете, что-то читая и ища в пыльных страницах вековых архивов. Он не любил, когда Краузе приезжали в его дом. Сам не зная причину немого конфликта, он сторонился общения с ними. Только Иду он принимал и, казалось, понимал с полуслова.

На следующий день семья Краузе, за исключением Иды, рано утром собравшись и распрощавшись с тётей Лидой и расстроенной дочерью и сестрой, скучающей по теплу близких, находясь вдали от дома, возвращалась на родину, в Трир,

 

«Шоколадный поцелуй»

Близилась середина января, и Ида, проведя последний месяц в беспутном существовании: новинки беллетристики и бездумные прогулки сменялись пустыми разговорами с подругами и катанием на коньках. В конце концов девушка, изголодавшись по настоящему труду, направилась искать незамысловатую работу, достойную её незаконченного образования.

Тяжёлый физический труд леди автоматически отвергала, но и к лёгкому не лежала душа.

Позже Ида вспомнила о «Шоколадном поцелуе» и тонком liebesknochen`е. «Вряд ли этот мужчина захочет меня вновь видеть, не говоря уже о работе на него,» - думала девушка.

Но, отбросив сомнения и набравшись уверенности, Ида всё же вернулась в злосчастную лавку на углу. Это было маленькое помещение прямоугольной формы. Стена с входной дверью с правого края далее была полностью занята витриной. Вся площадь от витрины до противоположной стены была занята сильно вытянутым столом, длина которого равнялась примерно трём обычным столам, с угощениями, которые оканчивались маленьким столиком продавца. Напротив входной двери имелась такая же дверь, только, вероятно, более прочная и надёжная (с какой целью – неизвестно). Параллельная стойке со сладостями стена была пустой. Лишь маленькие картинки и карточки с изображениями Германии и немецкими надписями украшали её (или закрывали неприятные глазу трещины).

- Здравствуйте, - робко приоткрыла дверь самозванка.

Продавец сидел, откинувшись на стуле и погружённый в размышления. Голос, показавшийся знакомым, вернул его в ненавистную реальность.

- Здравствуйте, - пробурчал он, узнав в лице девы ту раздражающую покупательницу, что наведалась к нему незадолго до Нового года.

Ида, спустя пару нереализованных попыток начать разговор о сути своего прихода, продолжила, нервно перебирая пальцами:

- Господин продавец, я хотела бы узнать, не нуждаетесь ли вы в помощниках?.. Понимаете, мне нужна работа. Я могла бы подменять вас… Или вы могли бы только готовить, а я – продавать, или наоборот… Что скажете?.. Только не прогоняйте меня. Я буду честно работать.

Глаза продавца пугающе блеснули исподлобья.

- Поплачь ещё, - прервал он речь молодой девушки и, помолчав, добавил, - Откуда я знаю, как ты будешь работать? Приходили такие же. Плакались, просили работы, а то и приюта. Проститутки, в основном. И что? Поначалу всё хорошо: работают, а после – опоздания, прогулы. Бывало и хуже – претензии, споры, крики. Одному всегда спокойнее.

- Но пожалуйста! Я не многого прошу!

- Да, и так тоже говорили.

Ида капризно надула губы, но мигом опустила голову, дабы мужчина не заметил этого.

- Работать больше не кем, что ли? – ехидно усмехнулся лавочник.

В ответ – тишина.

- А готовить-то умеешь? – более серьёзно спросил господин.

- Да, - в несвойственной ей манере проговорила Ида.

- Продавщицей раньше работала?

- Нет.

Мужчина нахмурился, однако решил продолжить собеседование:

- А кем работала?

- Никем.

- Никем?! – вспылил тот, - Такая взрослая девушка, и ещё не работала?! Барышня, вы явно не из бедных. Это и по вашей одёже видно. Что это вас побудило пойти в продавщицы? Или это новое развлечение в «высшем» свете? Может, я вас разочарую, милочка, но это всё же, как-никак, труд.

Теперь полный господин глядел на красавицу с неприкрытым интересом.

- Я прекрасно вас понимаю.

- Ничего прекрасного.

Ида приподняла наконец голову и посмотрела в лицо продавца. Оно всё было изрезано морщинами; узкие губы прямо и строго, может, даже слегка высокомерно, складывались в ровную полосу; тёмные, холодные и бесстрастные глаза были опоясаны сине-фиолетовыми кольцами. На затылке у мужчины виднелась обширная лысина, и тот недостаток волос, который, вероятно, ощущал хозяин, он восполнял наличием густых бакенбард, бистровый цвет которых разбавлялся редкой серебристой сединой.

- Я действительно не из простой семьи, - продолжила барышня, - однако светских забав никогда не любила. По правде сказать, родители мои скупы, а потому жизнь наша не полна излишеств, которые иные позволяют себе в огромных размерах... Я надеялась, что вы позволите мне приобрести опыт профессии, с представителями которой мы встречаемся практически ежедневно. Вы мне действительно мне помогли. Понимаете, я училась, посещала женские курсы, но – так вышло – меня попросили покинуть то чудесное место, и я осталась жить в доме своих дядя и тёти. Родители мои живут в Германии. Когда они узнали, что я хочу учиться в России, отец пожелал не видеть меня больше в их доме; матушка с ним согласилась, но лишь частично – она сказала, чтобы я приезжала в гости, когда получу диплом. Вообще родители мои – умные люди, образованные. Они всегда подавали пример мне и моим братьям и сёстрам. Но они, к тому же, невероятно упрямые патриоты. Потому меня они восприняли как изменницу, забыв о том, что я ещё и дочь. Зря я рассказываю это незнакомому человеку. Тем более, вы не получили ответы на ваши вопросы. Короче, я хочу получить опыт хоть какой-то – не в обиду вам – работы, чтобы в будущем не остаться без гроша и, что самое ужасное, не упасть на дно общества.

Продавец внимательно слушал рассказ иностранки, сперва приняв его за обычную душещипательную историю, какими богата популярная литература. Как только женский голос стих, мужчина промолвил:

- Да, не простая у тебя житейка, но и похлеще бывает. Ладно, работай, раз так хочется. Но будешь только продавать. Готовить буду я. В эту дверь, - продавец показал на глухую мрачную дверь, находящуюся по правую руку от него, - не заходить. Поняла? Там у меня кухня и спальня. Думаю, это должно удовлетворить твоё любопытство в сим отношении, если таковое, конечно, возникло. Теперь ближе к делу, - толстяк, на удивление, резво поднялся со стула, - Завтра придёшь в девять утра. Без опозданий. Сядешь на моё место, - мужчина повернулся и указал на стул, - Начнёшь работать. Клиент приходит – здороваешься. Всегда улыбаешься, даже если грубят. Цены на бумажке записаны. Здесь, в этом ящике листок, - и начал рыться в ящике, - Сейчас… А, вот. Ну, в общем, смотришь всегда сюда, цены все указаны поштучно. Поняла? – Ида кивнула, - Кажется, всё объяснил… А! Ещё. В дверь эту не заходи, хорошо?

Мужчина, слегка улыбнувшись, похлопал юную прелестницу по плечу.

- А ты дородная такая девица. Небось, от ухажёров нет отбоя? – расфамильярничался он.

- Совсем нет.

Ида, краснея, приподняла уголки пухлых лепестков губ.

- Да ты не смущайся, - сказал продавец, всё также держа тяжёлую руку на плече красавицы, - И, кстати, зовут меня Василий Ефимович. А вас как, барышня?

- Ида.

- Хорошо. Меня можешь звать и по имени, хотя больше мне нравится «хозяин». Я ведь хозяин? – Василий резко хлопнул Иду по плечу, стараясь вызвать в девушке добродушный отклик, но новоиспечённая продавщица лишь удивлённо взирала на мужчину, продолжая улыбаться всё также робко, - Этого заведения, я имею ввиду.

Пухлый господин, словно ястреб, пронзал юное создание своими чёрными зрачками, растянув и без того широкий рот в поганой искусственной улыбке.

- Да, хозяин. Я всё поняла и завтра обязательно приду, - поспешила удалиться собеседница, рывком выбравшись из крепких объятий подозрительного продавца.

***

Этой туманной и промозглой ночью Ида не могла сомкнуть глаз. Мысли о будущем не давали покоя юной фрейлейн. Она размышляла о предстоящей работе в магазине, пророча сама себе неудачи. От подобных безрассудных выводов не редко начинает болеть голова, не выдерживая негативного потока сознания.

Сквозь тьму часы показывали два часа ночи. Ида лежала без одеяла, в одной ясминовой[3] сорочке, помутневшими от усталости глазами смотря в даль, открывающуюся ей не зашторенным окном и освещаемую загадочным светом уличных фонарей. Стояла белая мгла.

В такие моменты Ида не могла понять сама себя. Её с детства лёгкий и непринуждённый нрав будто преобразовывался в что-то ещё не ясное и чужое. Ида не узнавала себя. Всё чаще она придавалась тревожным мыслям и печали. Утро не радовало своими лучами, а ночь казалась бесконечной, словно пожирающей изнутри.

Бессонница больше не была жалобой какого-то незнакомца в толпе. Теперь она явилась, чтобы встретиться с Идой лично.

Сие знакомство тяготило Иду, и каждый новый визит отнимал её энергию не хуже, чем усердная работа – у шахтёра.

В итоге разочарованная в себе девушка зажгла свечу, аккуратно взяла с полки первую попавшуюся книжку и принялась с запоем читать её.

Наступил чарующий рассвет. Иде оставалось спать четыре часа. Нежное и светлое, подобно бизе, тело красавицы распростёрлось поперёк дубовой кровати. Изящная ручка свисала с бортика маленького корабля сновидений, а книга – не ясно, за что – была выкинута с палубы в открытое море, но осталась, однако, крейсировать неподалёку от штирборта.

***

Вот и наступил новый день. Ида спешила, боясь опоздать. Она с лёгкостью львицы перемахивала через напоминающие сахарную пудру сугробы, соседствовавшие с замёрзшими лужами, противоречиво смотрящимися в симбиозе на зимнем пейзаже.

Ида чуть не пробежала знакомую дверцу, но, резко остановившись напротив магазина, отдышалась и медленно скользнула внутрь. Старинные часы под потолком, покоящиеся напротив входа, показывали восемь часов пятьдесят семь минут. Ида с облегчением вздохнула и принялась снимать пушистую шубку.

Внезапно загадочная дверь отварилась. Владелец магазина, пошатываясь, вышел из неё и одобрительно взглянул на запыхавшуюся и разрумянившуюся барышню. Далее он перевёл взор на часы и, незамедлительно нахмурив густые брови, злобно промолвил:

- Я же сказал тебе: «Без опозданий».

Ида оторвалась от привычных действий. В её испуганных глазах отражалось лицо хозяина, становившееся ещё более некрасивым, чем при спокойном утреннем свете и гармоничном ему выражении, от негативных эмоций, которые источало всё его существо. Ида, волнуясь, ответила:

- Но ведь до девяти ещё три минуты.

- Какие три минуты?! Откуда ты, корова, взяла эти цифры?! – стремительно и жутко приближаясь, вопрошал продавец.

- Посмотрите на часы, - послышался тихий голосок леди.

Василий Ефимович мигом обернулся и спустя секунду, громко рассмеялся.

- Ах, какая ты дура, - сказал он, - Эти часы давно не ходят! Сейчас девять часов восемнадцать минут. Ты опоздала. Но, ладно, на первый раз я тебя прощу. Всё равно покупателей в это время нет.

На этом хозяин, развеселившись, потирая своё мерзкое пузо, зашагал к мрачной двери, после чего вошёл в неё, и эхо его громкого смеха пугающе раздавалось из-за тонкой потёртой стены.

***

Ида честно проводила часы, сидя за сладким прилавком. Дни её работы проводили в скуке, время от времени развеивающейся безосновательными криками вечно недовольного хозяина. Покупатели заходили редко, набирали множество вкусностей, но, узнавая цену, брали что-то одно, нехотя отдавали деньги и быстро уходили, пропадая в снежной буре навсегда.

Когда сумерки начали ласково укрывать своим одеялом российскую столицу, Василий Ефимович со скрипом отворил толстую дверь и торжественно внёс противень, до краёв набитый шоколадным печеньем.

- Василий Ефимович, но сейчас же так поздно! Вряд ли кто-то придёт, а у нас ещё это не распродано, - нежным, по-детски порицающим тоном проговорила немецкая Даная.

- Ха! Не учи учёного, дорогуша! Стал бы я готовить такую партию за просто так? Я лучше тебя в этом деле разбираюсь, - после небольшой паузы, заполненной стариковской улыбкой, хозяин продолжил несколько серьёзнее и холоднее, перекладывая сладости с подноса на дно яркой праздничной коробочки, - Граф Евдокимов повелел сготовить в честь дня рождения его дочери Натальи. Очень она любит эти печенюшки. Граф сказал, что те, что я пеку, - лучшие во всём Петербурге! Намечается, как у всех этих богатеньких бывает, большое празднование. Скоро прибудет слуга господина Евдокимова и заберёт печенье, а также передаст от графа кругленькую сумму. Вот как, - мужчина самодовольно глядел в сторону улицы, - Я, Василий, сын простого пекаря, начинал с того, что продавал леденцы за две копейки. А теперь сама знать молит о том, чтоб я им печенюшки испёк.

- Это чудесно, хозяин! – искренне ответила Ида.

- Ещё как.

В магазинчик неожиданно вбежал мальчик лет десяти. Он раскраснелся от мороза, а его чёрные волосы выбились из худой шапки.

- Лучше займись клиентом, - шепнул продавец на ухо Иде. Сам же он продолжал аккуратно укладывать печенье в коробку.

- Что тебе, мальчик? – спросила новоприбывшего Ида, внимая словам хозяина.

- Мне? А? Ну… - мальчик замешкался, - Э, простите, я просто хотел погреться. Простите, тётенька, у меня нет денег. Я не могу ничего купить. Если хотите, я уйду. Просто мне холодно, простите…

- Ничего-ничего, не извиняйся, - оторопела Ида, - Всё хорошо.

- Да? Можно? Спасибо.

Мальчик облегчённо улыбнулся, но, переметнув взгляд на стоявшего поодаль хозяина, он, словно почувствовав тревогу, окаменел.

- Куда ты смотришь? – голосом, вызывающим доверие, задала вопрос Ида, сама инстинктивно глянув в сторону.

- … Простите, тётенька, я… я пойду.

После этих слов мальчик отшатнулся назад, ко входу развернулся, суетливо начал нажимать на ручку и, после того как, ударившись об дверь в попытке её открыть, всё же распахнул спасительную створку, стремглав помчался по пустынной улице.

Ида взволнованным взглядом провожала его.

- Странный мальчик, - заключила она.

- Дети все со странностями, - подтвердил Василий Ефимович.

В воздухе повисла неуёмная тишина.

- А… Василий Ефимович, а вы были единственным ребёнком в семье? – робко спросила, прервав общее молчание, дева, посчитав, что хозяин будет не против личных расспросов, находясь в неплохом расположении духа.

- Смешно! Где ты видела, чтобы в семье рабочих был один ребёнок?! Нет. Но я был старшим в семье. У меня был младший брат, Ваня. В четыре года он умер от дифтерии. Я это хорошо запомнил, хоть и сам был маленьким. Ещё были сёстры – Марья, Ольга, Фрося и Настасья. Настасья была самая слабая. Я заботился о ней, так как был старшим, но она умерла. С другими тремя я постоянно ругался. Сейчас мы не общаемся. Знаю только, что Ольга осталась с родителями, печёт хлеб. Не слышал, чтобы она замуж выходила, но ухаживали за ней знатно. Марью вот рано выдали замуж за какого-то гуся. Странный был тип, но с деньгами. И вот приглянулась ему Марья, на радость нашим родителям. Её, конечно, никто не спрашивал. В пятнадцать уже была беременна от него первенцем. Сейчас – не знаю. Фрося была самая бестолковая. Это можно простить, если девушка красивая, но Фрося и красотой не блистала. В мать пошла, как и я. Когда я ушёл из дома, ей было одиннадцать. Больше я её не видел.

Хозяин замолк и опустил голову, мутными глазами смотря на свежеиспечённые сладости. Через минуту он, оттачивая каждое слово, добавил:

- Я разоткровенничался, Ида. Это плохо. Не спрашивай меня больше о том, что тебя не касается.

- Только один вопрос! – по-дружески улыбаясь прервала его калужноволосая[4] красавица, ясно глядя прямо в глаза хозяину.

- Что тебе надо?! – прикрикнул тот.

- Я только хотела спросить, - слегка кокетливо, не обращая внимания на реакцию мужчины, продолжила она, - Почему у вас нет жены, детей?

- А то по мне не видно? – ехидно ответил Василий. Он действительно был далеко не прекрасным принцем, и даже не князем.

- Ну, это же не главное…

- Заткнись! Это не твоё дело, толстуха!

Мужчина весь покраснел, отчего начал походить на отвратительного варёного рака.

- Знаешь, как в народе говорят?! Меньше знаешь – крепче спишь! Вот и ты помалкивай и в чужие дела не суйся!

- Хорошо…

- Ничего не хорошо! Ты, вся такая красивая, сидишь здесь, у меня, ничего не делаешь, задаёшь тупые вопросы. Если бы я сразу знал, что найму такую дрянь, я бы…

В дверь постучали. Хозяин, уже успевший припасть своей мерзкой мордой к лицу Иды, подсознательно пытаясь достучаться до неё, сразу же повернулся к двери. У магазина стоял господин в чугунной меховой шапке и такой же шубе. Василий Ефимыч мгновенно изменился в лице, что Ида наблюдала не раз, и с радушным видом распахнул дверь перед гостем.

- Рады вас приветствовать, господин…

- Да-да, здравствуйте, я за печеньем, - торопливо проговорил молодой человек.

- О, да, вот оно.

Хозяин взял огромную жестяную коробочку и протянул в руки графского слуги. Слуга внимательно посмотрел внутрь коробки, потом – на хозяина, и снова – на печенье. Сомнений не было: в коробке именно то, что нужно. Единственное не мог понять слуга: как такое некрасивое печенье с неприятными нотками в запахе, который никак нельзя было назвать «ароматом», может стоить так дорого?

Парень, не теряя времени, рассчитался, схватил коробку и ринулся прочь.

- Ты тоже можешь идти, - процедил сквозь зубы продавец, перебирая в мозолистых руках долгожданные купюры.

 

Конфликты

- Здравствуйте, хозяин! – радостно воскликнула Ида, завидев выходящего из таинственного помещения господина, на что тот, откликнувшись, обернулся, смотря на леди в упор своим туманным и безэмоциональным взглядом. Он намеренно молчал. Было ясно, что мужчина пребывает не в лучшем настроении.

- Хозяин! – вновь попыталась начать разговор Ида спустя парочку столь эфемерных мгновений, - Гляньте!

Дева достала из маленькой сумочки, именуемой ридикюлем, завёрнутый в платочек кулёк. Она лёгким движением стянула красочный платок, мигом обнажив старую медную коробку, которая не предвещала своим видом ничего положительного. Далее фрейлейн резво открыла коробочку, из которой показалась более милая глазу шоколадка.

- Смотрите же! – восторженно произнесла Ида, заметив, как чем-то озабоченный хозяин пропустил только что случившееся прямо перед ним зрелище, - Я сама сделала эту плитку! Будьте любезны, попробуйте!

Василий Ефимович бросил на юную прелестницу мутный взор, полный ужаса и негодования.

- Ты из тех, кто любит лезть не в своё дело. Это было сразу ясно, - промычал он.

- Но дорогой, Василий Ефимович! Я хотела сделать вам приятное в такой холодный и мрачный день!

- Не стоило. Я об этом не просил, - упорно гнул свою линию продавец, - Я говорил тебе ранее и скажу сейчас. Не суйся!

- Извините, - молодая женщина, словно провинившийся ребёнок, склонила голову. Из светлых и добрых глаз блеснули прозрачные слёзы. Хозяин, обратив на это внимание, смягчился.

- Да не реви ты, - промолвил он, приближаясь к девушке сзади, нависая и приобнимая её, - Подумаешь… Ну попробую я вой шоколад.

Мужчина отломил от огромной плитки аккуратненькую скромную дольку и запустил в рот.

- Ну, что хочу сказать. Неплохо. Но для наших клиентов готовить буду я, - чавкая, разглагольствовал полный господин.

Он отламывал одну дольку за другой, шумно чавкая. В результате Василий Ефимыч заляпал густые пиратские бакенбарды и обеспечил себя дневной нормой килокалорий, что, конечно, не скажется на его округлой фигуре. Однако, мужчину не волновали ни его внешний вид, ни производящее им на окружающих впечатление.

Шоколадница тем временем глядела исподлобья на мастера, жадно пожирающего её труды.

Мужчина, кончив с шоколадом, начал прижимать к себе очаровательную Лукрецию, на что та реагировала совершенно не благосклонно. Хозяин проявлял настойчивость, к какой Ида не была готова. Прелестница начала отбиваться, стараясь высвободиться из объятий мужчины, вызывающего в женщинах лишь отвращение. В конце концов она, молча переносящая мерзкие прикосновения, не в силах больше сдерживать эмоций, переполняющие чашу её терпения с каждой секундой, вскричала, но любвеобильный господин сразу же прикрыл источник звука – изящный рот богини. Прелестница, не растерявшись, с остервенением куснула мужчину за руку, отчего вскрикнул уже он.

- А! Мерзавка! Корова! Сука! – посыпались оскорбления.

Ида резко встала, вышла из-за лавки и подбежала к противоположной стене. Постепенно отходя к вешалке-стойке, она приближалась к выходу. Мужчина тем временем пристально наблюдал за малейшим движением пышнотелой красавицы, словно коршун за перебежками невинной мышки-полёвки. Не менее пристально смотрела на него и дева. Но бдительность подвела её в тот момент, когда она ударилась спиной о флохангер[5], чуть не упав, но, к счастью, на жёстком потёртом полу оказалась лишь источающая красоту и обаяние живописная нутриевая шуба.

Леди прислонилась к стене, не обращая ни капли внимания на приземлённый предмет роскоши. Наконец немая сцена нарушила своё молчание женским пугливо-настойчивым голосом:

- Хозяин! – взывала она к совести господина, - Хозяин, стойте!.. Я вызову полицию!

Она будто говорила с внезапно рассвирепевшим диким зверем.

- Я вызову полицию! – повторила она.

Полный мужчина, тяжело приподнимаясь с кресла, ухмыльнулся, бросив в ответ:

- На свете существует нечто более серьёзное, для чего действительно следовало бы вызывать полицию.

С этими словами хозяин развернулся в обратную от входа сторону и с необычной для его тучности незаметностью скрылся за мощной, пугающе-таинственной дверью, оставив Иду наедине с собственными мыслями.

***

Через две недели после предыдущего события.

- Уважаемый Василий Ефимыч, не разрешите ли вы мне отлучиться сегодня в часов пять? – строя глазки, умоляла владельца сладкого магазина Ида.

- Нет. – холодно отрезал тот.

- Пожалуйста, будьте милы, Василий Ефимыч, - повысив голос на октаву, продолжала требовать своё девушка. Продавец был непреклонен:

- Я же сказал тебе: нет.

- Вы даже не спросили, почему я вас так прошу… Это первый и последний раз, я обещаю…

- Да тут и так всё ясно. Что мне спрашивать. Мне врать не надо, и себе не советую.

- Но пожалуйста! – красавица упала в ноги господину, чем вызвала невероятное удивление в мужчине, увлечённом монотонной работой: подсчётом количества нереализованного товара. Ида с силой зажмурила глаза: больше от растекающейся по голеням боли, нежели от декларативных страданий, именуемых в сим случае капризом, тем самым заслужив глупым эмоциональным поступком ушиб коленей.

- Да что тебе нужно! – прикрикнул хозяин, добавив тихо про себя, - Вот, девица, хрен поймёшь её.

- Пожалуйста! Я всего лишь хочу навестить свою больную бабушку!

Ида стояла на коленях рядом с хозяином, оперев сложенные в молитве руки о бёдра господина. Лицо, устремлённое ввысь, и невинный блеск в распахнутых ясных глазах не давали повода усомниться в словах «девицы».

- А бабушку случайно не Игорем зовут? - делая не двусмысленный намёк, улыбнулся продавец.

- Как вы смеете! – взбунтовалась немецкая Мадонна. Она разительно изменилась в лице. Перед зеницами Василия Ефимыча застыла гримаса обиды и ненависти.

- Это была шутка. Какая же ты всё-таки дура… Хотя, как говорится, «в каждой шутке есть доля правды». И действительно, как я могу быть уверен, что ты не пойдёшь к какому-нибудь хахалю? – строго отвечал мужчина.

Девушка встала с колен, оставляя неизменным злостный взгляд, нацеленный на несговорчивого господина. Причины её столь богатого на чувства поведения не были в полной мере ясны. Возможно, сумбур, царящий в голове фрейлейн, способствовал таким перформансам.

Поразмыслив долю секунду над словами мужчины, она смягчилась.

- Хорошо, я вас понимаю, - упрямо и чётко проговаривала она, явно осознавая собственную беспомощность над положением, - Я всегда была честна с вами. «Хахаля», как вы сказали, у меня нет. Но есть больная бабушка. Она живёт во Вдовьем доме.

- Это что ещё за чертовщина? – прервал оправдательную речь Иды хозяин заведения.

Девушка недовольно вздохнула.

- Это место, где содержаться вдовы высокопоставленных особ, пожилые женщины. За ними там ухаживают; делают всё необходимое, чтобы эти женщины спокойно дожили свой век. Вот, что это такое!

- Впервые слышу. Моя бабка умерла, когда мне и семи не было. Вторая бабка, по мамкиной линии, дольше прожила. До последних дней бегала, суетилась. Как садилась отдыхать – дед её брал за шкирку да поколачивал. Она сразу поднималась – и суетиться. Домашними делами всё занималась. Никогда не видел, чтоб улыбалась она. Всегда строгая была, хотя я знал, что она не просто так это всё делает, а любит она нас… Так. А чём я? Опять я перед тобой разоткровенничался. Хотел сказать, что ерунда это всё, от лукавого. Ухаживать ни за кем не надо. Если плохо человеку, болеет, значит оставить его надо. Сам не может жить – не чужих умов это проблема. А тут придумали… Ещё и для старух. Сиделки эти в пустую силы тратят. Дуры. Собрали всех дураков в одной избе, да и назвали «Вдовий дом». Тьфу!

- Как вы жестоки! – отрицательно воскликнула барышня, - Как вы смеете?! Я вас не понимаю. Сами в таком положении не были, а потому и не знаете. Вот старым станете, будете помощи просить, а вам что должны отвечать? «Простите, дедушка, не хотим мы силы свои молодые на вас тратить. Нам есть чем заняться, а ты ступай и не мешайся здесь нам». Так, что ли? Вы что, рады этому будете?

Начальник задумался.

- А даже если и так! Да! Я, может, лучшего и не заслужил.

- У живых людей нет времени беседовать с мертвецами, а старики уже одной ногой в могиле, - со спокойной уверенностью добавил он, подумав.

Искреннее признание Василия Ефимовича удивило Иду, но она не намерена была мириться с такой нигилистической точкой зрения. Между собеседниками вновь повисла тишина, дающая обоим право поразмыслить над мнениями друг друга.

- Знаете, я тут недавно думала, - мечтательно начала Ида, - Как было бы чудесно, если бы для животных из питомников строили маленькие загончики в больницах, вдовьих домах и других местах, где людям одиноко и тоскливо. Тогда этим несчастным было бы не так плохо, и, думаю, животным тоже данное решение пошло бы на пользу. Как вы думаете, это хорошая идея?

- Ох, снова ты херню городишь, женщина. Вам, бабам, лучше бы молчать в тряпочку и не мешать. Хотя б выглядеть будете красиво и настроение поднимать, - нудно бурчал хозяин, - Но, если представить, что к твоим словам прислушаются и сделают, как ты говоришь, одна проблема решится, а вот другая – посерьёзнее – останется. Люди, которых ты считаешь несчастными, изолированы. Своей «доброй волей», как и любой «хорошей» идеей, ты сделаешь хуже. Те люди просто будут жить в «своём» мире. Когда-то их загнали в дома, отгородили от общества, так они и живут в «своей» среде. Животные только помогут им окончательно закрепоститься. Так они и будут жить, далёкие от мира. Лучше б этих домов не было. Всем проще стало б сразу. Но тебе, я вижу, этого не понять, так что не начинай разговоров, которых не можешь поддержать.

Ида была не согласна, но вида не подала, сдерживая себя от инициирования нового конфликта, страшась его разгорания, не выгодного обоим. Выполнив немую просьбу мужчины, она всё же решила удостовериться:

- Так вы запрещаете мне уйти пораньше?

Мужчина, кончив с подсчётами и отложив в сторону клочок пожелтевшей бумаги, мельком глянул на прелестную леди, столь далёкую от него по духу.

- О, чёрт с тобой! Вали к своей бабке! Можешь вообще не возвращаться! – свирепо откликнулся он, однако в его неприятном тоне чувствовалась вполне объяснимая усталость.

- Благодарю, - неловко ответила красавица и незаметно ретировалась. Виной её нерадостной реакции служило разочарование, вызванное впечатлением от вышеописанного разговора, опустошившего надежды и альтруистские мечты девушки.

 

Вдовий дом

Во Вдовьем доме пахло неизвестными медикаментами и немытой плотью, давая своевременно понять незваному гостю, куда он пришёл. Несмотря на, возможно, кажущийся заботливым уход за бывшими жёнами гражданских и прочих деятелей, запах не оставлял сомнений в недобросовестности обслуживающего персонала. Хотя у иных возникало предположение, что запах этот вечно сопровождает престарелых людей.

Ида не могла смотреть на обитательниц сего учреждения без жалости, но, не владея рецептом эликсира молодости, невозможно облегчить страдания личностей, чей путь медленно подходит к ожидаемому концу.

Девушка, чувствуя себя неуютно, стыдясь своих молодости и прекрасного здоровья, маленькими, неуверенными шажками перемещалась по коридору жилья призренных. Завернув в знакомую комнату, Ида обнаружила отсутствие любимой бабушки, ласково именуемой Тоней. Койка пустовала, а по ту сторону запотевшего окна беспокойный ветер качал искусные ветви молодого вяза.

Не менее взволнованная барышня поспешила выведать у остальных жителей судьбу милой старушки. Ида выбежала из пустующей бледной комнаты и отправилась на поиски живой души.

Удача ждала Иду недолго, и вскоре фрейлейн встретила спокойно идущую ей навстречу худощавую, с маленькими неприветливыми глазками, медсестру, которую чуть ли не сбила с её и так тонких ножек добродетельного призрака.

- Здравствуйте, простите, вы не знаете, куда пропала Антонина Семёновна из восьмой палаты? – нервно, запинаясь на каждом слове, спросила дева.

Медсестра размеренно остановилась и, изучая высокомерным взглядом Иду, ответила:

- Никуда она не пропала, - с ледяным равнодушием, отточено говорила женщина в белом одеянии, - Антонина Семёновна была по собственному желанию переведена в другую палату. В восьмой её слишком сильно дуло, если вам интересно. Сейчас лежит в третьей, на первом этаже.

- Спасибо! – послышалось у боковой лестницы. Эхом раздался дубовый стук каблуков, становясь слабее и слабее и, в конец, спустя минуту, глухо затих окончательно.

Медсестра механически повернулась, жёстко и громко спросив:

- Но… кто вы?!

***

Ида сбежала с ложной дороги и молниеносно очутилась в дверном проёме, над которым красовалась крупная цифра «3». Девушка, отдышавшись, придя в себя и вспомнив о вежливости, робко постучала, ожидая ответа.

- Кто это? – прохрипел чей-то раздражённый голос.

- Это Ида. Бабушка, я могу войти?

- Что ещё за Ида?

Грустный скрип кровати раздался в тишине, создавая в мыслях обеих женщин непонятную пропасть.

- Я. Твоя внучка.

С правого края комнаты показалась маленькая старушечья голова, которую, словно нимбом, опоясывал пух белых, слегка сероватых, волос, видневшийся на свету. Подслеповатые, блёклые глаза тупо смотрели вдаль, слегка приоткрытый, с пересохшими губами рот будто издавал неслышимый звук или пытался что-либо произнести, а вопросительное выражение лица достигалось лишь за счёт тонких, почти невидимых бровей. Пожилая дама, вероятно, разглядев лицо девушки, стоящей напротив неё, нахмурилась и посмотрела осмысленно и строго прямо на Иду.

- У меня нет внуков, - прохрипела печальным и, вместе с тем, вызывающим тоном, не требующем опровержения сказанных слов, старуха.

Ида была шокирована.

- Нет! Бабушка! А как же я? А Феликс? Петра? Озетта? Артур, Герда, Людвиг? А как же маленький Отто?.. Бабушка, ты не помнишь нас? Мы приезжали к тебе на Рождество год назад. Мы всегда приезжаем к тебе на Рождество и Пасху.

Женщина недоумённо смотрела на Иду, пытливо ища в её лице знакомые черты.

- Что ты говоришь, милочка? Я впервые тебя вижу, а тех имён я и не слышала ни разу. Я не твоя бабушка.

- Но бабушка… Но я… я не могла ошибиться!

Голубые глаза девы, словно мраморные, античные вазы, наполнились влагой. Не в силах сдерживать внезапный поток слёз, юная барышня заплакала, прикрывая покрасневшее лицо мягкими ладонями. Однако, чуть поразмыслив и опомнившись, Ида спросила:

- Если вы не моя бабушка, скажите, пожалуйста, как вас зовут?

Старушка перевела взгляд в сторону, припоминая ответ и готовясь вот-вот произнести, развеяв сомнения вопрошающей. Придя к умозаключению, бабушка промямлила:

- Меня… Хм… Меня зовут… Милочка, в моём возрасте я всё забываю… Меня зовут Антонина… М… Вроде, Антонина Владимировна… или… нет. Антонина Ивановна…

- Антонина Семёновна! Нет, ты моя бабушка! – оживилась непризнанная внучка, но, смутившись, промолвила, - Ты просто… не помнишь.

Ида подошла ближе к старушке, отчего последняя боязненно шелохнулась. Девушка продолжала, ласково взяв трясущиеся, неуверенные в движениях руки пожилой дамы в свои:

- Бабушка, посмотри. Разве ты не помнишь меня? Я приходила к тебе не так давно, месяц назад. Ты говорила, что всё забываешь, что у тебя болят ноги. Тебе тяжело было ходить, и я помогала тебе с этим. Тогда ты узнавала меня. Ты сказала, что я изменилась, повзрослела, но всё такая же улыбчивая…

- Прости, деточка, не узнаю я тебя, - прервала ровную и убедительную речь Иды, старушка, - Впервые тебя вижу, хотя на кого-то ты похожа. Когда-то у меня была дочь. Ты на неё немного похожа. Прости, милочка, кажется, я не твоя бабушка. У меня нет больше родных. Мой муж умер в 1886 году, а дочь – от туберкулёза в 1893…

- Нет! Нет! Мама жива! – восклицала Ида, возобновив течение прозрачных холодных слёз, - Бабушка, твоя дочь не умирала. От туберкулёза умер твой сын, Илья.

- У меня не было сына, - с удивительным спокойствием, пространно и кратко ответила Антонина Семёновна, - и внуков не было. Деточка, у меня нет родственников. Одна я осталась смерти ждать.

Последние слова женщины звучали так убедительно, что Ида не посмела более возразить. Она выпустила руки старушки, оставив их болтаться в спёртом воздухе Вдовьего дома. Молодая бледная женщина медленно, молча вышла, не вспомнив, как, разочарованная, с мокрым от слёз, порозовевшим лицом, оказалась посреди Очаковской улицы, на всей площади которой царило броуновское движение. Над Идой нависал купол мрачных туч. Едущая за её спиной повозка мигом привела мечтательницу в чувство.

Сориентировавшись, Ида побрела к ближайшей лавке, распахнутые окна которой открывали барышне светлый мир приятных ароматов хлебобулочных изделий. Героиня картин Рубенса вошла в наполненную запахами, словно флакон французских духов, лавку. В обширной площади магазина умещалось множество сладостей на любой вкус. Проходя мимо одного из столиков, краем глаза дева приметила лежащий в аккуратной, но, будто выцветшей от яркого света, упаковке шоколад, но тут же в её юной голове пролетела мысль: «Не могу больше смотреть на шоколад. Ненавижу шоколад. Как он мне противен.»

***

Пышная красавица, расправив полы своей пушистой и изящной шубки, с замёрзшими на улице слезами, покусанным морозом лицом и опечаленным взглядом в пустоту съедала по дольке бесформенную плитку низкокачественного шоколада, думая лишь о том, как она желает уйти с тяготившей её работы. Покрывшиеся инеем длинные густые ресницы застилали ей вид противоположной части неизвестной тёмной аллеи. Мокрый снег только усугублял и без того плохую видимость. Ветер был морозным, словно на кладбище.

Девушка ещё не знала, что представшее этим вечером перед ней явление, доведшее её до слёз, имело под собой название – деменция.

 

Загадка

Безвременно наступивший февраль пробуждал в людях воспоминания о светлой весне, до которой оставалась пара недель. Небо будто стало выше, и пространство города больше не выглядело погрузившимся в темницу зимы. На дворе чаще появлялись оледеневшие лужи в противовес угрюмым сугробам. Рутинное времяпрепровождение Иды словно бы стало разнообразнее, потому она передумала уходить от хозяина, превратившегося всего за несколько месяцев в единственного друга, обладающего своеобразным мировоззрением и эмоциональным фоном. В попытке узнать «друга» получше, фрейлейн решила тайно проникнуть за холодные засовы мрачной двери. Иде было невдомёк, что скрывает за собой металлическая задвижка, и оттого загадка эта становилась для девушки привлекательнее, взывая к пытливому уму и незыблемому любопытству барышни.

Однажды, когда Василий Ефимович отлучился за покупкой ингредиентов, что случалось раз в месяц, Ида, осмелев и заранее проследив за тем, куда владелец заведения кладёт ключ от загадочной двери, направилась открывать завесу тайну.

Ида, проверив, ушёл ли хозяин, и после удостоверившись в этом, посмотрев через плечо за плоскость витрины, медленно повернула старый медный ключик, взятый из кляйнового[6] сундука, покоящегося в одном из четырёх ящиков секретера. Заглянув за с усилием отворившуюся дверь, продавщица не могла поверить собственным глазам, раскрывшимся от ужаса и походившим на блюдца старинного семейного сервиза. В продолговатом помещении, напоминающем широкий тёмный коридор, освещаемый несколькими подсвечниками, господствовал мерзкий запах тухлого мяса, от которого молодой женщине мгновенно стало дурно. В середине комнаты стоял высокий и широкий в диаметре – как и хозяин магазина – чан с чёрной густой жидкостью. Ида подошла ближе к огромному котлу и, взобравшись на стремянку, посмотрела внутрь. Запах, источаемый жидкостью, был более приятным, нежели в остальной части помещения, - это был шоколад. Ида мигом спустилась и направилась дальше по коридору. Справа стоял грубо отёсанный деревянный стол, на котором красовался нож мясника. На другом конце стола покоились формы для шоколада, детально вымытые и вычищенные. Но не это вызвало в неподготовленной барышне чувство страха и беспомощности. Помимо ножа для резки мяса, на столе находилась лампа, сделанная из человеческого черепа. В дальней части коридора, на противоположной стене, болтались гирлянды из белёных костей, а на тумбе, стоящей недалеко от чана, лежали чья-то окровавленная ладонь, ухо и язык. Не выдержав отвратительнейшего смрада в симбиозе с не менее кошмарным зрелищем, Ида, задыхаясь, выбежала из комнаты, тряся волосами цвета поздно скошенного сена. Тщательно заперев за собой дверь, она бросила ключ в привычное для него место и села, как ни в чём не бывало, пытаясь смириться с увиденным или хотя бы отвлечься.

***

Ида с шумом ворвалась в уютные апартаменты с полосатыми обоями, устрашив тем самым мирно читающую любовный роман тётю.

- Ида, Господи! – хватаясь за сердце, воскликнула перепуганная женщина; её глаза сверкали, как тлеющие угольки в камине, - Нельзя же так врываться! Ох, ты меня до смерти напугала. Что случилось? Ты выглядишь взволнованно.

- Извини, тётя. Я не знала, что ты читаешь, - монотонно сказала Ида, проигнорировав заданный ей вопрос. Бывшая курсистка суетливо металась по комнате, будто ища забытую вещь.

Лидия Крузенштерн, вальяжно развалившись в кресле, принялась за очередную главу, часто посматривая на племянницу из-под строгих очков учительницы. Над головой фрау висела, обрамлённая в позолоченную раму, картина генуэзского художника Бернардо Строцци «Кухарка». «Кухарка» затейливым взглядом смотрела на «Аллегорию искусств» того же мастера.

Вскоре необъяснимое поведение девушки вывело тётушку из себя, и она, подняв тонкое мраморное лицо, спросила:

- Ида, ты что-то забыла?

- Нет, - последовал ответ.

- Тогда что ты делаешь?

- Ничего… Неважно, тётя…

- Нет, важно, - тётя отложила книгу в бархатном переплёте и ровными шагами приблизилась к племяннице, - Ида, ты как будто привидение увидела. Скажи, что случилось?

Но дева молчала, стоя у растянутого во всю стену шкафа и перебирая в нём каждую книжку, попадавшуюся под руку.

- Ида, ты снова пугаешь меня, - более мягким тоном промолвила графиня.

- Тётя, всё хорошо. Просто…

- Если всё хорошо, почему ты так побледнела и, кажется, осунулась? У тебя глаза, какие, наверное, были у мучеников во время пыток. Молю, скажи, что происходит?

Тётя Лида с жалостью смотрела на Иду, гадая, что могло произойти и как помочь беспокойной девушке. Ида, отложив пустое занятие, повернулась к заботливой тётушке.

- Тётя, не волнуйся, просто проблемы на работе… Частые ссоры с начальством. Ничего более, - добродушно и легко произнесла она.

Графиня, не удовлетворившись данным ответом, но не подавая вида, с обескровленным лицом вернулась на прежнее место, открыла книгу и продолжила чтение.

***

Изложив увиденное на измятом листе бумаги, Ида последовала в Департамент полиции. Моросящий дождь ударял тонкими противными каплями. Тяжёлое серое небо давило своей атмосферой. Птицы порхали низко, хохлились и жались друг к дружке, сидя на ветках кустарников и прячась от дождя. Ида, ловко перемахивая через расплывшиеся по тротуару лужи, приближалась к месту защиты и спасения. Резко остановившись при входе и отдышавшись, она, собравшись с мыслями, прошла за порог учреждения.

- Здравствуйте, - обратилась она к первому встреченному человеку, - Мне нужно кое-что рассказать. Я видела… В общем, здесь всё написано, - девушка, дрожащая всем существом одновременно от холода и испытываемой тревоги, достала из кармана пальто свёрнутый клочок бумаги, вручая его в руки усатому господину в жандармском мундире, - Да, посмотрите, здесь всё написано. Смотрите-смотрите. Я всё описала. Теперь мне страшно, что он узнает, что я заходила в дверь.

- Так-с, барышня, это не к нам-с. С этим вы в сыскную полицию обращайтесь, - ответил мужчина, возвращая красавице поверхностно изученную записку.

- Хорошо, хорошо, спасибо, - удаляясь и дрожа, шептала нежданно заявившаяся незнакомка.

***

В соседнем здании располагалось отделение сыскной полиции. Ида мигом примчалась туда, юркнула в могутную, отливающую бронзой, сосновую дверь.

Молодой женщине представилось глухое, душное и плохо освещённое помещение. Четверо сыщиков столпилось в левом углу комнаты у грубого секретера, что-то усиленно обсуждая. За столом сидел средних лет полицейский надзиратель, изучающий стопку документов.

- Извините, - вежливо прервала общение гостья; один из сыщиков обернулся и с высока посмотрел на гостью, - Я хотела бы… хотела бы рассказать… Вот! Уважаемый детектив, прочтите. Здесь всё написано.

Ида дала заинтересованному мужчине тот же смятый пожухший листок. Остальные присутствующие в отделении умолкли; лишь надзиратель, не поднимая головы, продолжал ознакомляться с каким-то муторным делом.

Сыщик бегло прочёл записку. Бросив на незнакомку подозрительный взгляд, мужчина промолвил:

- Барышня, а имеются ли у вас вещественные доказательства? Чтобы обвинять человека в столь серьёзных преступлениях, недостаточно маленького клочка бумаги. К тому же без опроса свидетелей мы не имеем права арестовывать человека. Вы знаете хотя бы одного свидетеля?

Внутри Иды всё будто сжалось. Она была не готова к сему вопросу, и детектив заметил это.

- Э… Ну, сейчас у меня нет доказательств, но я постараюсь их отыскать и обязательно принесу.

- Так, хорошо. Но что насчёт свидетелей? – промычал мужчина в драгунской форме, широко расставив ноги и скрестив руки на крепкой груди.

Девушка усердно рылась в памяти. Наконец, вспомнив испуганного мальчика, отступающего назад и бегло ретировавшегося в один из зимних вечеров из магазина, Ида сказала:

- Боюсь, я не смогу найти свидетеля.

Запинаясь, она поведала полиции о пугливом юнце. Чуть позже фрейлейн добавила к своему рассказу новые подробности и высказала самые страшные предположения. Сыщик внимательно, однако со скептическим взглядом, выслушал женщину, записывая только важные для нового дела аспекты.

- Записочку вашу я изымаю, - прервав повествование, произнёс он. Клочок бумаги скрылся в складках мундира.

- До свидания, барышня. Спасибо за донесение, - лучезарно улыбаясь, прощался молодой детектив. После он развернулся к коллегам и принялся за обсуждение странной истории неизвестной.

- Слышали?

- Да уж, - протянул стоящий по правую руку от говорившего с Идой мужчина.

- Не верится мне-с. Странно-странно. И барышня слишком уж тревожная-с. Странно, - послышался гундосый голос опытного сыщика.

Самый молодой из присутствующих – светловолосый парень с острыми чертами лица – молча стоял поодаль, анализируя каждое произнесённое слово.

- Николай Амосович, вы записали имя и адрес той барышни? – прорезался надзиратель полиции, чисто выбритый сероглазый джентльмен.

- Да, Павел Григорьевич, - сказал уже знакомый детектив, - Вот.

- Думаю, следует узнать побольше о так называемой «Иде». Нужно опросить её родственников, - сделав в задумчивости паузу, он, тыкая пальцем, добавил повелительным тоном, - Вы, Михаил Афанасьевич, - надзиратель указал на пухлого человека с рыжей бородкой, - и вы, Александр Иванович, - молодой парень с светло-русыми волосами, - этим займетесь. Чем скорее, тем лучше.

Ида, уходя, бросила невнятное «до свидания». Тем временем она, шагая по мокрой мощеной дороге, спешила к поместью любимой тёти.

***

Полупрозрачный, призрачный тюль скользил дугой по раскрытым створкам окна. Прохладный ветер надувал из него свободно болтающийся спинакер.

Лидия Крузенштерн не сумела поверить в фантастический рассказ племянницы.

- Прости, Ида, - сказала она, - Я не верю. Это больше похоже на кошмарный сон. Может, тебе это приснилось?

- Тётушка, стала бы я идти в полицию, если бы мне это приснилось? Посуди сама.

- Нет, не верю я, - упрямо отвечала Лидия, - Я помню, как ты мне рассказывала про шестнадцатилетнюю девочку Азалию, которая повесилась из-за того, что с ней плохо обращались родители, да ещё и гнобили в гимназии[7]. А потом оказалось, что это был твой сон, и не было никакой Азалии. Зато с такой уверенностью, в таких красках мне рассказывала.

- Это совсем другой случай. Да, тогда мне приснилось, но сейчас…

- Нет! Ида, дорогая, не кричи: «Волки!», когда овцы кругом.

Помолчав и остыв, Лидия добавила:

- И всё равно я тебе не верю.

После тётя перевела взгляд на распахнувшееся окно и, размеренно ступая, направилась к нему. Ида же молниеносно выбежала, хлопнув дверью, поднялась на второй этаж, в свою комнату, заперлась и, свернувшись клубочком, укутавшись с головой в одеяле, тихо и нервно заплакала.

***

Озадаченная и удрученная, Ида побрела солнечным первомартовским утром на работу, отношение к которой изменилось по мановению ока; стоило только открыть дверь…

По привычке она вошла в пропахшую сладостями каморку, сняла тяжёлое пальто и аккуратно повесила его на бронзовый стёртый крючок старой стоячей вешалки. Сев за ненавистный прилавок, красавица с исказившимися от переносимого стресса чертами принялась за работу: ожиданию покупателей. Мысли её были далеки от реальности. Найти свидетелей по делу не представлялось возможным, а вот наличие улик могло бы сгладить ситуацию. Хозяин, как и большую часть времени, сидел в тайной комнате ужасов.

- Ида, я – на рынок, - предупредил боров в жилете и брюках, натягивая шляпу и тёмно-серый честерфилд,

- Если покупателей не будет, можешь уйти пораньше, - бросил начальник, скрывшись за дверью.

- Спасибо, - про себя ответила Ида.

Дождавшись ухода владельца, она, используя проверенный путь, пробралась в мрачную камеру шоколадоварения с чаном, напоминающим импровизированный меланжер. В обстановке будто что-то поменялось, и запах теперь стоял не столь едкий и мерзкий. Все предметы, лежащие на том же деревянном столике, были прибраны. Единственное, что смущало вошедшую девушку – стон, исходящий из глубины коридора.

Ида прошла вперёд и, обнаружив на тумбе отрубленный мизинец, взяла его. Подбежав к стене с «украшениями», нежданная гостья ухватила висящий на гвозде амулет из тонких костей. После обезумевшая от страха барышня, не глядя, бросилась к выходу, игнорируя стон узника, который позже ни раз будет слышаться ей в кошмарах.

Дева заперла дверь и, вернув ключ на место и отдышавшись, завернула кровавые находки в платок, который сразу же сунула в карман серого пальто.

Как ни в чём не бывало, Ида продолжила работу.

***

Освободившаяся поздним вечером четверга Ида вновь шагала навстречу представителям правопорядка. Она шла твёрдой поступью, увереннее, чем прежде. Мокрый редкий снег покрывал уличную плитку. Рабочие возвращались домой, а знать насыщенно проводила время в опере.

В отделении полиции стройный высокий мужчина в тёмно-бирюзовом мундире принял свёрток с уликами от незнакомки, проведя заранее небольшой допрос. Когда фрейлейн ушла, он тихо сказал:

- Да уж, необычное дельце.

- И не такое решали, Юрий Степанович, - подхватил другой, облокотившись на стол первого.

- С трудом верится в показания этой гражданки, хотя улики… - не останавливаясь, говорил Юрий Степанович.

- Девушка либо нервничает, либо врёт.

- Очевидно, совершено множество убийств, но не понятно, почему сия барышня обвиняет именно владельца магазина.

- Может, затаённая обида? – предположил второй мужчина, но тут же отказался от собственных слов, - Нет. Думаю, гражданка Краузе говорит правду. Ведь, судя из показаний, она нашла палец и это ожерелье, - сыщик указал на улику, - в магазине. Значит, преступления мог совершить только один человек – господин Орлов, то есть владелец.

- Слабо вериться в существование «комнаты», которую она так подробно описывала. Больше смахивает на плод бурной фантазии или галлюцинацию, - делая памятки в документах, ровным голосом рассуждал первый.

- Да, Юрий Степанович, не лёгкое дельце, не лёгкое.

 

Расследование

- Уважаемая Лидия Крузенштерн, соизволите ли ответить на пару вопросов. Это необходимо для дела, - строгим басом произнёс Михаил Афанасьевич, скрестив ладони у низа своего круглого брюшка.

- Да, конечно, - немного растерянно ответила графиня, - Что вас интересует?.. Ой! Я совсем забыла предложить вам пройти! Ох, где мои манеры! – засуетилась женщина, - Давайте пройдём в залу. Там вам будет удобнее.

- Не стоит, - спокойно сказал Александр Иванович, однако, встретившись с недовольным взглядом коллеги, исправился, - А знаете, нет, давайте всё-таки пройдём.

- Вот и хорошо. Хотите чаю? – услужливо спросила Лидия.

I`m the Phantom and I live in the New Theater in Copenhagen. Once I was a count Banks. I`m so lonely. I wish I was live. Usually, I just watch on a people`s live and performances in this damn theatre.

I like to look at the costumes in which actors act. I especially like to watch girls take off their costumes after performances. They don`t know me. I don’t know them either, but that doesn't interfere with my phantom love.

My “live” may seem boring to you, and you will be right. I regard, the intimidation of people as a monotonous occupation, which quickly will boring.

On this my story ends.

    Горячие пары воздуха осели на хрустальном зеркале, тем самым заслонив вид открывающейся нам античной ванной комнаты. Плитка, тумбочка, ширма и, конечно же, сама ванна - всё сделано с необычайно тонким чувством красоты. За розовато-сиреневой ширмой, в ванне, будто высеченной из гранита, вдыхая ароматы кремов и гелей, расслабленно покоится Тереза. Её обнажённое белоснежное тело скрывают лишь рыжие кудрявые волосы. Она приоткрывает веки и глядит в пустоту невидящими от грёз карими глазами, в которых отражается картина происходящего. Так тепло, так нежно и так приятно! За окном полная луна сияет серебристым светом на мрачном бескрайнем небе. Но Терезе, пребывающей в сладостной неге, безразличны и свет луны, и глубина неба.

    Спустя полчаса разнеженная женщина аккуратно выбралась из своей каменной лодки и шагнула в Новый свет, как конкистадоры в Америку. Ступив на холодную плитку, скрывающую бездну, она прошла на кухню, где выпила стакан прохладной воды и, проголодавшись, взяла с собой палку колбасы, а заодно разделочную доску и заранее заточенный нож.

    Уже через пару минут женщина, словно сошедшая с картины «Рождение Венеры», вернулась в свою родную обитель. Поставив на край ванны доску, а сверху на неё – колбасу, она принялась увлечённо резать свой будущий ужин. Тонкие пальцы Терезы донесли не менее тонкий кусочек, и женщина наконец отведала лакомство. Затем последовало ещё и ещё. Но в порыве упоения женственный конкистадор порезал вместо несчастных туземцев себя. Капелька алой крови упала в прозрачную воду и рассеялась в ней. Пара мгновений – другая. Тереза испугалась и попыталась встать, но поняла, что ей это не по силам. Рана была глубокой, а потому волнение потерпевшей не являлось безосновательным. Женщина начала паниковать, задела доску с половиной палки колбасы и злосчастным ножом. Доска опрокинулась и вместе с содержимым полетела в кровавую воду. На пути ко дну нож задел лезвием руку женщины, оставив порез вдоль предплечья. Достигнув низа ванны, нож лёг вместе с остальными составляющими бывшего ужина. Молодая женщина шевельнулась в попытке освободиться, но вновь задела остриё и в результате пронзила лодыжку, из-за чего чуть не вскричала, но стерпела, удерживая боль в себе. Осознав своё положение, Тереза легла, расслабилась и закрыла веки, скрыв свои карие блёклые глаза, ожидая, пока вода окончательно превратится в кровь.

    Раздался звонок. Четыре часа утра. Шесть минут раздражающего звука. И вечная тишина.

Мастер и Маргарита

Амстердам, возвышающийся над полями турецких тюльпанов. Его узкие улочки, будто змеи, опоясывают старинные домики, в одном из которых, с необходимым в работе мастера сосредоточением, отточенными движениями творца, скульптор вылепляет очертания будущей Венеры. Эдуард Кейнер – сорокалетний художник родом из Утрехта - с точностью, вероятно, бога, создаёт высокую скульптуру римской богини. Напротив него, блистая обаянием фаворитки и величием королевы, на изысканных бордовых драпировках расположилась прекрасная лилльчанка - Ирен Бонье. Безэмоциональная Ирен спокойно ждёт результата их общих стараний. Её белоснежное юное тело сверкает в лучах закатного солнца. Десять лет прошло, словно мгновение.

***

За распахнутым окном дома на улице Grianestraat кипит вечерняя жизнь Амстердама. Доносящиеся с шумной улицы голоса и смех беспечных парочек вперемешку с пьяными возгласами, нотками джаза и скрипом колес машин не дают покоя даже привыкшим к городскому шуму кабачным обывателям. Но верный искусству Эдуард не слышит ничего, кроме лёгкого дыхания незабываемой музы.

Работа в ночные часы для обоих не являлась чем-то новым. Однако сегодня Эдуард решил освободить Ирен от обязанностей значительно раньше наступления утра.

- Ирен, можешь собираться.

- Что?! – воскликнула ошеломленная натурщица.

- Собирайся. Завтра закончим. Я хотел бы отдохнуть и тебе того же советую. Мы сегодня хорошо поработали, – бесстрастно проговорил он, не глядя в сторону одевающиеся девушки.

- Как скажешь.

Ирен, пока не сгорела свеча в канделябре, натянула своё любимое прямое платье малинового цвета. После она ярко накрасила пухлые губы и томные веки, посмотрев на себя в крошечное пыльное зеркальце в углу комнаты, и побежала, крикнув на прощание:

- Увидимся!

Ирен с треском захлопнула иссохшую от времени дверь.

- Увидимся, – ответил тишине художник спустя минуту.

 

Полин

Полин ван дер Берг размеренно шагает по улицам родного ей Роттердама. Здесь она когда-то повстречала человека бесповоротно изменившего её скучную жизнь затворницы. Полин познакомилась с Эдуардом, когда тринадцать лет назад они вместе учились в Академии изящных искусств во Франции. Непродолжительные отношения связывали их когда-то, но все мы знаем, что любовь не вечна. Полин поняла, что больше для неё не существует мужчин; как бы Эдуард ни старался привлечь внимания художницы – всё было без толку. Та игнорировала его ухаживания и прозрачные намёки, которые влюблённые, сами того не ведая, совершают.

Именно во время пребывания во Франции, летом, отдыхая на севере страны, она подметила сидящую на лавочке юную шатенку с блестящими от слёз, зелёными глазами.

- Почему вы плачете, девушка? – участливо заметила подошедшая ближе Полин.

Девушка обернулась.

- Мой пёсик – Эдгар – убежал несколько месяцев назад. Я гуляла здесь, в парке, и рядом с тем каштаном нашла его. Точнее, то, что осталось: чёрный комочек костей и шерсти.

Барышни принялась рыдать ещё пуще, надрываясь и всхлипывая.

- Я сожалею… - тихим и сочувствующим тоном проговорила наконец Полин.

- Нет, не жалеете, - резко воспротивилась девушка, - Совсем не жалеете. Вы вообще меня не знаете. Зачем вы подсели сюда?

- Хотела бы познакомиться с вами, - не смутилась художница, - Меня зовут Полин. А вас?

- Меня? – изумилась юная леди, - Меня зовут Ирен.

- Что ж, прекрасно, Ирен. Не плачьте. Думайте о том, что ваш пёс уже в раю. В вашей жизни, которая только начинается, будет много приходов и уходов. Поэтому не тратьте все свои нервы на что-то одно. Прошу прощения, за свой цинизм, но это так.

Ирен молча внимала словам собеседницы.

- Но это ещё не всё, дорогая Ирен, - продолжала чужестранка, - Ты – не возражаешь, что обращаюсь на «ты»? – ты не хотела бы поработать натурщицей?.. Подожди, - Полин прервала спокойную речь, завидев, как Ирен приоткрывает лепестки розовых губ, - Я хочу сказать, что… я учусь в Париже, в Академии художеств, и мне нужно больше практики в написании человеческой натуры… Если ты согласишься, я буду платить тебе небольшую сумму. И ты сможешь жить со мной в комнате.

Полин умоляюще смотрела в глаза избранницы.

- Я согласна, - с одобрением в голосе, но тревогой в глазах произнесла девушка.

 

Случай в мастерской

В маленькую, но уютную импровизированную студию вошёл Эдуард. Он сразу же заметил нагую Ирен, но воспринял её, как типичный предмет искусства – настолько она была неземная, а он – равнодушным, с замыленным взглядом.

- Здравствуй, Полин. Кто это? – Эдуард невежливо показал на модель.

- Здравствуй. Знакомься, это Ирен, моя подруга и помощница, - говорила, вставая с табуретки и подходя ближе к незваному гостю, молодая женщина.

- Неплохо она тебе помогает… - язвительно усмехнулся Эдуард.

Полин незаметно толкнула Эдуарда в бок.

- Извини… Но где ты её нашла? – продолжал допытываться мужчина.

- Хватит обращаться к ней, как к вещи. Ты даже не представился.

- Ох, простите мои манеры, миледи, - и Эдуард наигранно поклонился смущённой Ирен, - Эдуард Кейнер, норвежец, художник и скульптор.

- Ирен, не обращай внимания на этого дурочка: он всегда себя так ведёт, - оправдывалась Полин, - А ты, - сурово взглянула она на Эдуарды, - лучше уйди. Мы здесь работаем, в отличие от некоторых.

Полин вернулась к мольберту. Ирен встала в позу, которая ранее была нарушена неожиданным визитом.

- Вижу, мне здесь не рады… До свидания, милые барышни! – иронично крикнул Эдуард на прощание, захлопнув расшатанную дверь со сломанным замком.

 

Кабак

В час ночи день только начинается. Забегаловка под названием «Робеспьер» - прославившаяся благодаря приятной «живой» музыке и стенам-аквариумам[1] – ломится от напора щедрых гостей, и даже такой нелюбитель суеты и духоты, как Эдуард, нашел здесь своё пристанище.

Пять лет прошло, как окончена Академия. Пять лет безвестный скульптор не виделся с Полин. Пять лет коротались в бесконечных попытках заработать на жизнь – увы – безуспешных.

Эта ночь ничем не отличалась от предыдущих, и в том состояла неизменная суть переживаний мужчины.

- Здравствуй, красавец, - кокетливо позвал Эдуарда чей-то нежный голос, выведя мужчину из состояния прострации.

- Что надо? – грубо ответил тот.

- Не хочешь поразвлечься? – продолжал голос, доносившийся из полумрака.

- Мне и так весело.

- Вижу…

- Пошла вон! Денег нет! – неожиданно взбрыкнул Эдуард, вытащив и отложив в сторону маленький милый – скорее дамский – регеблюм[2].

Но девушка не ушла.

- Что стоишь, шлюха?! Поищи кого-нибудь побогаче. – окончательно рассвирепев, прокричал Эдуард, попутно обернувшись в порыве эмоций.

- О, Эдуард! Это вы?!

- Ирен?

Девушка смущённо кивнула, слегка улыбнувшись.

- Ирен, что с тобой стало? Ты посмотри на себя, - ошарашенному, но в глубине души ни капли не удивленному, мужчине было тяжело подбирать слова.

- Давай, отойдем и спокойно поговорим в стороне, - заговорщически улыбалась красавица, тяня за собой вышедшего из строя господина.

***

- Эдуард, после того момента, когда мы виделись в последний раз, прошло немало лет. Мы давно знакомы, но ты совершенно не знаешь меня. В детстве я хотела стать художницей. Думаю, из меня вышел бы неплохой анималист. Но, когда фотографии перестали быть чем-то новым и удивительным и плавно влились в нашу повседневную жизнь, я приняла решение стать фотографом. Ты так странно смотришь на меня. Думаешь: «Для чего ты это говоришь?» Мне всего лишь хочется высказаться. Когда Полин подошла ко мне, я не подозревала, насколько она изменит мою жизнь. Она показала мне огромный мир искусства, в который я окунулась полностью головой и телом. Это было чудесное приключение. Но, как и всё хорошее, этот великолепный вояж вынужден был завершиться. Не буду скрывать. Говорю всё кратко и по фактам, - после этого словесного поворота Эдуард, чуть нахмурив брови и устремив мутный взгляд прямо в глаза собеседницы, присел на обитое жаккардом кресло, - Да, у меня были отношения с Полин, но только потому, что она этого захотела, хотя я тоже была не против небольшой интрижки. Однако я не относилась к этому так серьёзно, как Полин. Я хотела, чтобы мы оставались друзьями, а не становились любовниками, однако Полин хотела большего, и нам пришлось расстаться насовсем. Это было тяжело для нас обеих, ведь я потеряла верную подругу, а она – любовницу и модель. Мы обе остались несчастны, потому что не понимали, не видели и не хотели видеть желания друг друга, - Ирен сделала минутную паузу, собираясь с мыслями, - Я знаю, что ты и сейчас любишь Полин, но правда в том, что она не любит. Она хочет забыть тебя.

- Но почему?! Что я сделал такого, что она теперь хочет меня забыть?! – яростно вскочил Эдуард, - Ты в своём уме?! Как только я увидел тебя, я понял, что ты – уличная девка, что после работы у Полин ты пойдёшь по жёлтому билету. Я не ошибся. Почему я должен слушать какую-то девку? Тебе-то какое дело до моих отношений с Полин?! Отвечай, дура!

Эдуард взял Ирен за тонкие тёмные волосы и принялся трясти её изо всех сил в порыве гнева.

- Эдуард! Остановись!.. А!.. Идиот!.. Эдуард, успокойся.

Ирен начала истошно кричать сквозь слёзы, что прохладными струйками стекали по её опухшим, шероховатым щекам.

- Заткнись, тварь!..

- Отпусти!

Мольбы и стоны возымели действие, и Эдуард нехотя и резко отпустил ненавистную ему женщину, отчего последняя с грохотом повалилась на жёсткий паркет, с тревожным трепетом взявшись за затылок, на котором болталась копна взъерошенных крысиных хвостиков. Мысли Ирен переболомутились, словно тинистая вода в грязном болоте.

Собравшись с мыслями, Ирен обнаружила, что беспокойный гость движется прямиком к выходу.

- Эдуард!

Мужчина не отозвался.

- Эдуард, стой!

Ирен поползла к Эдуарду, перебирая одной рукой по полу и приложив вторую ко лбу, как при сильнейшей мигрени.

- Что ещё? – безэмоционально спросил он, взявшись за ручку многое повидавшей двери.

- Эдуард, я не виновата в том, что Полин к тебе безразлична... Эдуард! Помоги мне…

И Ирен опять заплакала, но уже не от физической, а от душевной боли.

Эдуард обернулся и взглянул на дрожащую от горя женщину.

- Ладно, теперь ты успокойся. Хватит уже, - мужчина присел рядом с женщиной и продолжил, легонько потряхивая несчастную за плечи, в надежде привести в себя, - Извини, хорошо? Чем я могу тебе помочь? Денег у меня нет, я это ещё в баре сказал.

- Я хочу выйти из этого порочного круга, - ответила она, - Я хочу снова позировать. Я подумала, что, может, тебе нужна натурщица? Во мне ещё осталась та юношеская красота. Ты можешь убедиться в этом…

Ирен дала гостю время на размышления, которое последний потратил с умом.

- Знаешь, Ирен, мне действительно не помешала бы натурщица, потому что жена отказывается сидеть подолгу, а про тебя я помню, что ты всегда была очень исполнительной и хорошо выполняла свою работу, так что я не против. Ты сможешь побыть моей натурщицей.

Ирен умоляюще смотрела на своего спасителя. Эдуарда задел её искренний и полный чувств взгляд, поэтому тот не смог удержаться и еле улыбнулся, выказывая тем самым своё дружелюбное – о чём нельзя было сказать полчаса назад -  отношение к вновь встреченной знакомой.

У Эдуарда возникло ощущение, будто произошедшее за последний час – вымысел, безумный гротеск, словно он спит и хочет скорее проснуться, чтобы не видеть того ужасного сна, что пришёл к нему этой леденящей душу ночью.

 

Белокурая Венера[3]

Проезжая на чёрном лакированном «форде» по улице Петра I, можно заметить, как в окне третьего этажа мелькает розоватое тело белокурой Лауры, жены малоизвестного скульптора Эдуарда. Лаура никогда не являлась для Эдуарда пределом мечтаний и любовных восторгов, ибо единственное, что мужчина требовал от неё, это регулярное исполнение муторных домашних дел, ведение хозяйства, без которого не возможна повседневная жизнь.

Лаура нередко использовалась Эдуардом в качестве натурщицы для его новых скульптур. Месяц назад его снова настигло, так называемое, вдохновение, а потому мужчина поспешил притворить собственные ведения в материальный объект – римскую богиню Венеру.

Когда под утро Эдуард притащил в их уютный дом развратную девку, жена испытала новую волну ревности, однако вида не подала.

Лаура не удивилась, когда её муж принялся ставить Ирен в необычные позы, дабы выбрать из них ту, что казалась ему наиболее привлекательной, с целью запечатлеть её в гипсе на века. Она считала Ирен очередной пустышкой, не способной вызвать никаких чувств, помимо отвращения; она – по мнению Лауры – не могла никоим образом заменить любимую Эдуардом жену. Хотя врата в мир искусства закрылись пред Лаурой, ибо Эдуард более не нуждался в её услугах, как модели.

Но однажды Лаура вернулась с тяжёлой работы, спасающей её и мужа от голодной смерти. Женщина увидела, как Эдуард корпел над статуей, вставляя время от времени комментарии, веселящие натурщицу. Лаура, разгорячённая, бросив пакеты с продуктами на пол в прихожей, ринулась навстречу с изменником:

- Не помешала вам, голубки?

Обманутая жена пронзала скульптора своим ястребиным взором хищника.

- Что молчишь? Думал, я буду вечно терпеть твоих шлюх? – спокойно, но жёстко и уверенно пролонгировала пламенную тираду Лаура.

Эдуард молчал. Он не ждал таких заявлений от кроткой жены. Ирен стояла в растерянности. В её голове промелькнула призрачная сцена прошлого, когда Эдуард вошёл в мастерскую Полин. Но сейчас всё было совсем по-другому, потому что Ирен испытывала совершенно иные чувства к теперешнему художнику, в отличие от первого.

- Вы так смеётесь; вам так хорошо вместе. Как вижу, с этой русалкой у тебя море удовольствий. Я права? Что ты молчишь, придурок? Это на тебя я потратила жизнь?! Скульптор, художник, творческая личность. Все вы такие! В вас нет ни капли чести, ни капли достоинства. Именно поэтому вы можете «творить». Вы уходите во тьму. Вы все попадёте в ад! – крикнула она в неведомом порыве и, присев в широкое кресло и развалившись в нём, продолжила более тихо, - Да, есть те, кто мнит себя творческим человеком, ничего из себя не представляя. Их я ненавижу больше вас! Они вдвойне мерзки, чем вы. Такой была твоя любовь – Полин! Она была обычной рисовальщицей, ничего из себя не представлявшей, а ты за ней гнался, постоянно рассказывал мне о ней, - женщина, запыхавшись, сделала небольшую паузу, позволившую ей собраться с мыслями, - Я думала, мы будем счастливы. Я думала, ты остепенишься. – сквозь слова проскальзывали слёзы, - Единственное хорошее в тебе – это твои работы. Но ты ничем не отличаешься от машины, что штампует детали на заводе. Только не можешь работать по графику и постоянно даёшь сбой. На этот раз я не прощу тебя, Эдуард. Чаша терпения переполнена, и теперь ты сам будешь выныривать из последствий цунами.

Лаура с красным, опухшим от плача лицом, вскочила с кресла резким движением.

- Таких тупых мужланов, как ты, миллион, но я выбрала тебя только из-за твоего творчества. В сущности, ты также врёшь и издеваешься надо мной, как и те свиньи над своими жёнами. Разница лишь в том, что ты находишь более изощрённые пути в силу своей извращённой фантазии. Я не буду больше терпеть твоё лицо, твои слова и твои поступки. Я ухожу. Делай, что хочешь. Ах, да. Тогда ничего не изменится. Но это к лучшему. Надеюсь, мы никогда не увидимся.

Лаура быстро собрала немногочисленные вещи и закрыла за собой дверь, посмотрев под конец в глаза Эдуарда холодным, словно якутская зима, взглядом.

 

Признание

Неделю назад была окончена работа длинною в десять лет. Множество представителей культурной сферы общественной жизни, предвкушая нечто особенное, собралось на премьере нашумевшей скульптуры, успевшей прославиться до её грандиозного завершения.

Эдуард относился к толпе великосветских зевак весьма скептично: для них это лишь очередное развлечение, секундная вспышка, вынужденная быть забытой в кратчайший срок.

- Ида, вы видели валарзены[4], представленные на недавней выставке в Королевском музее? Они показались многим такими удивительными, – донеслось откуда-то справа от Эдуарда.

- О, Панкрас, это же смешно! Конечно, видела! Газеты пестрели описаниями этих валенок! А в итоге оказалось, что ничего необычного нет! Ха-ха, как всегда! И всегда мы попадаемся на уловки журналистов!

Женщина в строгом чёрном платье с аккуратно уложенными рыже-каштановыми волосами делала глотки из изящного бокала с рубиновой жидкостью в перерывах между смехом и резкими восклицаниями.

- Ха-ха, вот и сейчас! Не думаю, что в «Венере», от которой рвутся заголовки, есть что-то интересное. Скорее всего, обычная статуйка обнажённой мадам!

Эдуард, ухмыляясь, прошёл мимо.

Слева стояла пара пожилых дам в пёстрых шалях и модных платьях, не идущим им в силу возраста.

- Дорогая Квирина, как вы считаете, что лучше использовать для «Снюведа[5]»: пьёгурт[6] или зюрем[7]? – вопрошала старушка с завитыми седыми волосами и маленькими круглыми очками, - Помните, Наталья из России рассказывала нам рецепт? Может, помните? Моя-то память уже совсем не так стала, - поспешила тут же уточнить она.

- Дорогая Эдит, как же это было давно! – замахала веером высокая и статная собеседница, - Вы ещё вспомните, когда мы с вами были на премьере «Нетерпимости»!

Эдуард не обратил внимания на двух вычурно одетых бабушек. Он лишь взял закуску с со вкусом сервированного стола.

Далеко позади, у самого входа, толпилась небольшая кучка молодых мужчин и женщин.

- Леонард, вы слышали? Скончалась Полин ван дер Берг, - еле слышно проговорила излишне полная для своих лет девушка.

Виновник торжества постарался уловить краем уха обрывки разговора.

- Николетта, что вы выдумываете?! – свирепо возразил элегантный мужчина. Одетый по старой моде.

- Как вы смеете! Я ничего не выдумываю! – возмутилась в ответ барышня и далее продолжила тихим голосом, - Вы не представляете! Оказывается, Полин умерла семь лет назад от пневмонии.

- Что это вы тут шепчетесь? – подошёл к отрешённой парочке знатный господин с бурыми бакенбардами и густыми, фигурно постриженными усами, - Никак, любовные дела обсуждаете.

Господин незатейливо подмигнул.

- Ох, что это вы болтаете, старый развратник! – обмахиваясь состоящим из фиолетовых перьев веером и неуклюже перебирая ножками в туфлях на высоком каблуке, подбежала к образовавшейся компании дама средних лет.

- Мистер Якобс, мы обсуждаем абсолютно невесёлую тему! – с резкостью в голосе и мольбой в глазах сказала Николетта.

- Что же волнует сердце юной красавицы? – мило улыбаясь, наклонился к полной голландке господин с бакенбардами.

- Мы с господином Петерсом обсуждали прискорбнейшее событие. Скончалась прекрасная художница – Полин ван дер Берг.

- Боже мой! – выпучила глаза неуклюжая мадам и ещё быстрее замахала фиолетовым веером, так, что из него стали вываливаться крашенные пёрышки.

- Ван дер Берг? Матушки, а когда-то я была с ней знакома! – подключилась к всеобщей беседе женщина в тёмно-синем платье и белыми короткими перчатками.

- Госпожа Госсенс утверждает, что сие событие приключилось с ван дер Берг ещё семь лет назад! – подлил масла в светский огонь местный денди по имени Леонард.

- Ах! – дама в красном, стоящая позади, неизвестно от чего потеряла сознание.

Группа переключила внимание на источник крика.

Эдуард, испив залпом предложенный ему бокал мартини и мысленно отстранившись, заторопился с целью скорейшим образом ретироваться, однако услышал, как его зовёт знакомый женский голос, и остановился, невидящим взглядом смотря в чёрную даль надвигающейся ночи.

***

- Эдуард! Эдуард!

- Ирен?

Скульптор стоял на пороге, придерживая за ручку распахнутую дверь.

- Эдуард! Куда ты? Я так долго тебя искала в этой толпе, а ты уже уходишь! – с наигранной капризностью проговорила натурщица, - Это же твой праздник! А ты сбегаешь, словно Золушка с бала!

- Совсем не мой. Эти люди собрались здесь за-ради каменной женщины, на которую я убил столько лет своей жизни. Ещё и тебя впутал. И что в итоге? Жена ушла и правильно сделала. Я сам не стал бы жить с собой, если бы оказался на её месте. Я упустил столько приятных моментов, о которых никогда не узнаю! У меня нет ни жены, ни детей, ни даже кошки. Лишь это статуя, будь она проклята! – Эдуард замолк, закрыл за собой и Ирен дверь, отчего пара оказалась на холодной и чужой улице. Мужчина посмотрел на манящую, неоновую Луну и продолжил, - И, уходя во тьму, я взял с собой тебя. Видимо, как в детстве, чтобы не было страшно одному. Как же я был глуп и упёрт! Я действительно был идиотом. Жаль осознавать это, когда ничего не в состоянии изменить.

- Эдуард, не говори так! – оборвала меланхоличную речь художника Ирен, - Ты же сам говорил, что не любил жену. И ты создал что-то наиболее важное, чем ребёнок. Ты создал произведение искусство, которое будет жить вечно. Даже самые плодовитые рода угасают, а те малочисленные отпрыски, что живут и по сей день, только и могут, что гордиться заслугами предков, не стоя при этом сами по себе и реснички дедов и прадедов, вершивших историю.

- Что мне до истории, если в лично в моей жизни нет счастья?! – злобно перебил Эдуард, - Ирен, ты никогда не понимала, что я тебе говорю.

- Однако ты не выгонял меня, - незаметно улыбнулась женщина в бордовом платье.

- У меня не было выбора: нужно было закончить работу. Я не раз жалел, что оставил тебя.

- Знаешь, - Ирен словно не слышала его ответа, - Ты говоришь, что все эти годы прошли зря. Но даже если так, есть ли смысл это обсуждать? Ведь ты сам сказал, что ничего не изменишь. Тогда лучше начни жизнь с этого момента, пока есть время.

- Не могу.

- Почему?

- Не умею.

- Дурак, - весело отозвалась Ирен.

- Я знаю.

- Не начинай.

Между старыми знакомыми вновь повисла пауза.

- Я не просто так тебя искала, - наконец нарушила тишину бывшая натурщица, - Я хотела сказать то, что должна была сказать давно…

- И что же? – нетерпеливо спросил Эдуард.

Ирен чуть помолчала, а затем произнесла:

- Я люблю тебя.

Она быстро поцеловала его, а затем убежала обратно в здание, как делают юные неопытные барышни, чего никак нельзя было ожидать от такой женщины, как Ирен.

Эдуард усмехнулся и зашёл следом. Он знал, что испытываемые Ирен чувства – не что иное, как ампор[8].

***

- Дамы и господа, спешу представить вашему вниманию скульптуру «Венера» работы достопочтенного Эдуарда Кейнера!

Присутствующие в зале мигом обернулись и застыли, рассматривая детали величественного изваяния рук истинного мастера. Результат скрупулёзной работы Эдуарда пришёлся по душе сильным мира сего.

- А вот и сам господин Кейнер! – указал ведущий на входящего в залу художника, более походящего на нежданно заглянувшего в надежде на ночлег нищего.

Богатые и знаменитые мужчины и женщины зашептались, пристально и с некоторым укором, а иные – восхищением, глядя на автора, приведшего в изумление даже самых ярых скептиков.

Спустя мгновение толпа сконцентрировалась вокруг скульптора, донимая его наивными вопросами и льстивыми похвалами.

Эдуард стремился узнать среди множества неизвестных ему лиц Ирен, но попытки остались тщетными.

Под конец, когда удовлетворённые зрители разошлись, Эдуард почувствовал недомогание. С каждой секундой боль усиливалась, и новоиспечённая звезда была вынуждена променять аллею славы на жёсткую кровать в маленьком доме на улице Grianestraat.

 

Ars long a, vita brevis est

Проснувшись, Эдуард встретил взволнованный взгляд Ирен.

- Он проснулся. Он проснулся! – закричала она тут же радостно.

- Ирен?

- Смотрите-смотрите, он не спит! Он очнулся!

Немолодая женщина радовалась, словно дитя.

- Ирен, что происходит? – с видимым спокойствием промямлил Эдуард.

- О, Эдуард, я так рада. Последние два месяца ты был в коме. Врачи говорили, что ты не проснёшься… Но ты проснулся! Я потеряла всякую надежду, но ты разрушил мои страхи и сомнения.

Ирен, странно улыбаясь, крепко обняла и расцеловала ничего не осознававшего Эдуарда. Мужчина не мог поверить в услышанное, но более всего его тревожил ответ на иной вопрос. Почему он слышит, но не видит Ирен?

Женщина лепетала ласковые речи в адрес любимого. Эдуард будто стал жертвой Горгоны.

На радостные возгласы Ирен примчался врач – Йоннес Баккер.

- Ирен, это вы кричали? – холодно спросил он.

- Да, господин Баккер, Эдуард проснулся! – воскликнула Ирен с наркотическим блеском в глазах – характерным эффектом, оказываемым каплями бешеной вишни.

- Действительно…

Врач устремил задумчивый взор в сторону пациента.

- Что ж, с пробуждением, господин Кейнер. Скажу вам по правде, никто из моих коллег и, в том числе, я не были уверены в вашем выздоровлении. Однако вы превзошли все наши ожидания и опасения…

- Кто-нибудь объяснит, что происходит?! Где я? Почему я ничего не вижу?! – раздражённо прервал врача Эдуард.

- Я понимаю ваше недовольство, господин Кейнер. Дело в том, что на вечере открытия вашей персональной выставки в Городском музее один из ваших недоброжелателей, вероятно, с целью убрать вас с пути подлил в ваш бокал метанол, однако мы успели вас спасти (не без помощи вашей дорогой подруги). Но, к сожалению, мы не сможем вернуть вам зрение.

В добавок ко всему, Эдуард мгновенно онемел. Он вспоминал подробности рокового вечера в надежде выловить из океана памяти лицо злостного преступника.

- Ирен, благодарю тебя, - еле проговорил Эдуард и после, истощив запас вернувшихся к нему сил, бывший скульптор уснул.

Когда Эдуард очнулся, Ирен не было рядом, как и не было рядом её тепла и нежности.

***

Минуло две недели, как Эдуард вернулся домой. Поначалу Ирен каждый день наведывалась к художнику, дабы оказывать необходимую помощь собрату по духу. В конце концов, она стала приезжать к нему раз неделю, далее – раз в месяц, оставляя Эдуарда всё чаще наедине с собственными мыслями. Он жил воспоминаниями, и ничто не могло вывести его из этого состояния.

Натурщица осуществила свою давнюю мечту: она открыла своё дело, заключающиеся в продаже наивкуснейших в стране булочек с маком. Помимо этого, на досуге Ирен занималась фотографированием видов природы и города, которые расходились на рынке любителей искусства не хуже вышеупомянутых булочек.

Близилась красочная осень[9], которая, как известно, влечёт за собой контрастную в сущности зиму[10], и господин Кейнер понимал это не хуже остальных, глядя поблёкшими зрачками на противоположные и бесконечно далёкие «счастливые» времена из окна дома на улице Grianestraat.

91028070

 

Проснувшись от стука,

Присев на кровать…

Поднимешь ты руку –

Мне будет плевать.

 

Что бы ни случилось, я знаю одно:

Бывает тихо лишь в Гентском саду.

 

Философию Будды

Должна я призвать?

Начнёшь бить посуду –

Мне будет плевать.

 

Что бы ни случилось, я знаю одно:

Астильбы сияют лишь в Гентском саду.

 

Iмонолог.

- Мы снова встретились.

 

IIмонолог.

- Мой самый страшный кошмар.

 

IIIмонолог.

- Я знаю это. Я не думаю больше. Зачем? Как же мне больно сейчас: и морально, и физически. Это съедает меня. Почему он снова приходит? Он снова говорит. Он снова…

 

IVмонолог.

- Моя речь монотонна. Он похож на шевалье Дансени.

 

Vмонолог.

- Классицистический дворец. Барочный узор. Модерновый сад. Современный дизайн. Очередной диалог с самим собой.

 

VIмонолог.

- Лето, осень, зима, весна, лето, осень, зима, весна, лето, осень, зима, весна, осень, зима, лето, весна, зима, лето, осень, весна…

 

VIIмонолог.

- Больше говорите для взаимопонимания.

 

VIIIмонолог.

- Почему бы не стать манекенщицей[1]?

 

IXмонолог.

-Голос, руки, взгляд – причины моего расстройства. Империя чувств.

 

Xмонолог.

- Бонэйр, Синт-Эстатиус и Саба. Существование на планете не ограничивается удовлетворением.

 

XIмонолог.

- Он не знает смысла.

 

XIIмонолог.

- Мои глаза выцвели на свету.

 

XIIIмонолог.

- Стены полны воды.

 

XIVмонолог.

- Драпировка скрывает от вас истину. Вы похожи на Дегре.

 

XVмонолог.

- Нет! Нет! Он! Это он! Господи, какая драма! Сердце бьётся для него, но разум просит о пощаде.

 

XVIмонолог.

- Мало слов, а смысла ещё меньше, словно страницы «1001 ночи» открыли мне райский сад. Но это лишь временно.

 

XVIIмонолог.

- Который час?

 

XVIIIмонолог.

- Одержимость, нежность, империя страсти…

 

Монолог №XIX.

- Назовите число от одного до ста, и это будет число лет, которые вы проживёте.

 

XXмонолог.

- Ненавижу. Его губы шепчут ужасные вещи. Его руки делают ужасные вещи. Его голос безэмоционален. Его глаза...

 

XXIмонолог.

- Любовь – ничто. Он – всё. Я задыхаюсь. Не хватает слов.

 

XXIIмонолог.

- Противоположность любви? Безразличие. Неодушевлённый рай.

 

XXIIIмонолог.

- Она утонула восемь дней назад. Пустота. Моя печаль. Позднее Возрождение.

 

XXIVмонолог.

- Ярость. Гнев беспощадно убивает душу. Души никогда не было.

 

.голоном VXX

- Необоснованно. Необъективные мысли. Где объект? Зеркало.

 

XXVIмонолог.

- Организм разрушает сам себя. Или это он разрушает тебя изнутри? Болезненные отношения. Мне страшно. Паутина.

 

XXVIIмонолог.

- Тишина окутала сумрак, погружая нас в пучину отчаяния, страха и пустых чувств. Голова кружится от жизни. Теперь ты виконт де Вальмон.

 

XXVIIIмонолог.

- Он вновь и вновь возвращается. Это больше не событие, это далеко не премьера. Это конец.

 

XXIXмонолог.

- Мы должны к чему-то прийти. Отношения не кончаются, как средневековые баллады.

 

XXXмонолог.

- Пейзаж. Виды природы. Смешанный, как мои эмоции, лес, бесконечно высокое небо и он, похожий на Менгеле, то, что стоит за всем. Это постановка.

 

XXXIмонолог.

- Изо дня в день, изо дня в день. Одно и то же. Я бы сказала так много, но я забываю; я говорю так мало, и всё не имеет значения. Слова не имеют значения, когда твоим разумом правят чувства. Это убийство. Нет разума – нет жизни. Что есть жизнь?

 

XXXIIмонолог.

- Правда, ложь. Всё смешалось. Слова, мысли. Различие нет. Надолго ли это? Навсегда ли это? Вопросы, ответы. Нет ответов. Есть дрожь. Болят глаза. И болят конечности. В этом безголовом мире нет и не будет разума.

 

XXXIIIмонолог…

- Он снова придёт. Вы снова не поймёте. Мы снова прощаемся.

 

 

Появится Морос –

Нет смысла гадать.

Повысишь ты голос –

Мне будет плевать.

 

Что бы ни случилось, я знаю одно:

Аист поёт лишь в Гентском саду.

 

Повсюду ложь,

И некого звать.

Ты возьмёшь нож –

Мне будет плевать.

 

Что бы ни случилось, я знаю одно:

Флоксы завяли в Гентском саду.

 

7.08.2019

Над бескрайним морем барханов и извилистых вади возвышается столица Османской империи - сияющий старинным великолепием, город-достояние предков - Константинополь. Здесь, среди осколков древних цивилизаций и характерных построек, мостится не лишённый обаяния роскошный дворец Долмабахче, где, помимо множества слуг, гостей и членов монаршей семьи, на турецких коврах искусной работы, постоянно находясь под строгим надзором, возлежат необыкновенной красоты наложницы Абдул-Меджида I.

Третьего апреля 1856 года, спустя несколько дней после подписания Парижского трактата, евнухи. уже не в первый раз, неторопливо заводят новоприбывших, получивших имена Гузельгозлер («красивые глаза»), Зарифурюш («изящная походка»), Дженетинарман («дар небес»), Палакинжи («блестящая жемчужина») и Микуамельгуруш («великолепная осанка»). Стыдившаяся Гузельгозлер опустила глаза; уверенная в себе Зарифурюш смело направилась навстречу новому; Дженетинарман внимательно осмотрела просторное помещение; Палакинжи не могла поверить в происходящее, в полной мере не осознавая, где она, а Микуамельгуруш, не долго думая, робко, с присущей ей аккуратностью, присела на ближайший к ней коврик, украшенный пёстрым орнаментом.

- Ну и кто это к нас пришёл? – едко спросила давняя обитательница гарема, Кескиндиль[1].

Девушки с покорным видом произнесли свои замысловатые имена.

Кескиндиль была не самой красивой, но зато удивительно хитрой икбал, относительно остальных девушек. Ей было далеко за тридцать, но источаемое ею обаяние с возрастом будто более усиливалось, нежели ослабевало. Она сидела, внимательно разглядывая каждую новенькую, в глубине души завидуя тому, что объединяло этих пятерых – молодости. Немного погодя, Кескиндиль высокомерно встала и направилась к возвышению между опорными колоннами дворца, вон из нижней части обширной беломраморной палаты. Здесь она чувствовала себя хозяйкой, а потому позволяла себе всё, что ей было угодно.

***

Пробывшие во дворце три месяца и свыкнувшиеся с собственной участью девушки, постигающие основы жизни в гареме, теперь сидели: кто – на стуле, а кто – на укутанном тёплыми коврами полу, и постигали искусство непритязательного общения и не отягощённого излишними хлопотами времяпрепровождения.

- Дженетинарман, - шепнула Палакинжи своей, казалось, давней подруге, - Глянь на того евнуха.

Дженетинарман обернулась, устремив любопытный взор на стройного смуглого юношу.

- Мне кажется, ты ему нравишься. Он постоянно смотрит на тебя.

- О, Палакинжи, не говори глупостей. Ты же знаешь: он евнух.

- И что? Он лишился «достоинства», но не лишился чувств. – чётко заявила Палакинжи.

- Даже если он влюбится, ему придётся подавлять свои чувства. Таким, как он, не суждено любить.

- Это верно... Кстати, Кескиндиль сказала, что сегодня вечером султан хочет видеть именно тебя.

- Только не он.

- Ты не любишь нашего дорого султана?

- Именно так, - с грустной интонацией проговорила Дженетинарман.

- И ты не хочешь стать кадын-эфенди?

- Не хочу.

- Чего же ты тогда хочешь?! – изумлённо воскликнула Палакинжи. – Я вот…

- Тихо! – прикрикнул самый старший из караагаларов.

- Я вот только и мечтаю, - значительно тише продолжила рабыня, - чтобы султан пригласил меня к себе. Но, я, видимо, наскучила ему.

- Ты не представляешь, как бы я хотела, чтобы всё было наоборот, и Абдул-Меджид оставил бы меня. Но всё решаем не мы… - задумчиво окончила речь Дженетинарман.

Минуло пара минут молчания, и Палакинжи возобновила беседу:

- Слушай, если ты не любишь султана и не хочешь стать его женой, то чего же ты тогда хочешь? Ведь мы здесь, словно в темнице. У нас свой мир. Что ты собираешься делать здесь?

- Я бы хотела выбраться отсюда и вернуться к родным в Прованс, вновь увидеть Лазурный берег…

- Ха! Только и можешь, что мечтать!

- Тихо! – с большей агрессией прикрикнул нахмурившийся евнух.

***

Микуамельгуруш с первого дня знакомства с черноволосой турчанкой Наринчичек[2], которой были знакомы несчастья и радости очутившихся в гареме, не отходила от той ни на шаг. Наринчичек такая привязанность даже доставляла удовольствие. Вскоре девушки разговорились, начали обмениваться историями «до» и «после». Наринчичек было двадцать семь лет, но она была также свежа и красива, как десять лет назад, когда, по настоянию матери, пришла к султану в надежде стать одной из его жён. Наринчичек не помнила, действительно ли она хотела этого или просто не могла противиться воли на редкость деспотичной матери, но сейчас это стало совершенно ей безразлично. Прошлое осталось в прошлом.

Микуамельгуруш, в свою очередь, рассказала о том, как гуляла в детстве по Тронхейму, любуясь на Нидэльву. Однажды – словно это давно кануло в лету – Микуамельгуруш решила вспомнить детство и отправилась к реке. Тут её поймали «странные, злые люди», забрали с собой на корабль, и с тех пор юная гетера не видела прелестей родного края.

Наринчичек не без интереса рассматривала карими глазами опечаленное бледное лицо подруги.

- И ты хотела бы вернуться туда?

- Конечно. – приподнимая светлую голову, сказала двадцатилетняя норвежка.

- Разве здесь плохо? – спокойно продолжила Наринчичек.

- О, нет… Но я скучаю по дому.

- Понимаю.

Любовницы султана крепко обнялись и не заметили, как уснули, прижавшись друг к другу, под покровом звёздной ночи.

***

- Дорогой султан, – начала незамысловатую речь Гузельгозлер, оставшись наедине с Абдул-Меджидом по истечении непродолжительного, но прекраснейшего танца, - Я бы хотела прочитать вам стихотворение. Там, откуда я родом, было оно написано. Я очень его люблю, и оно поможет мне выразить любовь к вам, ещё более крепкую и нежную.

- Гузельгозлер, ты заинтриговала меня. Читай своё стихотворение! – повелевающим тоном скомандовал ожидающий султан, расположившийся, сидя во внушительных размеров бархатном петуньевом[3] кресле.

Фаворитка немедля приступила:

Рассеянный луч луны

Плавно стекает по стене.

Прикосновения нежны

В непроглядной тьме.

 

Необыкновенная атмосфера,

Царящая в комнате.

Это тайна гетеры,

Что купается в золоте.

 

О, как чудесен запах свежести…

Внезапно Гузельгозлер запнулась.

- Чудесен запах свежести… свежести… Эм,.. О, как чудесен запах свежести,…

- Довольно!

- Извините меня, дорогой султан.

После этих слов разочарованная в себе и испуганная Гузельгозлер рухнула на укрытый коврами пол, прямо к ногам своего владыки.

- Дорогой султан, я так люблю вас! Простите меня! Я глупая, глупая шлюха. – и мысленно она была рада, что Абдул-Меджид не понимал русского языка.

На лице монарха появились нотки сострадания и нежности по отношению к фаворитке.

- Таким глазам невозможно возразить... Мне нравится. – с лёгкой улыбкой заключил он.

***

Зарифурюш первой влилась в жизнь гарема. Она, готовая ко всему, с энтузиазмом бралась за любую работу в той же степени, что и за поедание сладостей. Она ни к чему не стремилась и ни о чём не думала. Именно этого и ждали от рабынь. Вскоре утомительного труда, к которому она, однако, всегда была готова, становилось меньше, а рахат-лукума, кадаифа и пахлавы, напротив, паче.

Таким образом, спустя месяц наивкуснейшей диеты султан перестал обращать внимание на пышную, словно съеденные одалиской пирожные, валенсийку. Абдул-Меджид настолько не ожидал таких метаморфоз, что, увидев зашедшую к нему девушку, позвал стражу, ибо решил, что к нему в покои ворвалась ненавистная побирушка. Не менее перепуганная стража мигом прибежала на зов повелителя и выпроводила оказавшуюся в опале Зарифурюш. Абдул-Меджид не стал выгонять толстушку из дворца, но и вниманием её более не удостоил, хотя Зарифурюш, на лице которой прослеживались частички былой красоты, было плевать, ведь она нашла свою истинную и непоколебимую любовь – пишмание. Неизвестно только, являлась ли эта любовь взаимной.

Как бы то ни было, никто, будь то евнух, кадын или другая наложница, не смел мешать Зарифурюш: свои обязанности в виде ежедневных хлопот она и так знала и беспрекословно выполняла, заранее закинув в прожорливый рот с десяток нежнейшего шекер-чурека.

***

Не только Зарифурюш наскучила султану: Палакинжи теперь также сидела одна, с каждым днём всё больше и больше погружаясь в меланхолию. Но юная гречанка не желала, в отличие от располневшей валенсийки, углубляться в заботы над чудесным Долмабахче, а потому присутствие девушки тяготило всех окружающих её «подруг по несчастью». Вскоре на Палакинжи возложили обязанности служанки. Гречанка, родившаяся в обеспеченной семье, привыкшая к самообеспечивающемуся уюту, а потому не познавшая стезю нищих работящих женщин, с омерзением глядела на любое, даже малое, дело, сравнимое с подношением ароматных сладостей неземным красавицам.

В силу своего ума Палакинжи понимала, к какому положению ведёт такая безалаберность и инфантильность любящей безосновательный отдых, как собственную мать, не готовой поступиться принципами низко павшей женщины, не уступавшей в гордости и тщеславии высшим слоям общества.

Палакинжи с первого дня лелеяла надежду стать кадын, но сейчас для сомнений не хватало оснований – её никогда не любили, лишь воспользовавшись девственной средиземноморской красотой.

В конец обезумевшее от горя дитя Балкан под покровом осенней ночи, запудрив мозги маленькому караагалару, села, свесив женственные ножки через бойницу, и, собравшись с потускневшими от испепеляющих кошмарных идей мыслями, нырнула в великолепные цветочные клумбы, словно русалка в родную стихию, отчего ласковые лепестки, безоговорочно принявшие новый бутон, окрасились в роданидовый[4] цвет.

***

Следом за прискорбным эпизодом сентябрьской ночи последовали не менее печальные. Разозлённый султан лично встретился с непутёвым стражником. Не долго думая, Абдул-Меджид приказал отрубить бедняге голову, считая это лучшим наказанием за непослушание.

На время жизнь в гареме приостановилась. Дженетинарман пуще остальных горевала по смерти любимой подруги. Евнух, питающий к рабыне самые чистые чувства, желал помочь девушке справиться с муками расставания, но, ввиду недавних событий, боялся даже украдкой взглянуть на неё.

Прошли месяцы, и мало кто теперь помнил о Палакинжи: за это время произошло столь много нового, что её смерть, и без того блёклая, меркла на фоне их. Но Дженетинарман не переставала вспоминать лучшие моменты времяпребывания во дворце, окончившиеся после ухода Палакинжи, именующейся до принятия ислама Софией.

Когда солнце перестало светить столь ярко, нежели раньше, евнух, оставшийся в одиночестве охранять помещение гарема, в тёмное время суток прокрался к покойно спящей Дженетинарман. Гетера проснулась от лёгкого прикосновения: внезапно появившееся смуглое лицо испугало её. Караагалар шёпотом сказал одалиске:

- Я знаю, как ты мечтаешь о доме. Я помогу тебе сбежать. Только доверься мне и не плачь.

- Я не верю тебе, - ответила Дженетинарман и отвернулась.

- Нет, красавица, поверь, я желаю тебе лучшего.

- Допустим, даже если я поверю тебе и твоим словам. Если о твоём поступке узнают – не сносить тебе головы, - со злой усмешкой проговорила провансалька.

- Для меня теперь нет ничего важнее в жизни твоего счастья, и я сделаю всё, чтобы ты получила его.

- О, ладно-ладно. Тебе, похоже, тоже нечего терять, как и мне, так что делай, что хочешь, - на одной ноте сказала Дженетинарман и сонно привстала.

- Иди за мной, – скомандовал евнух.

И парень направился к высокому арочному проёму, украшенному традиционными восточными узорами, мимо базилики, элегантно возвышающейся над их головами. Он провёл остерегающуюся любого шума рабыню через извилистый лабиринт изысканно выстроенных коридоров и комнат, пока наконец не окончил их общий путь на выходе из Долмабахче. Завидев частицы лунного света, наложница не могла поверить своим глазам, привыкшим к ограниченному пространству гарема. Девушка устремила восторженный взор в сторону противоположного берега, над которым возвышалась Девичья башня, но тут караагалар резко остановился и повернулся к милой француженке.

- Ну вот видишь, я не обманул тебя. Теперь ты свободна.

- Да, но скоро наступит утро, и меня снова схватят и поместят обратно.

- Ты не думай о плохом. Я помогу тебе доплыть до твоего родного края.

- Ты и так много для меня сделал, за что я бесконечно тебе благодарна, но…

- Нет, гёзде, не возражай. Просто следуй за мной.

Они спустились к самому низу, подножию искусных ворот, оказавшись ближе к тёплым водам Босфора.

- Ненадолго я покину тебя, - сотрясая тишину, вновь заговорил евнух, - но не волнуйся. Я скоро вернусь, и мы поплывём к твоей родине.

Ответом Дженетинарман было партизанское молчание.

Юное существо ждало своего спасителя, покамест не показались первые лучи солнца. Она решила, что страж обманул её и больше не вернётся. Дженетинарман развернулась и пошла к превратившемуся в новый дом Долмабахче. Справа послышался чей-то крик справа, и красавица поспешила узнать источник шума. Гёзде глянула в бок и в удивлении отпрянула назад. Спасителя схватили остальные стражи и намеревались устроить самосуд над несчастным. Дженетинарман даже не знала, что ей чувствовать. Она металась из стороны в стороны: помочь или убежать и спасти себя? Пока она колебалась в раздумьях, самый рослый из евнухов завидел беспокойную девушку и обратил на неё внимание других. Осознав это, наложница бросилась во дворец, но прыткая охрана догнала беглянку.

Абдул-Меджид с отвращением взирал то на провинившегося турка, то на непутёвую француженку. Окончательным решением султана без колебаний стало повешенье обоих. Евнух был первым. Поколе мужчины с холодными лицами тащили бедного юношу, неизвестный – о котором позже выяснилось, что его фамилия Торгонаш – ринулся из толпы зевак к жертве обстоятельств и пронзил того остриём тонкого кинжала. Парень мгновенно упал на грязную пыльную землю и скрутился от невыносимой боли. Дженетинарман, воспользовавшись замешательством стражи, вырвалась и подбежала к евнуху, чья жизнь угасала с каждой секундой. Она подняла нежнйшими руками искривившееся в муках лицо преступника и поцеловала его в пухлые приоткрытые губы.

Несмотря ни на что приговор был приведён в исполнение.

***

Микуамельгуруш и думать не могла о судьбе «сестёр». Свыкнувшись с нравами османов, она более не удостаивала вниманием мелочи, казавшиеся европейцам возмутительными. Вместо этого девушка общалась с остальными одалисками, выделяя среди прочих любимую Наринчичек. По прошествии недель красавицы особенно сблизились, что заметили многие обитатели гарема. Микуамельгуруш и Наринчичек начали прятаться в тёмных углах комнаты, предаваясь пламенной женской любви под куполом восточной ночи. Те, кто догадывался, - сомневались; те же, кто был уверен, - молчали. Девушки жили невероятно радостно и безоблачно: им не смели мешать. К тому же, что вряд ли, дойдя информация до султана, монарх поверил бы доносчику, сославшись на обычные слухи. Потому два девичьих сердца имели возможность уповать в чувственной любви, всецело отдаваясь друг другу.

***

Гузельгозлер, пользующуюся наивысшим доверием султана, проводила дни в удовольствие и в удовольствии. Абдул-Меджид намеревался сделать Гузельгозлер шестой икбал, но счастливица так и не могла забеременеть. Султан каждый вечер проводил с любимой наложницей, осыпая ту прелестными дорогими подарками. Но к весне русская одалиска ощутила некие перемены в своём теле. Врач, осмотрев девушку, заявил, что та ждёт ребёнка. Султан несказанно обрадовался, узнав новость о рождении очередного наследника, и желал даровать любовнице титул султанши.

Гузельгозлер пребывала в не меньшем восторге, что и отец ребёнка, пока в животе у будущей матери не возникла колющая боль. Молодая женщина сотрясалась в конвульсиях всю ночь. Страдания юной девы окончились преждевременным рождением первенца. Разрешившись от бремени сыном, Гузельгозлер настаивала на том, чтобы ей наконец дали увидеть драгоценного малыша. Роженице упорно противились, отклоняя простую просьбу, однако, поняв, что мать не успокоится, удовлетворившись ответом повитухи, вручили женщине долгожданного ребёнка. Гетера сразу же засияла в красочной улыбке, но спустя мгновение принялась неуёмно рыдать. Ребёнок оказался мервторождённым.

Кажется, вечность Гузельгозлер горевала по сыну, которому прочила будущее следующего правители Империи, но, смирившись с утратой, возобновила прежний образ жизни. Тем временем, по дворцу поползли слухи о том, что фаворитку султана пытались отравить, причём не кто иной, как главная кадын. Гузельгозлер отказывалась верить злым языкам, но лишше ей ничего не представлялось.

Султан, охладевший к русской красавице, теперь не часто приглашал любимицу к себе. Гузельгозлер не могло не волновать такое положение дел.

Одним апрельским вечером Абдул-Меджид, соскучившийся по ласкам той, чьё имя в волнении шептал, оставаясь один, пригласил Гузельгозлер в свои неизменные покои. По традиции тщательно вымытая и покрытая ароматными маслами девушка вошла в комнату в красивейшем одеянии. Усеяв ковёр короткими поцелуями, Гузельгозлер поднялась и очутилась в объятиях тридцать первого султана. Абдул-Меджид не переставал произносить слов любви. Наперсница не слушала глупостей, доносившихся из его уст. Вместо этого она аккуратно достала из-под широкого подола тонкий кинжал, который ей удалось выхватить у ничего не подозревающего евнуха. Занеся нож за спину султана, Гузельгозлер почувствовала, как руку её сжала другая, более сильная и крепкая рука. Взгляд полный отвращения и злобы настиг перепуганную девушку, и растерявшаяся изменница, краснея от стыда, вконец обмякла, но не от ласк, а от безысходности сего положения, в которое она сама себя же и загнала.

Не в силах казнить любимую, Абдул-Меджид распорядился, чтобы духа бывшей икбал, оставшейся без влияния и поддержки, не было в окрестностях страны. Таким образом, султан обрёк наложницу на верную гибель в светлой, в отличие от души Гузельгозлер, пустыне, над равнинами и дюнами которой возвышается столица Османской империи – сияющий старинным великолепием город Константинополь.

20.07.19 г.

Воскресенье, 17 февраля 1935 года.

Уважаемому Антону Валерьевичу Ефремову.

Для начала хочу сказать вам, милый мой господин, что многие люди отчего-то странным меня именуют, а некоторые – более того – блаженным. Кто-то вообще в драки лезет, кто-то – у виска крутит. Ей Богу, какие дураки! Но не буду я, Антон Валерьевич, задерживаться и вас задерживать. Что ж, давайте к делу.

Встречался я сегодня с Екатериной Дмитриевной. Она мне вопрос задала о занятиях моих, что делаю, чем живу. Я ответил ей вполне спокойно. А она как начала кричать, ругать меня, будто бы я непотребства оные сказал. Недолго она на меня злилась, плюнула под конец в пол, да и ушла своей дорогой. Под конец странным назвала и идиотом. Мне так горько от этого стало, и так я Екатерину Дмитриевну возненавидел. Всем сердцем, можно сказать. Она и раньше меня недолюбливала. Вот теперь сижу и ума не приложу, что я такое ей сделал, за что так она со мной. Ну, пусть на её совести это будет.

Ещё вчера событие интересное было. Вижу – идёт бабка, вся авоськами нагруженная. Дай думаю – помогу. Подхожу, а она как посмотрела на меня злобно, потом словно испугалась чего-то, постояла да убежала, а авоськи на дорожке остались лежать. Бабка что-то при это шептала под нос себе, но расслышать я не мог, Антон Валерьевич, ибо шибко бабка эта низенькая была да говорила тихо, а я, как вы знаете, человек высокий и со слухом у меня проблемы. Так вот и думаю. Испугалась ли она меня? Разве страшный я такой?

Мучаюсь теперь, сижу. Ничего не понимаю, друг мой дорогой. Но ведь два случая, тем более за два дня произошедшие, одинаково странные, не могли быть совпадением? Что-то не так. Раньше, хоть и Екатерина Дмитриевна выказывала неприязнь глубочайшую ко мне и пренебрежение, но никогда так открыто недовольство не показывала. А бабки так вообще ко мне равнодушны были, а когда помогать начинал – вообще любили, добрые слова говорили. Загадка.

Пока это всё. Вы меня просили письма вам писать по возможности о жизни моей. Простите грешного, это я должен был в начале сказать. Не знаю, мысли у меня путаются. Не знаю, как письмо закончить, но думаю, вы всё нужное вам выше найдёте.

С наилучшими пожеланиями,

Борис Аркадьевич Киселёв.

 

Суббота, 6 апреля 1935 года.

Уважаемому Антону Валерьевичу Ефремову.

Давно не писал я вам, дорогой мой друг и помощник. Тяжело было мне последние два месяца. С тех событий всё хуже стало. Как сейчас помню, двадцать шестого февраля сего года пошёл я в гости к другу своему давнему – Г. М. Абдрашитову. Ну выпили мы, поболтали, всё нормально. Я уже и позабыл о вышеупомянутых неприятностях, развеселился, ибо друг день рождения праздновал, и места не было печали в общении нашем. Тут задал он мне вопрос: «Слушай, - говорит. – что делать мне? Я вот к празднику готовился. Ты ведь знаешь, у нас с женой день рождения в один день. Купил ей платье дорогое, шикарное. Радостный шёл, а потом – раз – и упал, за забор зацепился. Домой пришёл, а на платье дырка появилось – вот зараза. Ну, короче, чё делать-то теперь, можешь посоветовать?» На что я ему мысли свои по поводу высказал, он взбеленился и за порог меня вышвырнул. Сказал не приходить больше. Что такого сделал я, опять же не знаю. С прошлого раза ничего не надумал. Но что-то это неладное.

Головокружение частенько мысли мне затмевает, руки трясутся. Не знаю уж, что со мной. Говорить ещё с самим собой начал. От одиночества это. Если вы что-то поняли о состоянии сём, мне напишите, пожалуйста.

Ваш покорный слуга,

Борис Аркадьевич Киселёв.

 

Пятница, 19 апреля 1935 года.

Антону Валерьевичу Ефремову.

Здравствуйте! Я наконец решил кое-что сообщить вам! Знаете, у меня бывает такое, что я смотрю на небо, и кажется оно мне бездонным. Тогда у меня кружится голова, и я всё забываю. Ещё, сударь, мне страшно становится, когда темнеет. И свет Луны только будоражит изнутри. Как это объяснить?

В прошлый раз вы сказали, что мне отдыхать следует чаще. Но, Антон Валерьевич, милый господин мой, я думаю, что и так целыми днями прохлаждаюсь! Знакомые сторонятся все. Никто ничего не говорит – просто смотрит. Сказали бы, добрые люди, что не так, да исправился бы я, а так…

И тревожно мне как-то. Разговаривать с предметами стал. Хоть они меня не пугаются. Иногда ощущение возникает, что отвечают они. Может, и правда отвечают.

Ответьте пожалуйста поскорей. У меня чувство возникает, что кончина моя близка.

Борис Аркадьевич Киселёв.

 

Четверг, 25 апреля.

Антону Валерьевичу Ефремову.

Антон Валерьевич, я тут неожиданно для себя понял, отчего людишки меня сторонились. В зеркало взглянул, а у меня лицо-то заплывшее всё, будто рой ос на меня напал.

И сил, батюшка, нету ни на что. Лежу всё время. Обломов сразу вспоминается. Сил, чтобы читать, даже нет. Совсем развалиной стал.

Сын приходил. Навестил отца в кой-то веки. Десять лет назад как ушёл – так всё, поминай, как знали. А тут явился. Поговорить решил, совета спросить. Ну я ему, как профессор Падуанского университета, изложил суть проблем его, что делать да как. А он чуть не морщился. Уважению его мать не научила, вот и выросло, что выросло. Не принял он моих советов, а потом и вовсе нагрубил. «Батька, - говорит. – Что за бред несёшь? Лечиться тебе надо. Ерунду бормочешь. Совсем из ума выжил, если он у тебя вообще был». Ну такое вот воспитание. И гены ему материны достались, а от этого не уйдёшь. Весь он в неё.

После ухода сына только понял я, как любил его. Но не осталось ничего от той любви. Серым всё стало. Да давно уже так, собственно. Вы, Антон Валерьевич, не сердитесь, ничего не происходит со мной, вот и рассказываю, что имеется.

С нетерпением жду ответа вашего.

Борис Киселёв.

 

Среда, 1 мая.

Антону Валерьевичу Ефремову.

Простите, что вновь беспокою вас своим малозначимым письмом, как вам, вероятно, кажется.

Прочитал я ваше письмецо. Милый Антон, позвольте, какие таблетки, какие операции? Не глупите. Я же знаю, вы умнее. Ох, в голове не укладывается. И на вопрос я ваш отвечу. Да, вижу я иногда пятнышки какие-то, которые, словно туман, скрывают лица человеческие, но я-то силуэты эти вижу, значит, непросто всё. Люди эти говорят. Умные вещи говорят они. И, угадывая ваш дальнейший вопрос, отвечу: извольте, я склонен им верить.

Иногда слышу, как в голове шорох какой-то появляется. Потом стихает. Потом говорят что-то. Это ночью только бывает. Ирихсги приходят.

Допишу ещё что-нибудь.

Борис Киселёв.

 

Вторник, 25 июня.

Письмо предназначено Антону Ефремову.

Хорошо, что вы далеко от меня, товарищчич Антон Валерьевич. Из дома я больше не выхожу.

Смотрел вчера через окно на Дуню. Проходила она рядом. Я думал, сказать ей о том, чтоб еды принесла мне. Но ничего не сказал, а на следующий день проснулся, а там целое застолье устроено. Я понял тогда, что Дуня мысли мои прочитала.

А когда сын ко мне ещё давно приходил, я думал заранее, как по нему скучаю. И тогда пришёл он.

Это к чему пишу я. Люди окружающие мысли мои читают. Я-то молчу всегда. Как же они узнали, что у думаю? Это от Дьявола всё.

А знаете, я даже Дьявола видео. Он ко мне в окно постучал. Разбудил меня. Я встал, а он исчез.

Дочь моя приходила. Точнее жена. Не помню, короче, приходила женщина. Розу мне вручила. Я её спрашиваю: «Зачем мне?» Она помолчала и ушла. Утром встаю – нет розы. Это Миша её украл, я знаю.

Опять вы мне про свою операцию говорили. Меня это раздражает. Не буду вам писать больше.

Б. Киселёв.

 

«Ниже приведена записка, состоящая из куска тонкой пожелтевшей бумаги и невнятного мелкого почерка».

Понедельник, 9 сентября.

Передайте Антону Валерьевичу.

Не знаю. Не понимаю ничего. Но терять нечего мне, бороться не хочу. Операция разве что эта ваша поможет. Всё равно дорога мне одна осталась.

Борис.