— Изя, по-моему Порошенко слишком много пиздит.
— Сёма, а где ударение ставить — над первым "и" или вторым?
— Ставь и там, и там. Не ошибёшься.

 

Народный блогер России

https://sadalskij.livejournal.com/

 

Николай Степанович Гумилёв (1886 - 1921г.)

Судьба русского поэта серебряного века Николая Гумилёва сложилась очень трагично. Живя в Советской России, он не скрывал своих религиозных и политических взглядов, открыто крестился на храмы, заявлял о своих воззрениях. Был убеждённым монархистом.

Гумилёв был талантливым поэтом, создателем школы акмеизма, переводчиком, литературным критиком, путешественником, одним из крупнейших исследователей Африки, офицером, ушедшим добровольцем в начале Первой мировой войны, кавалером двух Георгиевских крестов.

3 августа 1921 года Гумилёв был арестован по подозрению в участии в заговоре Петроградской боевой организации. 24 августа вышло постановление Петроградской ГубЧК о расстреле участников «Таганцевского заговора» (всего 61 человек), опубликованное 1 сентября с указанием на то, что приговор уже приведён в исполнение.

Погиб поэт в 35 лет.

 

 

Его гибель стала для Анны Ахматовой потрясением. Она винила себя - если бы не она, Гумилев бы не вернулся в Россию из Парижа. Называя себя вдовой Гумилева, она пыталась искупить свою вину посмертно, собирала записи и стихи мужа, спорила с клеветниками. Строки Ахматовой «Крепко спаяна на двоих одна душа» оказались пророческими, Гумилев остался с ней после смерти. Как говорили современники, его призрак будто следовал за нею и хранил от бед. Анна Андреевна пережила годы репрессий и блокаду Ленинграда.

После смерти мужа Ахматова писала:

 

О, знала ль я, когда, томясь успехом,

Я искушала дивную судьбу,

Что скоро люди беспощадным смехом

Ответят на предсмертную мольбу.

 

О, знала ль я, когда неслась, играя

Моей любви последняя гроза,

Что лучшему из юношей, рыдая,

Закрою я орлиные глаза.

 

 

В поэзии Гумилева есть стихи-предчувствия гибели:

 

И не узнаешь никогда ты,

Чтобы в сердце не вошла тревога,

В какой болотине проклятой

Моя окончилась дорога.

 

Автор оказался точен в предсказании своей смерти, место захоронения Гумилева неизвестно. На стене камеры Кронштадской крепости, где последнюю ночь перед расстрелом провёл Гумилёв, были обнаружены нацарапанные стихи:

 

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Проплывает Петроград...

И горит на рдяном диске

Ангел твой на обелиске,

Словно солнца младший брат.

 

Я не трушу, я спокоен,

Я - поэт, моряк и воин,

Не поддамся палачу.

Пусть клеймит клеймом позорным –

Знаю, сгустком крови черным

За свободу я плачу.

 

Но за стих и за отвагу,

За сонеты и за шпагу –

Знаю –  город гордый мой

В час вечерний, в час заката

Каравеллою крылатой

Отвезет меня домой.

 

Гумилёв был реабилитирован лишь в 1992году.

 

 

Над пучиной в полуденный час

Пляшут искры, и солнце лучится,

И рыдает молчанием глаз

Далеко залетевшая птица.

 

Заманила зеленая сеть

И окутала взоры туманом,

Ей осталось лететь и лететь

До конца над немым океаном.

 

Прихотливые вихри влекут,

Бесполезны мольбы и усилья,

И на землю ее не вернут

Утомленные белые крылья.

 

И когда я увидел твой взор,

Где печальные скрылись зарницы,

Я заметил в нем тот же укор,

Тот же ужас измученной птицы.

 

"Воспоминание"

 

 

Однообразные мелькают
Все с той же болью дни мои,
Как будто розы опадают
И умирают соловьи.

 

Но и она печальна тоже,
Мне приказавшая любовь,
И под ее атласной кожей
Бежит отравленная кровь.

 

И если я живу на свете,
То лишь из-за одной мечты:
Мы оба, как слепые дети,
Пойдем на горные хребты,

 

Туда, где бродят только козы,
В мир самых белых облаков,
Искать увянувшие розы
И слушать мертвых соловьев.

 

Николай Гумилёв, 1917

 

 

История романтических отношений Николая Гумилева и Анны Ахматовой полна взлетов и падений. В ней много радостных страниц, однако еще больше – трагизма, боли и погибших надежд. Гумилев был влюблен в свою будущую супругу с 19 лет, но долго не мог добиться взаимности. Когда же Ахматова дала свое согласие на брак, счастье молодых супругов было недолгим. Начинающий поэт хотел видеть в своей избраннице мать и хранительницу домашнего очага, в то время как сама Ахматова мечтала об успехе на литературном поприще. В итоге два по-настоящему талантливых человека попросту не смогли ужиться под одно крышей, и этот брак был обречен. Ахматова осознала это практически сразу же после замужества. Что касается Гумилева, то ему понадобилось довольно много времени, чтобы отказаться от идеи счастливой семьи.

Произошло это в 1917 году, когда поэт, ушедший на фронт добровольцем, оказался после революции в Париже вместе с группой белогвардейцев. Пребывание во французской столице, где у Гумилева случилось несколько необременительных романов, навело его на мысль о том, что в браке с Ахматовой следует поставить жирную точку. Забегая вперед, следует отметить, что развод состоялся уже в 1918 году, однако прежде на свет появилось стихотворение «Однообразные мелькают…», в котором поэт искренне сожалеет о том, что ему так и не удалось найти общего языка с возлюбленной.

 

 

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

 

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

 

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

 

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

 

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

 

Снег на ресницах влажен,

В твоих глазах тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд.

 

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

 

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

 

Борис Пастернак, «Свидание», 1949

 

 

Зачем железо макать в сурьму?

Во-первых и в-главных, сурьма — краситель, и здесь происходит нечто вроде татуирования, постоянного запечатления образа любимой в (на) сердце. Во-вторых, сурьма ядовита, и это — возможно, невольно, — сообщает сложному пастернаковскому образу фатальность. В-третьих, некоторые соединения сурьмы, в том числе используемые для крашения (например, хлорид сурьмы), — едкие, вызывают ожоги: такой силы запечатление не может не быть болезненным, но эта болезненность и исцеляет, как операция: после такого запечатления «нет дела, что свет жестокосерд». В-четвертых, в алхимии железо символизирует Марса (война, насилие), а сурьма — животное начало; если верить словарю символов Шевалье и Гирбранта, сурьма любима Венерой: в сравнение добавляется страсть. В-пятых, сурьма паронимически связана со смирением, которое появляется в следующей строфе.

В-шестых и в-самых-главных, я совершенно не знаю, как у Пастернака обстояли дела с химией; в 1915–1916 годах он служил в конторе химического завода на Урале, но едва ли углублялся в то, чем этот завод занимался (а занимался он хлороформом, необходимым для анестезии в годы войны). Я не знаю, не спутал ли он сурьму с мышьяком или серой. Но у него получилось одно из лучших четверостиший в русской поэзии. Входит, я думаю, в десятку. И как выбивается из всего «Свидания» — замечательное стихотворение, но было бы проходным (разумеется, на уровне Пастернака) без этих строк:

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

Лев Оборин, поэт, переводчик

 

В 1955 году Борис Пастернак завершает работу над романом «Доктор Живаго», в который входит ряд стихотворений. Их автор приписывает перу главного персонажа, вкладывая в его уста свои мысли и чувства. Среди творческого наследия доктора – произведение под названием «Свидание», которое посвящено непростым взаимоотношениям героя со своей возлюбленной.

Казалось бы, если два человека любят друг друга, то все остальное уже не имеет значения. Однако в жизни чувствам далеко не всегда отводится первостепенная роль. Обиды и амбиции, собственные взгляды на определенные события и нормы поведения – все это отравляет существование близких людей, является причиной глупых ссор и непонимания.

 

 

На выступлении в московском Политехническом музее 27 февраля 1918 года Игорь Северянин был избран публикой «Королём поэтов». К великой досаде соперников — В. Маяковского, С. Есенина и К. Бальмонта. Звание короля было присуждено публикой «всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием».

«…В марте 1918 г. в аудитории Политехнического музея меня избрали «Королем поэтов». Маяковский вышел на эстраду: «Долой королей – теперь они не в моде». Мои поклонники протестовали, назревал скандал. Раздраженный, я оттолкнул всех. Маяковский сказал мне: «Не сердись, я их одернул – не тебя обидел. Не такое время, чтобы игрушками заниматься...»

(Игорь Северянин)

 

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

 

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

 

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс...

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!

 

«Увертюра», 1915, Петроград.

 

 

По воспоминаниям литератора Вадима Баяна, будучи в гостях у него, Маяковский окунул кусок ананаса в шампанское, съел и посоветовал сделать то же сидевшему рядом Северянину. Тот сразу же сочинил первую строфу будущего стихотворения.

Критик Н. Боровская написала об этом произведении:

«В нервном ритме стихотворения — ритм начала века. «Ананасы в шампанском» — ведь это символ времени, его неожиданность и острота, его открытия, его извивы и изыски, эксцентрическое соединение прежде несовместимого. Как сжато, как ярко и выразительно — гениально!»

Один из планов стихотворения — тонкая, едва уловимая ирония, и читателями, не способными эту иронию уловить, оно нередко воспринималось как глупая и претенциозная безвкусица. Так, критик В. П. Кошелев писал: «Прочитал я эту «Увертюру» и снисходительно пожал плечами. Глупость и претенциозность страшная… Но что-то во мне, наверное, осталось. И нет-нет, да приходила в голову совсем непоэтическая мысль: а неужели «ананасы в шампанском» — это действительно так вкусно.. Проверить это было несложно.., но я все как-то не решался. Боялся разочароваться, боялся перевести поэзию в быт… Потом попробовал — в стихотворении гораздо «вкуснее»…

Фраза «Ананасы в шампанском» стала символом обывательской мечты о богемной, «красивой жизни»: «…это было уже пределом мечтаний и воплощением грёз; это уже пахло мороженым из сирени и ананасами в шампанском…» — Л. Успенский. «Записки старого петербуржца».

Существует распространённое мнение, что Владимир Маяковский написал своё знаменитое двустишие, вошедшее в поэму «Владимир Ильич Ленин»:

«Ешь ананасы,

                    рябчиков жуй,

день твой последний

                    приходит, буржуй»,

имея в виду именно стихотворение Северянина.

Фраза «Ананасы в шампанском», как и всё стихотворение, связано в массовом сознании с образом Северянина, рисуя его утончённым, манерным эстетом, что иногда входило в резкий диссонанс с действительностью. Так, поэт Павел Антокольский рассказывал, что в юности был потрясён, когда Северянин в его присутствии заказал в ресторане не воспетые им «ананасы в шампанском», а штоф водки и солёный огурец.

 

Любовь Малышева. "Утро на Усьве". 2009

 

Лето. Утро. Небо. Солнце.

Ветра нету. Тишина.

В ряске тёмное оконце –

След гуляки-сазана.

 

Стрекоза то ввысь взовьётся,

То присядет на плечо.

В камышах нырок смеётся.

Ну чего тебе ещё?

 

Николай Зиновьев

 

 

Стоит на небе месяц, чуть живой,

Средь облаков струящихся и мелких,

И у дворца угрюмый часовой

Глядит, сердясь, на башенные стрелки.

 

Идет домой неверная жена,

Ее лицо задумчиво и строго,

А верную в тугих объятьях сна

Сжигает негасимая тревога.

 

Что мне до них? Семь дней тому назад,

Вздохнувши, я прости сказала миру,

Но душно там, и я пробралась в сад

Взглянуть на звезды и потрогать лиру.

 

Анна Ахматова, "Ночью", 1918 г

 

 

 

Философская лирика занимает значимое место в творчестве Ахматовой. Одним из таких философских произведений поэтессы является стихотворение «Ночью».

Стихотворение «Ночью» увидело свет в 1918 году. Этот год стал очень сложным для Анны Андреевны во многих планах. Во-первых, ещё очень свежи воспоминания о кровавой революции 1917 года. Во-вторых, август 1918 ознаменовался достаточно сложным разводом с Гумилевым. Эти эмоции и прослужили неким толчком к написанию этого лирического произведения.

Направление, в котором творила великая поэтесса — акмеизм. Хоть в стихотворении и присутствует высокая образность, язык простой и понятный. Главное для Ахматовой — передать смысл, а не облечь его в красивую форму.

Ее поэзия близка каждому человеку, ведь все в стихотворениях Ахматовой лаконично и очень понятно, людям близки точно такие же переживания, все они могли пережить подобное. Лёгкость и динамичность стиха создаёт образ настоящей и быстро развивающейся жизни. Пропадает ощущение застывшего поэтического мира.

 

Амадео Модильяни, 1911

 

Прогуляться вдвоём по городу,

В час, когда отдыхают люди...

Мы с тобой бесконечно молоды,

Потому что друг друга любим.

 

А стареют ведь не от возраста –

От отсутствия глаз любимых.

От нехватки объятий, попросту,

Без поддержки необходимой.

 

По привычке живя, как роботы,

Выполняя лишь то, что надо,

С сердцем дружба потом расколота.

Жизнь такая сравнима с адом!

 

Так давай же делиться радостью

От любви, что в сердцах сияет.

Никогда не боялась старости,

Ведь в любви её не бывает!

 

На подушке одной состариться –

Это счастья награда лучшая.

Мне с тобой эта жизнь так нравится,

Даже если всё небо с тучами.

 

А у ночи на звёздном вороте

Отраженье счастливых судеб.

Мы с тобой бесконечно молоды,

Потому что друг друга любим!

 

2019

 

 

Словно уши, плавно качались полы

у промокшей шляпы – печальный слоник,

на трубе играя, глядел на волны.

И садились чайки на крайний столик.

 

Эти просто пили, а те – кричали,

и фонарь горел, не фонарь – фонарик.

Он играл на чёрном, как смерть, причале –

выдувал луну, как воздушный шарик.

 

И казалось – было такое чувство –

он уйдёт оттуда – исчезнет море,

пароходик, чайки – так станет грустно,

и глотнешь не пива, уже, а горя.

 

Потому и лез, и совал купюры, –

чтоб играл, покуда сердца горели:

«Для того придурка, для этой дуры,

для меня, мой нежный, на самом деле».

 

 

Он говорил мне: "Будь ты моею,
И стану жить я, страстью сгорая".
Прелесть улыбки, нега во взоре,
Мне обещают радости рая.

Бедному сердцу так говорил он,
Бедному сердцу так говорил он.
Но не любил он, нет не любил он,
Нет не любил он, ах, не любил он меня.

 

Он говорил мне: "Яркой звездою
Мрачную душу ты озарила,
Ты мне надежду в сердце вселила,
Сны наполняя сладкой мечтою".

То улыбался, то слезы лил он,
То улыбался, то слезы лил он.
Но не любил он, нет не любил он,
Нет не любил он, ах, не любил он меня.

 

Он обещал мне, бедному сердцу,
Счастье и грезы, страсти, восторги,
Нежно он клялся жизнь услаждать мне
Вечной любовью, вечным блаженством.

Сладкою речью сердце сгубил он,
Сладкою речью сердце сгубил он,
Но не любил он, нет не любил он,
Нет не любил он, ах, не любил он меня.

 

Автор текста (слов): М. Медведев

Композитор (музыка): А. Гуэрчиа

 

 

Великая русская актриса Вера Федоровна Комиссаржевская была одной из исполнительниц роли Ларисы в пьесе А.Н. Островского "Бесприданница" в Александринском императорском театре Санкт-Петербурга.  

Актер Ю. М. Юрьев вспоминал так о первом спектакле 17 сентября 1896 года: "Появляется цыган с гитарою. Ее (Ларису) просят петь. Карандышев противится этому. Его настойчивость и твердая уверенность в том, что Лариса должна послушаться его, раздражают Ларису, и наперекор ему она соглашается петь. Раздаются звуки гитары. Лариса - Комиссаржевская, вся сосредоточенная, с устремленными куда-то вдаль глазами, в которых столько страдания… чуть слышно, как бы боясь нарушить тишину, наступившую перед ее пеньем, начинает первую фразу романса:

 

"Он говорил мне - будь ты моею…"

 

На мгновение – взгляд на Паратова, а потом так же сосредоточенно, с постепенным нарастанием своего грудного бархатного голоса на редкость приятного тембра продолжает:

 

"И стану жить я, страстью сгорая…"

 

С таким подъемом, с таким душевным криком, страдая, закончила она, как будто ее сердце разрывалось на части. Все были потрясены, захвачены ее пеньем. Впечатление получилось настолько сильное, что сначала наступила мертвая тишина, разразившаяся потом в стихийную овацию всего зрительного зала…

Действие приостановилось… Долгое время публика не могла успокоиться и не давала актерам говорить. По окончании акта овации возобновились с той же силой. Многие ринулись вперед к оркестру и вызывали Комиссаржевскуюбез конца…Оглушительные рукоплескания всего театра показали, какое потрясающее впечатление произвела артистка исполнением этого романса".

 

 

Так с именем В.Ф. Комиссаржевской пришла известность и популярность к романсу итальянского композитора А. Гуэрчиа ("El mi diceva che avria sfidato." слова Е.Дельпрейте, русский перевод М. Медведева).

Романс этот станет для Комиссаржевской любимейшим. Она будет петь его и на своих концертах, и дома одна, и на дружеских встречах. Друзья всегда будут просить ее:

– Вера, спой "Он говорил мне".

А кто же переводчик романса с итальянского? Об авторе русских стихов "Нет, не любил он" нам почти ничего неизвестно, он был современником Комиссаржевской. Есть только вот такие сведения (из книги "Песни иромансы русских поэтов", издательство "Советский писатель", 1965):

"Даты рождения и смерти М.В. Медведева установить не удалось. Сведения о нем очень скудны. Он состоял в Союзе драматических писателей, переводил с французского и итальянского, был автором нескольких одноактных пьес и эстрадных миниатюр. Стихотворения его появлялись в печати не часто. Его книга "Первые шаги" (СПб., 1901) стала большой библиографической ред­костью". Такова история этого романса о любви. Сейчас он редко звучит с эстрады.  

 

12 апреля 1961 года Юрий Алексеевич Гагарин стал первым в мире космонавтом, совершив полёт на корабле «Восток».

 

 

Утро. Больше половины века.

Над землёй – притихший звёздный кров.

К звёздам отправляют человека.

Человек вернулся. Жив-здоров.

 

Мы глядим, робея. Неужели

Он – как мы,

а мы – под стать ему?

Неужели ж это мы летели

Сквозь десятки зорь, и стран, и тьму?

 

И сегодня за чертой вселенской

Побывал, вернувшись на ночлег,

На родную Землю, наш смоленский,

Наш родной, наш звездный человек.

 

Ольга Берггольц, "Полёт".

 

 

На картине «Апрель» московского живописца Виталия Петровича Власова-Климова изображён вид на стрелку Пречистенки и Остоженки и наземный вестибюль станции метро Кропоткинская. Картина напомнила стихотворение Сергея Городецкого - русского поэта и переводчика Серебряного века.

Застрекотала птица в голых ветках.
И люди в темных, тесных клетках
На солнце, к окнам, как ростки,
От вешней тянутся тоски.

И ты, росток, стремительный и дикий,
Ты, сердце, пламенные клики
Услышав в небе над собой,
Сорвавшись, мчишься в светлый бой.
                                           

Весна. 1909

 

Виталий Власов-Климов. «Апрель». 1986-1995.

 

Слева от небольшого красного домика в центре картины (т.н. Красные палаты) начинается улица Остоженка (в момент написания картины - Метростроевская) с высокими доходными домами начала XX в. Справа от этого самого красного домика должен стоять д. 3 по ул. Пречистенка - так называемые Белые палаты (реставрация которых началась в 1972, после нее они приняли исходный вид каменного городского дома XVII в.), а на площадке перед красным домиком - памятник Энгельсу (1976). Видимо, художник писал по памяти.

Правее фонаря видны на фоне неба надстройки над домом в Барыковском переулке, которые использовались для наблюдения за зажигалками во время налётов 1941 года. На них в то самое время, что на картине, можно было пройти хитрым путём по чердакам и оттуда открывался сногсшибательный вид на Кремль, благо новодела ХХС тогда ещё не стояло, а на его месте стоял бассейн «Москва».

 

 Татьяна Дехтерева. «Гоголевский бульвар». 1980

 

Павильон метро расположен в начале Гоголевского бульвара на месте слияния улиц Остоженки, Пречистенки и Волхонки. До 1931 года здесь стоял храм Сошествия Святого духа, построенный ещё в 1493 году. Павильон точно занял место снесённого в 1933 году храма.

 

Алексей Якимов. «Моё метро».

 

Стаи птиц. Дороги лента.

Повалившийся плетень.

С отуманенного неба

Грустно смотрит тусклый день,

 

Ряд берез, и вид унылый

Придорожного столба.

Как под гнетом тяжкой скорби,

Покачнулася изба.

 

Полусвет и полусумрак, —

И невольно рвешься вдаль,

И невольно давит душу

Бесконечная печаль.

 

«Родная картина», 1894

 

Константин Бальмонт. Портрет работы В. Серова.

 

Левитан Исаак Ильич. Туман. Осень. 1894

 

Вот девочки – им хочется любви.
Вот мальчики – им хочется в походы.
В апреле изменения погоды
объединяют всех людей с людьми.

О, новый месяц, новый государь,
так ищешь ты к себе расположенья,
так ты бываешь щедр на одолженья,
к амнистиям склоняя календарь.

Да, выручишь ты реки из оков,
приблизишь ты любое отдаленье,
безумному даруешь просветленье
и исцелишь недуги стариков.

Лишь мне твоей пощады не дано.
Нет алчности просить тебя об этом.
Ты спрашиваешь – медлю я с ответом
и свет гашу, и в комнате темно.

 Белла Ахмадулина, 1960

 

 

Ах, Белка, лихач катастрофный,

нездешняя, ангел на вид,

хорош твой фарфоровый профиль,

как белая лампа горит!

Андрей Вознесенский

 

Красавица Белла Ахмадулина была одновременно и Мастером, и Маргаритой. Музой для многих: для первого мужа-поэта Евгения Евтушенко, второго - прозаика Юрия Нагибина, третьего, с которым прожила больше 35 лет, - художника Бориса Мессерера. Музой для друзей - Булата Окуджавы, Владимира Высоцкого, для влюбленного в неё Василия Шукшина, снявшего ее в фильме «Живет такой парень»... Вот уже более 70 лет ее пронзительные стихи бередят наши души и ещё долго-долго будут жить с нами, обретая новый смысл в каждом новом поколении...

 

Интересная картина 1980 года. Типажи, лица, мода, ...жизнь конца 1970-х - начала 1980-х. Потому что изображён эскалатор метрополитена.

 

Борис Георгиевич Коржевский (Краснодар, 1927 - 2004, Москва). «Эскалатор». 1980 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

На ночь - ночной портрет некоей фабричной девчонки. Девчонка в ночи. Фабричная, меж тем.
 

 

Тишин Вячеслав Федорович. «Фабричная девчонка». 1984 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

Художник Наталья Шайкина

 

Я люблю эти старые хаты
С вечно ржавой пилой под стрехо́й.
Этот мох на крылечках горбатых —
Так и тянет прижаться щекой.

Этих старых церквей полукружья
И калеку на грязном снегу
До рыданий люблю, до удушья.
А за что — объяснить не могу.

 

<1995>

 

Вот эта картина написана в СССР, но под влиянием французского постимпрессионизма второй половины XIX века. Нормально. Советский мастер долго учился и много знал, а соцреализм - это не стиль, а метод, вбирающий в себя всё самое интересное, лучшее, яркое. Но тут ещё и судьбы женщин отлично выписаны.

Неменский Борис Михайлович. «Вечер» (из серии «Женщины моего поколения»). 1967 год.

У Неменского (а он, стати, жив и активен) есть цикл, посвящённый женщинам 1920-х годов рождения - печали, постигшей их во время и после войны. Об этом же песня Булата Окуджавы «До свидания, мальчики». Проводили и остались на всю жизнь одинокими. А не просто сели и бухают. Очень грустная вещь.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Временем создания картины «Солнечный день. Весна» стал период 17-летия художника Исаака Левитана. Молодой человек проходил учёбу в школе живописи города Москва. Основным направлением мастера стали пейзажи. Возможно, это непросто была любовь к природе. Левитан был учеником известного художника Алексея Саврасова, который, в свою очередь был мастером изображения сущности окружающего мира.

 

Волков Иосиф Петрович. "Портрет художника Алексея Кондратьевича Саврасова"

 

Внимание стоит уделить их дружеским отношениям и совместному видению сущности красоты натуры. Очевидным является и то, что наставник Левитана предлагал непросто рисовать, а вложить всю свою душу в картины. Пейзаж должен быть натуральным, а не срисованным — это основная черта творчества.

 

Левитан Исаак Ильич. "Солнечный день. Весна". 1876–1877

 

Работа Левитана «Солнечный день. Весна» включает в себя лёгкость и удивительность окружающей среды. Изображён уютный деревенский уголок, окружённый прекрасными деревьями. Дом сделан из дерева, что доказывает простоту русской души.

Местоположение жилого уголка вроде бы в тени, но солнце всё равно пробивается сквозь стройные берёзы, освещая остальную половину двора. Смелые полутона зелёного цвета отлично показывают молодость и чистоту окружающего мира. Окошки очень маленькие, как будто за ними скрывается тайна быта людей. Внешний вид деревянного домика привлекает семейным счастьем, которое царит внутри. Домашняя птица во дворе показывает хозяйственность человека и его ответственность.

 

Левитан Исаак Ильич. "Автопортрет". 1880

 

Исключительная природа – основной вдохновитель Исаака Левитана. Прослеживается невооружённым взглядом стремление художника, показать внутреннюю красоту и хрупкость естества. Несомненно, ранняя работа мастера веет своим юношеским реализмом, так как краски настолько яркие и броские.

Присутствие уюта на картине Левитана впечатляет зрителя и заставляет окунуться в детство, где есть деревенский простой уголок счастья.

 

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

 

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

 

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

 

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

 

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

 

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?

 

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

 

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

 

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

 

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

 

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

 

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

 

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

 

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.

 

И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.

 

«Заблудившийся трамвай», 1919

 

 

«Заблудившийся трамвай» — стихотворение, ставшее знаменитым после смерти поэта, — было воспринято современниками, как пророческое. Ирина Одоевцева вспоминает, что Гумилев рассказывал о его создании:

— Поздравить вы меня можете с совершенно необычайными стихами, которые я сочинил, возвращаясь домой. И так неожиданно. — Он задумался на мгновение. — Я и сейчас не понимаю, как это произошло. Я шел по мосту через Неву — заря, и никого кругом. Пусто. Только вороны каркают. И вдруг мимо меня совсем близко пролетел трамвай. Искры трамвая, как огненная дорожка на розовой заре. Я остановился. Меня что-то вдруг пронзило, осенило. Ветер подул мне в лицо, и я как будто что-то вспомнил, что было давно, и в то же время как будто увидел то, что будет потом.

В этом стихотворении Гумилев впервые предсказывает свою скорую смерть. Этот факт не особенно беспокоит поэта. Гораздо больше Гумилева беспокоит то, что от той старой и патриархальной страны, в которой он родился и вырос, уже ничего не осталось.

Неизвестная Машенька, к которой обращается в своем стихотворении «Заблудившийся трамвай» Николай Гумилев, является собирательным образом той самой дореволюционной России, которую поэт бесконечно любил. Поэтому он не может смириться с мыслью о том, что прошлое невозможно вернуть назад, и с недоумением восклицает: «Может ли быть, что ты умерла!».

 

 

Ах, какие удивительные ночи,
Только мама моя в грусти и тревоге.
Что же ты гуляешь, мой сыночек, одинокий, одинокий?
Что же ты гуляешь, мой сыночек, одинокий, одинокий?

Из конца в конец апреля путь держу я,
Стали звезды и крупнее и добрее.
Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю.
Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю.

Мой сыночек, вспоминаю все, что было.
Стали грустными глаза твои, сыночек.
Может быть, она тебя забыла, знать не хочет, знать не хочет?
Может быть, она тебя забыла, знать не хочет, знать не хочет?

Из конца в конец апреля путь держу я,
Стали звезды и крупнее, и добрее.
Что ты, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю.
Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю.

 

Булат Окуджава, 1960

 

Власов-Климов Виталий Петрович. «Апрель». 1986

 

 

«Монастырская трапеза»: что на самом деле изображено на картине?

Внешней стороне Церкви посвящена «пасхальная» картина Василия Перова «Монастырская трапеза», начатая ещё в 1865 году, но законченная лишь спустя 11 лет – в 1876-м.

Картину Василия Перова «Монастырская трапеза» можно рассматривать долго. Что на самом деле рисовал «нигилист» Перов?

 

На первом плане – богатый стол, ярко контрастирующий со скромной обстановкой трапезной при храме. За столом сидит монастырское начальство с заплывшими от жира лицами – не случайно один из монахов раболепно лежит перед начальством в земном поклоне. Но на челядь эта «братия» не обращает никакого внимания: кто-то травит байки, кто-то спешит засунуть в рот кусок пожирнее, один из «братчиков» нетерпеливо понукает слугу, открывающего бутылку кагора: ну сколько ещё можно возиться?! Справа – почётные гости и спонсоры: барыня с мужем-чиновником, которой явно не по себе и от этого пира, и от раболепства монахов, которые так настойчиво приглашают её занять почётное место за столом. В самом углу – нищенка с детьми, до которой трапезничающим нет никакого дела. И сам собой напрашивается вопрос: разве это Церковь Христова?!

 

 

Казалось бы, ответ ясен. Но потом взгляд вдруг наталкивается на распятие Христа.

 

 

Затем мы видим монаха, стоящего у аналоя и читающего Евангелие: его взгляд как раз и устремлён на распятие Спасителя.

 

И на заднем плане мы замечаем ещё один стол – совершенно пустой, за которым сидят простые монахи, кажется, не имеющие никакого отношения к пирующим. Из посуды на столе только простая миска – тот самый Грааль, братина для братского причастия.

Но именно над этими бедными и голодными монахами и летит небольшая птица – то ли стриж, то ли горлица. Конечно, это не величественный белый голубь, падающий в сиянии света из-под облаков, но это тоже знак Небес – для тех, кто умеет видеть и понимать символы присутствия Бога.

Итак, что же мы видим?

На переднем плане – тот самый «тёмный двойник» Церкви: погрязшее в грехах и разврате духовенство, которое многие неискушенные люди часто и принимают за Церковь. И с гримасой омерзения поспешно отворачиваются и от Церкви, и от Бога.

Но стоит чуть задержать внимание и присмотреться, как на втором плане становится всё более заметной настоящая Церковь: распятый Христос, монашество, остаток верных, живущие Словом Божиим.

И пусть эта Церковь слаба и унижена «славлениями», пусть её голос едва слышен за пьяными выкриками, пусть её «темный двойник» растёт и пухнет всё больше и больше, но именно с этой настоящей Церковью и находится Сам Господь.

И совсем не случайно за спинами пирующих – на стене трапезной – написаны слова Христа: «Лазарь, выйди вон!»

Эти слова Спасителя были обращены к мёртвому и погребённому Лазарю, который, как свидетельствовали его родные, начал уже разлагаться и смердеть. Но для Христа нет ничего невозможного, ибо Он – воскресение и жизнь. Он творит заново Лазаря, возвращая его дух в обновлённое тело.

Но сейчас слова Господа обращены уже к Его Церкви, которую многие считают прогнившей и не способной возродиться.

Так трапезная храма превращается в гробницу, куда вновь нисходит Дух Господа, призывающий:

– Лазарь, выйди вон!

Это обращение ко всем нам.

 

Городские пейзажи живописца Владимира Аркадьевича Парошина предельно просты и скромны, но сила их выразительности огромна. Они надолго остаются в памяти зрителя.
Пленяет ясность и безыскусность художественной манеры, сгущенный лиризм и тонкая грусть его произведений.

На своих небольших холстах Владимир Парошин изображает домики и особняки старой части Москвы. Он пишет темные Арбатские закоулки, крутые холмы Рождественки, затерянные уголки на Софийской набережной.
Многие художники стремятся запечатлеть броские столичные виды и блеснуть своим мастерством. Но задача Парошина принципиально иная. Он глубоко проникает в непрестанно от нас ускользающую изменчивую реальность и создает в своих работах вневременную, метафизическую атмосферу. В его художественном пространстве нет людей, и старые дома живут самодостаточной жизнью.
В картинах художника все приобретает одухотворенность – темные арки, стены домов с отвалившейся штукатуркой, пыльные оконца, ржавые крыши дворовых подвалов, мятые жестяные водосточные трубы, ветхие лестницы и старые деревянные двери подъездов.
Поэтичные пейзажи Владимира Парошина пронизаны солнечным светом, несущим настроение трепетной недосказанности, надежды и теплых воспоминаний. Покой исходит от его произведений.
"Я с детства любил уединение, - говорит о себе Владимир Аркадьевич. - В больших компаниях всегда терялся. В семь или восемь лет я убежал из пионерского лагеря, лежал в ковыль-траве и думал о том же, о чем и сейчас. Ничего не изменилось. Со временем появился жизненный опыт и ремесло, приобретенное трудом. Но мироощущение осталось тем же самым".
Владимир Парошин трансформирует увиденное, убирает случайные детали, подчиняя работу некой главенствующей идее. Он как бы вбирает в себя увиденное, а затем возвращает зрителю облагороженный образ. Оттого аллегории живописца так легко читаются.
"Двор для меня – живая субстанция. Пространство, в которое нужно войти самому и ввести за собой зрителя", - так говорит о своем творчестве сам художник.
Петр Глазков

 

Арка в Печатниковом переулке.

 

Весна в Скатерном переулке

 

Вечер в 1-ом Колобовском

 

Двор в Гусятниковом переулке

 

Двор в Ивановском переулке

 

Двор на Неглинной

 

Двор на улице Люсиновская

 

Дворик в Трубниковском переулке

 

Дом в Последнем переулке

 

На Большой Ордынке

 

Падает снег

 

По Тверской

 

Прохожий

 

Выпал снег

 

Старый двор

 

Старый подъезд в Афанасьевском переулке

Kогда хорошо вспоминают СССР, всегда подчёркивают именно эту деталь. Точнее - явление, которое изображено на этой картине 1964 года.

 

Успенская Марина Евгеньевна. «В ожидании мам». 1964 год.

Любимая тема для ностальгии: можно было спокойно оставлять детей на улице.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

"Набоков писал, что жизнь - только щель слабого света между двумя идеально чёрными вечностями. А мне кажется, жизнь - полустанок: ехал в поезде, сошел на полустанке, потом поедешь дальше. Только пока ты на полустанке, ты не помнишь предыдущего пути и не знаешь, что будет потом. А там, в поезде, ты снова встретишь тех, кого хочешь встретить… Мне повезло, я хочу встретить многих".
Георгий Данелия (25 августа 1930 - 4 апреля 2019)

 

 

В темноте кто–то ломом колотит

И лопатой стучится об лед,

И зима проступает во плоти,

И трамвай мимо рынка идет.

 

Безусловно все то, что условно.

Это утро твое, немота,

Слава Богу, что жизнь многословна,

Так живи, не жалей живота.

 

Я тебя в этой жизни жалею,

Умоляю тебя, не грусти.

В тополя бы, в июнь бы, в аллею,

По которой брести да брести.

 

Мне б до лета рукой дотянуться,

А другою рукой — до тебя,

А потом в эту зиму вернуться,

Одному, ни о ком не скорбя.

 

Вот миную Даниловский рынок,

Захочу — возле рынка сойду,

Мимо крынок, корзин и картинок,

У девчонки в капустном ряду

 

Я спрошу помидор на закуску,

Пошагаю по снегу к пивной.

Это грустно, по-моему, вкусно,

Не мечтаю о жизни иной.

 

Геннадий Шпаликов

 

 

Жданов Владимир Юрьевич. "Утро на хуторе".

 

Стихи должны быть с тайным смыслом,
Чтоб строчка каждая в них жгла,
И чтобы баба с коромыслом
К колодцу с песней тихо шла.

 

И чтоб в них не было печали,
И чтоб печалили до слёз,
И чтоб стояли за плечами
И смерть сама, и сам Христос.

 

Чтоб в них и плакалось и пелось,
И чтоб шумела в них листва,
И чтоб была в них неумелость
Та, что превыше мастерства.

 

Дмитриев-Мамонов Эммануил Александрович. Н. В. Гоголь. Литография. 1852 г.

 

Мог выйти архитектор из него:
Он в стилях знал извилины различий.
Но рассмешил при встрече городничий,
И смеху отдал он себя всего.

 

Смех Гоголя нам ценен оттого, -
Смех нутряной, спазмический, язычий, -
Что в смехе древний кроется обычай:
Высмеивать своё же существо.

 

В своём бессмертье мёртвых душ мы души,
Свиные хари и свиные туши,
И человек, и мертвовекий Вий -

 

Частица смертного материала...
Вот, чтобы дольше жизнь не замирала,
Нам нужен смех, как двигатель крови...

 

Игорь Северянин, "Гоголь", 1926

 

Бродский Савва Григорьевич. Николай Гоголь. Иллюстрация к повести "Шинель".

 

Источник.

https://www.liveinternet.ru/users/2010239/

 

О, весна без конца и без краю -
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха - позорного нет!

Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога -
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах.

 

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита…
Никогда не откроешь ты плечи…
Но над нами — хмельная мечта!

 

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю —
Все равно: принимаю тебя!

 

Александр Блок, 1907

 

 

Александр Блок – достаточно сложный и многогранный поэт, произведения которого имеют свой подтекст, поэтому не могут восприниматься буквально. Отчасти это связано с символизмом, приверженцем которого долгие годы был автор. Однако в большей степени трактовка стихов Блока осложняется тем, что в них автор вкладывал ему лишь одному известный смысл, проследить который можно, если сопоставлять факты из биографии поэта.

К такому многоуровневому произведению с подтекстом относится и стихотворение «О, весна без конца и без краю…», которое было написано в октябре 1907 года. Уже один этот факт свидетельствует о том, что речь в нем пойдет совсем не о времени года и не о погоде, а о воспоминаниях, которые связаны с конкретным периодом в жизни автора. Точнее, о разрыве отношений с супругой Любовью Менделеевой, которая именно весной 1907 года ушла от него к поэту Андрею Белому. Поэтому на фоне буйства весны, которая представляется поэту как «без конца и без края мечта», автор переосмысливает свои взаимоотношения с любимой женщиной и пишет о своем смирении перед обстоятельствами. «Узнаю тебя, жизнь! принимаю! И приветствую звоном щита!», — заявляет во всеуслышанье автор. Щит в этом случае – тонкая метафора, за которым Блок пытается скрыть свое смятение и душевную боль, а также оградить себя от последующих жизненных разочарований, которые, как подозревает поэт, все равно неизбежны. Ведь его любовная история еще не завершена, и в отношениях с супругой нет какой-либо определенности. Поэтому, готовясь к решительному бою за свою возлюбленную, поэт пишет: «Принимаю тебя, неудача и удача, тебе мой привет!». Он готов к любому развитию событий, подчеркивая, но не будет стесняться ни слез отчаяния, ни радостного смеха.

 

Невероятно уютная картина 1963 года. По духу, скорее, 1950-е ещё. Ибо всё такое тёплое-ламповое-милое. Kак ландыши-ландыши. Интересны и люди, которые тут выписаны довольно чётко, хотя и на расстоянии. Вот фигура слева. Весьма модная дама в платье с юбкой-колокол. А справа - двое парней. Возможно, даже фарцовщики, толкавшиеся всегда у ГУМа в поисках клиентуры. Можно и рассказ придумать - о том, как мальчики сейчас подловят шикарную даму и попробуют навязать ей что-нибудь заграничное... Хотя, они уже пасут респектабельного мужчину, который идёт как бы навстречу зрителю...
 

Семёнов Борис Александрович. «Москва. У ГУМа» 1963 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Я думал уж о форме плана
И как героя назову;
Покамест моего романа
Я кончил первую главу.

 

Уже сам заголовок — «Евгений Онегин» — должен был сказать современнику о том, что перед ним необычный текст, предполагающий несколько трактовок. После выхода пушкинского романа подобные названия стали традицией: «Анна Каренина», «Рудин», «Обломов», в XX веке — «Василий Теркин», а вот до появления «Евгения Онегина» существовало примерно три варианта заголовков, включавших имя персонажа, и каждый из них предполагал определенный жанр.

Во-первых, это могла быть бытовая повесть с элементами сатиры и морали: «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» Василия Нарежного, «Памела, или Вознагражденная добродетель» Сэмюэла Ричардсона. Строилось такое название из двух частей, соединенных союзом «или». Если союз все-таки отсутствовал, читатель понимал, что перед ним психологическое или приключенческое произведение, например «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» Лоренса Стерна. Заголовок с упоминанием одного имени — например, «Бедная Лиза» — настраивал читателя на романтический, сентиментальный лад. Джордж Гордон Байрон добавил в поэму «Паломничество Чайльд-Гарольда» рассуждение об отсутствии указаний на фамилию героя: «Зачем называть, из какой он был семьи? Достаточно знать, что его предки были славны и прожили свой век, окруженные почестями...». Роман, в названии которого нет ничего, кроме имени и фамилии персонажа, выбивается из этой классификации и путает читателя, не давая ему определить жанр «Евгения Онегина».

Однако само имя главного героя несло для читателя XIX века вполне четкую смысловую окраску. Со времен Антиоха Кантемира им нарекались отрицательные персонажи. Герой по имени Евгений (греч. «благородный») — чаще всего дворянин с богатой родословной, но не достигший ничего самостоятельно. Таким во многом и появляется перед нами пушкинский Евгений.

Интересна и фамилия героя, в корне которой заключено название крупной реки Онеги. Как пишет литературовед Юрий Лотман, Пушкин старался построить фамилию Евгения так, чтобы она была похожа на обычные дворянские фамилии, однако не утратила своей поэтичности.

В России XIX века нередкими были «топонимические» фамилии, включавшие в себя наименования поместий, а вот производные от гидронимов (большие реки никогда и никому не принадлежали) были невозможны. Пушкин отступил от этого правила, дав и Онегину, и Ленскому «гидронимические» фамилии, что, помимо прочего, ассоциировалось еще и с героическими прозвищами полководцев: Донской, Невский.

 

 

Источник.

https://www.culture.ru

 

Седая, в беленьком платочке,
Суха, как пламя, и быстра,
Идет из храма, где с утра
Молилась о запившей дочке.

 

Молилась слезно и о сыне,
Который был убит давно
Среди чужой и злой пустыни,
Но для нее жив все равно...

 

Придя домой, заварит чая
Из трав заброшенных полей,
Так и живет, не замечая,
Ни лет, ни святости своей.

 

 

Д. Батлер

 

Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую,

начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать,

задумаюсь вновь, и, как нанятый, жизнь истолковываю

и вновь прихожу к невозможности истолковать.

 

Себя низвести до пылиночки в звездной туманности,

конечно, старо, но поддельных величий умней,

и нет униженья в осознанной собственной малости –

величие жизни печально осознанно в ней.

 

Сережка ольховая, легкая, будто пуховая,

но сдунешь ее - все окажется в мире не так,

а, видимо, жизнь не такая уж вещь пустяковая,

когда в ней ничто не похоже на просто пустяк.

 

Сережка ольховая выше любого пророчества.

Тот станет другим, кто тихонько ее разломил.

Пусть нам не дано изменить все немедля, как хочется, –

когда изменяемся мы, изменяется мир.

 

И мы переходим в какое-то новое качество

и вдаль отплываем к неведомой новой земле,

и не замечаем, что начали странно покачиваться

на новой воде и совсем на другом корабле.

 

Когда возникает беззвездное чувство отчаленности

от тех берегов, где рассветы с надеждой встречал,

мой милый товарищ, ей-богу, не надо отчаиваться –

поверь в неизвестный, пугающе черный причал.

 

Не страшно вблизи то, что часто пугает нас издали.

Там тоже глаза, голоса, огоньки сигарет.

Немножко обвыкнешь, и скрип этой призрачной пристани

расскажет тебе, что единственной пристани нет.

 

Яснеет душа, переменами неозлобимая.

Друзей, не понявших и даже предавших, – прости.

Прости и пойми, если даже разлюбит любимая,

сережкой ольховой с ладони ее отпусти.

 

И пристани новой не верь, если станет прилипчивой.

Призванье твое  –  беспричальная дальняя даль.

С шурупов сорвись, если станешь привычно привинченный,

и снова отчаль и плыви по другую печаль.

 

Пускай говорят: «Ну, когда он и впрямь образумится!»

А ты не волнуйся – всех сразу нельзя ублажить.

Презренный резон: «Все уляжется, все образуется...»

Когда образуется все – то и незачем жить.

 

И необъяснимое – это совсем не бессмыслица.

Все переоценки нимало смущать не должны, –

ведь жизни цена не понизится и не повысится –

она неизменна тому, чему нету цены.

 

С чего это я? Да с того, что одна бестолковая

кукушка-болтушка мне долгую жизнь ворожит.

С чего это я? Да с того, что сережка ольховая

лежит на ладони и, словно живая, дрожит...

 

Евгений Евтушенко, 1975

 

 

 

За окном не смолкает метель.

На дворе ни машин, ни людей.

Что с тобой, запоздалый апрель?!

Где твоя золотая капель?

 

Нескончаемый дым сигарет

И сугробы измятых бумаг...

Я, наверно, вчера был поэт

Или просто наивный чудак.

 

Странно ль это, а может ничуть? —

Я смеялся, стонал и рыдал;

И, когда я пытался уснуть,

Мне казалось, что я умирал.

 

Александр Лепёхин, «Апрель»

 

Александр Лепёхин. Портрет работы Игоря Геко.

 

Мне всего двенадцать лет.

Горя я еще не видел.

Дымом первых сигарет

Пропитался новый свитер.

 

На экране Фантомас

С комиссаром бьется лихо.

Там стреляют, а у нас –

Тихо…

 

Не до этого, мы строим

Тыщи фабрик и дворцов.

Назовет потом «застоем»

Это кучка подлецов.

 

На уроках я скучаю

И гляжу воронам вслед.

Мне всего двенадцать лет,

Счастья я не замечаю…

 

«1972 год»

 

 

Горевала лютня:
– Обо мне забыли,
Я давно покрылась
Толстым слоем пыли.

Думала, что вечно
Тихой песне литься.
Жаль, не может время
Приостановиться.

Не звучит, как прежде
Голос мой из окон.
Не дрожит лютнистки
Непослушный локон.

Не порхают пальцы,
Пробуждая струны.
Были мы когда-то
Трепетны и юны.

Я томлюсь в музее
От тоски и скуки
И совсем забыла
Собственные звуки.

Юлия Симбирская

 

Чарльз Эдвард Галле. "Франческа с лютней".

 

— Скучаешь?..
— Скучаю!..
— Так что же не пишешь?..
— Боюсь, не ответишь,
боюсь, не услышишь.

— А разве не глупо,
скучать и бояться?..
В двух строчках о главном,
о чувствах признаться?

— Наверное, глупо,
наверное, странно,
наверно, трусиха –
боюсь я о главном.

Боюсь, что отвергнешь,
что скажешь: «Всё мёртво!» –
и разом надежды,
как ластиком стёрты.

— Послушай, не бойся,
всего лишь три слова...
И за руки вместе,
и вместе мы снова!

Скажи мне, что любишь,
мне знать это важно! –
Я ради тебя стану
самым отважным.

Взорвусь с новой силой,
вознесу до Богини,
лишь ты, ты одна,
до конца и отныне!

Но ты мне не пишешь,
наверно остыла.
Была ли Любовь?..
Или, что это было?..

Я жду сообщений:
3:40… 5:20…
пишу в пустоту,
мне себе бы признаться.

Затянется небо,
покроется мглою,
а я здесь один –
диалог с тишиною...

Пойду, что покрепче..,
а может быть чая.
Прошу, напиши!..
Я безумно скучаю...

 

Потерявший Солнце

 

 

Ветер перелистывает воду,
В озере струится колокольня...
Здесь посмертно вышли на свободу
Ветви из порубленного корня.

 

Это наша Родина святая
С лешими под каждою ракитой,
Здесь, посмертно в братстве обитая,
Прощены убийца и убитый.

 

Здесь при жизни тайная печатка
Метит святость, путь которой горек, –
И детей, в капусте спящих сладко,
Подбирает аист-алкоголик.

 

Ежедневно – сто причин для битвы,
Для смиренья с нищетой и ложью.
И нельзя ни шагу без молитвы,
Без надежды на подмогу Божью.

 

Юнна Мориц

 

 

Есть картины, которые написаны скверно с точки зрения техники и вовсе не красивые, зато интересные и жизненные. Их можно разглядывать и - достраивать, что называется. И - сочинять рассказики на тему. Вот именно такое произведение с интригующим названием «В чем дело?»

 

Шатохин Борис Яковлевич. «В чём дело?» 1982 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Конечно, картина. "Зима", 1890 год.
Так писал наш неповторимый Иван Иванович Шишкин.
Когда-то давно, его, девятнадцатилетнего, потряс "Девятый вал" Айвазовского. Шишкин только что приехал в Москву и сразу попал на выставку. Впервые в жизни он увидел картину, написанную маслом! Стоя перед шедевром знаменитого мариниста, Шишкин мечтал, что когда-нибудь вот так, мощно и сильно, он напишет свой любимый елабужский лес. Каждую травку, каждую иголочку.

 

 

Спустя годы, уже сам став признанным мастером пейзажа, он будет продолжать с любовью вырисовывать каждую лесную черточку, будь то огромный еловый бор или скромный мухомор, шумная дубрава или веточка папоротника.

 

 

Пожалуй, только на картине "Утро в сосновом лесу" три знаменитых медвежонка с медведицей затмили само лесное утро. Мишек рисовать Шишкин умел, но сделал это за него Константин Савицкий, друг и коллега. И так обрадовался удачному дополнению, что даже расписался на картине вместе с Шишкиным. Но Павел Третьяков, заполучив работу для своей галереи, подпись стер. "Шишкин, и только Шишкин!"...

 

 

Обертка конфет фабрики "Красный Октябрь" уже давно популярнее самой картины.
"Мишку косолапого" любят больше, чем "Мишку на севере", это факт. Фантик роднее…
20 марта (8 марта) 1898 года Иван Шишкин внезапно скончался от разрыва сердца. Как и полагается настоящему мастеру - в своей мастерской за мольбертом, на котором стояла новая, только что начатая картина "Лесное царство".

 

 

Народный блогер

https://sadalskij.livejournal.com

 

 

От ветров ли, от созвездий,

От прохожих ли,

Двое прятались в подъезде,

Разговор вели.

 

- Ты давно расстался с нею,

Но ведь не забыл.

Любишь ты меня сильнее,

Чем ее любил?

 

Удивленный взгляд он поднял,

Дернулось плечо:

- Это ты со мной сегодня,

А она при чем?

 

- Твой ответ какой-то странный.

Слышать я должна,

Кто из нас тебе желанней:

Я или она?

 

- Ревновать меня не надо

Через столько лет.

Это ты со мною рядом,

А ее здесь нет.

 

- А позволят на том свете

Жить в раю с женой -

Что бы Богу ты ответил:

С ней или со мной?

 

- Я не верю в мир загробный, 

И подумал: «Да,

Это ты со мной сегодня,

А она всегда.

 

Это ты со мною рядом,

А она везде...»

...Метеор по небу падал

От звезды к звезде.

 

Виктор Шнейдер, «Диалог в подъезде».

 

Людмила Киселёва, "Двое".

 

Две картины под одним названием. Вернее, два варианта одной картины. Вторая картина считается более ранним вариантом картины Фирса Журавлёва "Перед венцом". Хотя датируются они одним годом.

Зачем художнику понадобилось создавать два варианта одной картины, неизвестно. Может, захотел сделать более парадный вариант картины, восторженно принятой публикой. Тема-то была актуальной для России тех лет. С одной стороны – технический прогресс, железные дороги, эмансипация, а с другой – положение женщины во многих купеческих семьях по-прежнему оставалось угнетённым, и браки по принуждению были нередки.

Фирс Сергеевич Журавлев. Перед венцом, 1874 год.

 

Фирс Сергеевич Журавлёв. Перед венцом, чуть ранее 1874 года.

 

Фирс Сергеевич Журавлёв (1836 - 1901) – российский жанровый живописец. Картина "Перед венцом", написанная в 1874 году, принесла художнику звание академика и широкую известность.

 

В зарослях орешника,
Там, где ветер спит,
На ладони грешника
Бабочка сидит.

 

Крылышки расправила,
Всё ей в мире так.
Что меня заставило
Резко сжать кулак?

 

Николай Зиновьев

 

 

Из рая детского житья
Вы мне привет прощальный шлете,
Неизменившие друзья
В потертом, красном переплёте.

Чуть легкий выучен урок,
Бегу тот час же к вам, бывало,
— Уж поздно! — Мама, десять строк!… —
Но, к счастью, мама забывала.

Дрожат на люстрах огоньки…
Как хорошо за книгой дома!
Под Грига, Шумана и Кюи
Я узнавала судьбы Тома.

Темнеет, в воздухе свежо…
Том в счастье с Бэкки полон веры.
Вот с факелом Индеец Джо
Блуждает в сумраке пещеры…

Кладбище… Вещий крик совы….
(Мне страшно!) Вот летит чрез кочки
Приемыш чопорной вдовы,
Как Диоген, живущий в бочке.

Светлее солнца тронный зал,
Над стройным мальчиком — корона…
Вдруг — нищий! Боже! Он сказал:
«Позвольте, я наследник трона!»

Ушел во тьму, кто в ней возник.
Британии печальны судьбы…
— О, почему средь красных книг
Опять за лампой не уснуть бы?

О, золотые времена,
Где взор смелей и сердце чище!
О, золотые имена:
Гекк Финн, Том Сойер, Принц и Нищий.

 

Марина Цветаева, «Книги в красном переплете», 1910

 

 

Первый сборник стихов Марины Цветаевой под названием «Вечерний альбом», увидевший свет в 1910 году, стал знаковым событием в жизни 18-летней поэтессы. И не только потому, что этот дебют предопределил ее судьбу. Таким оригинальным способом Цветаева прощалась со своим детством, которое прошло под знаком семейного благополучия, гармонии и любви. Однако преждевременная кончина матери поэтессы разрушила этот хрупкий мир, и его осколки навсегда остались в сердце юной девушки, которая утратила иллюзии, став старше и сдержаннее в своих суждениях. Тем не менее, окончательно расстаться с миром детских грез ей удалось лишь спустя несколько лет.

Подтверждением этому служит стихотворение «Книги в красном переплете», которое вошло в дебютный поэтический сборник Цветаевой, став последним приветом из прошлой, счастливой и безмятежной, жизни. Ее символом для Цветаевой были книги, которые она так любила. Именно благодаря чтению будущая поэтесса открыла для себя удивительный мир волшебства, именуемый литературой. Прошли годы, и она смогла по достоинству оценить этот багаж знаний, называя книги не иначе, как «неизменившие друзья в потертом, красном переплете».

Обращаясь к недавнему прошлому, Цветаева испытывает ностальгию и восклицает: «Как хорошо за книгой дома!». В соседней комнате мать играет на рояле, время от времени напоминая своим девочкам, что давно уже пора укладываться спать. Однако юные сестры Цветаевы с упоением перелистывают страницы книг, пахнущие типографской краской, мечтая поскорее узнать, чем же закончится очередная история. В жизни же все оказалось намного сложнее и трагичнее. После смерти матери хрупкий мир семенного благополучия перестал существовать, и даже любимые книги уже больше не могли избавить поэтессу от грустных раздумий. Счастливое детство закончилось, и вместе с ним канули в небытие ночные чтения под лампой с абажуром, которые переносили юную Цветаеву в мир пусть и выдуманных, но таких любимых, близкий, понятных литературных героев.

Став старше, поэтесса неоднократно пыталась повернуть время вспять и восстановить те ощущения, которые испытывала в детстве. Она даже порывалась провести ночь за чтением любимых книг, но очень скоро поняла, что это не поможет ей перенестись в прошлое и услышать требовательный голос матери, которая призывала дочерей отправляться в постель. «О золотые времена, где взор смелей и сердце чище!», — с ностальгией восклицает поэтесса, понимая, что этот этап ее жизни, наполненный светом и душевным теплом, отныне будет жить лишь в воспоминаниях.

 

Вот и уехала. Была — и нет.

Как просто все, но как невыразимо!

Ты понимаешь ли, как ты любима,

Какой в душе остался жгучий след?

 

Переворачивается душа:

Еще вчера — вчера! — мы были двое,

И вот — один! Отчаянье такое,

Что стыну весь, не мысля, не дыша.

 

Мы все переживали здесь вдвоем:

Природу, страсть и чаянья, и грезы.

«Ты помнишь, как сливались наши слезы?» —

Спрошу тебя твоим же мне стихом.

 

Ты из своей весны шестнадцать дней

Мне радостно и щедро подарила.

Ты в эти дни так бережно любила…

Я женщины еще не знал нежней!

 

Игорь Северянин, «Уехала замок», Hrastovac, 27 августа 1933

Из сборника «Очаровательные разочарования», 1940 год

 

 

Двадцать восьмого марта
             утром я вышел в кухню.
Чайник на газ поставил.
             Снег за окошком падал.

В шкафчике, на газете,
             луковица лежала.
Глупая толстая луковица.
             Барышня провинциальная.

Но две зеленые стрелки
             у ней на макушке были.
Две зеленые струйки
             фонтанчиком из нее били.

Снег за окошком падал,
             крупка в окно хлестала.
В шкафчике, на газете,
             луковица расцветала.

Луковица на газете.
             Зеленая, как кузнечик.
Этакий Чипполино.
             Луковый человечек.

Чай погуще завариваю.
             С луковкой разговариваю.
Что-то ей, видно, ведомо
             такое, что мне не ведомо.

Свое она что-то знает.
             Знает, что снег растает.
А снег все никак не тает.
             А луковица расцветает.

Ю.Левитанский

 

 

В. Белову

 

Тихая моя родина!

Ивы, река, соловьи...

Мать моя здесь похоронена

В детские годы мои.

 

- Где тут погост? Вы не видели?

Сам я найти не могу.

Тихо ответили жители:

- Это на том берегу.

 

Тихо ответили жители,

Тихо проехал обоз.

Купол церковной обители

Яркой травою зарос.

 

Там, где я плавал за рыбами,

Сено гребут в сеновал:

Между речными изгибами

Вырыли люди канал.

 

Тина теперь и болотина

Там, где купаться любил...

Тихая моя родина,

Я ничего не забыл.

 

Новый забор перед школою,

Тот же зеленый простор.

Словно ворона веселая,

Сяду опять на забор!

 

Школа моя деревянная!..

Время придет уезжать -

Речка за мною туманная

Будет бежать и бежать.

 

С каждой избою и тучею,

С громом, готовым упасть,

Чувствую самую жгучую,

Самую смертную связь.

 

[1964] 

 

 

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

Эти строки Хоботов читает Людочке в самом начале фильма, когда приходит на прием в поликлинику. В сети развернулась нешуточная дискуссия, чьи это стихи. Кто-то считал, что это Пастернак или Тарковский, хотя в фильме, вроде, дается зацепка. Хоботов говорит, что автор «давно умер от чахотки». Значит, 19 век? Тютчев, Фет? На самом деле, это - мистификация. Автор этих строк - сам автор сценария Леонид Зорин.

А поэт Олег Дарума написал потрясающее продолжение этого стихотворения.

 

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины.

 

(Леонид Зорин)

 

Заброшенность капель тоскливых,
Зонта суетливый разлет,
Синица простуженной сливой
Упавшая с ветки на лед…

Ноябрь, плененный без боя
Ночным ожиданием стуж,
Безликая зыбь над водою
От страха чернеющих луж…

Грозой, распевающей темень,
Печаль сиротливых огней,
Журавль, улетающий к теме
Июльских непрожитых дней…

Пурпурная клякса рассвета,
Кричащая дрожь тишины,
В зените остывшего лета
Осколок забытой луны…

В глазах – отражение неба
Безудержной горечью слез,
И словно летящие в небыль,
Озябшие ветви берез.

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье дана
Укором прощальным награда -
Щемящей разлуки вина…

 

(Олег Дарума)

 

 

***

 

В «Покровских воротах», в ответ на упрек Соева, что «Шекспир тоже переделывал старинные сюжеты», Велюров восклицает: «Ах, Вы хотите по гамбургскому счету? Извольте! Давайте по гамбургскому!»

Это крылатое выражение вошло в обиход в конце 1920-х, после статьи известного критика и литературоведа Виктора Шкловского, которая так и называлась «Гамбургский счет».
В ней он рассказывал о старой традиции «закрытых боев» цирковых борцов. Раз в год они собирались в гамбургском трактире для того, чтобы помериться силами.
Без зрителей.
Ведь, как известно, все борцы жулят и ложатся на лопатки по приказанию антрепренера.
Здесь же все было честно:
«Они борются при закрытых дверях и завешенных окнах. Долго, некрасиво и тяжело. Здесь устанавливаются истинные классы борцов - чтобы не халтурить. Гамбургский счет необходим в литературе…».

Так с легкой руки Шкловского выражение «по гамбургскому счету» стало означать справедливую оценку искусства, без скидок и уступок.

 

 

***

 

«Попрошу без амикашонства!»

 

Эта фраза прежде всего ассоциируется с фильмом «Покровские ворота». В пьесе, кстати, этого замечательного словечка нет. На знаменитую реплику Костика Велюров отзывается словом «навет» - тоже изысканно, но фраза «Я попрошу без амикошонства» все же лучше. Тем не менее, так как автор пьесы и автор сценария – это один и тот же человек, Леонид Зорин, то тут читатель и зритель могут только примириться с волей творца.

 

В русский язык выражение попало из французского, в котором ami – это друг, а cochon – это свинья. Получается, «друг-свинья» или «друг как свинья». Во Франции фраза «дружат как свиньи» - это хорошая характеристика отношений. Если проводить параллели, то у нас есть фразеологизм «закадычные друзья». Но дело в том, что свинья у нас как животное не слишком уважается. Как ни странно, но, наверное, это влияние Библии в первую очередь. Вспомним фразеологизм «метать бисер перед свиньями». И вообще, свинья ассоциируются в сознании с чем-то мерзким и грязным, поэтому у нас амикошонство – это дурная оценка.

 

 

***

 

За все за все Тебя благодарю я:
За тайные мучения страстей,
За горечь слез, отраву поцелуя,
За месть врагов и клевету друзей.
За жар души, растраченный в пустыне,
За все, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

М.Ю. Лермонтов. Благодарность (1840).

Вопреки распространенному мнению, в этом стихотворении Лермонтов обращается не к возлюбленной, а к Богу.

 

 

***

 

Вонзил убийца нечестивый
Нож в сердце Деларю.
Тот шляпу снял, сказал учтиво:
Благодарю…

Несмотря на кажущуюся трагичность этой цитаты, взята она из юмористического стихотворения А.К.Толстого «Великодушие смягчает сердца» (1861). Продолжается оно так:

 

Тут в левый бок ему кинжал ужасный

Злодей вогнал,

А Деларю сказал:

Какой прекрасный У вас кинжал!...

 

Стихотворение высмеивает идеи непротивления зла насилию.

 

 

***

 

Как корабль, что готов менять оснастку -
То вздымать паруса, то плыть на веслах,
Ты двойной предаваться жаждешь страсти,
Отрок, ищешь любви, горя желаньем.
Но любви не найдя, в слезах жестоких,
Ласк награду чужих приемлешь дева.

Эти загадочные стихи звучат в лекции Орловичей после самой странной фразы фильма:

«Фалехов гендекасиллаб есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырёх хореев и одного дактиля, занимающего второе место. Античная метрика требовала в фалеховом гендекасиллабе большой постоянной цезуры после арсиса третьей стопы. Этот стих вполне приемлем и в русском языке».

Если вы считаете это бредом, фальсификацией, то ошибаетесь. Древнегреческий поэт Фалех и поэтический размер гендекасиллаб действительно существовали.

 

Из энциклопедии:

«Фалех - поэт периода эллинизма, живший в Александрии. Стихов его до наших дней не дошло, но дошел изобретённый им стихотворный размер. Фалехов гендекасиллаб - стал известен благодаря тому, что его размер использовали древнеримские поэты Катулл и Луксорий». Стихотворение, которое звучит в фильме, называется «Подражание Луксорию» и написал его Валерий Брюсов в 1913 г.

Поначалу эти стихи сбивают с толку своим гомосексуальным подтекстом: автор сначала обращается к лирическому герою «отрок», а затем называет его «дева». Позже догадка подтвердждается. Брюсов писал в нем о трагическом разладе в душе юного отрока, попавшего в любовный треугольник. Чтобы исключить сомнения, сразу скажу, что в античной поэзии метафора «то вздымать паруса, то плыть на веслах» означает в равной степени любить и мужчин, и женщин. Но что эти двусмысленные стихи делают в фильме, предназначенном для советского ТВ?!  Зачем Зорин и Казаков пошли на это? В этом есть свой резон. Хотя они и воспринимаются, как фон, не неимеющий отношения к действию картины, это не совсем так. Подтекст прочитывается довольно прозрачно - это тонкий намек на тягу Маргариты к двум мужчинам: «Ты двойной предаваться жаждешь страсти» и одновременно намек на ее мужской характер, дающий фору обоим возлюбленным.

 

 

***

 

История леденящая кровь!
Под маской овцы таился лев!
Я по-соседски зашел его проведать,
Он увлек меня в чащу, силой сорвал с меня одежды
И был таков!
О, если бы моя тугая плоть могла растаять, сгинуть, испарится!
Я вынужен был одеть его обноски, чтобы прикрыть свою наготу.
Олень, подстреленный хрипит,
Лань уцелевшая резвится,
 Тот караулит, этот спит -
И так весь мир вертится!

Это строки Велюров надергал из шекспировского «Гамлета» и еще Бог знает откуда...