Никогда не опаздывайте к обеду,
курите гаванские сигары
и пейте армянский коньяк!
У. Черчилль

 

По легенде, с середины 1940-х знаменитый коллекционный армянский коньяк «Двин» был любимым коньяком Черчилля: он ежедневно выпивал бутылку купированного 50-градусного напитка 10-летней выдержки. Раз в квартал ему в Лондон высылали из СССР диппочтой десять ящиков. За процессом строго следил КГБ.
Но как-то премьер заметил, что «Двин» вдруг утратил былой вкус. Черчилль написал письмо Сталину, в котором выразил свое недовольство. Оказалось, что мастер Маргар Седракян, занимавшийся купажом «Двина», был сослан за хранение у себя в кабинете томика стихов запрещённого армянского поэта Чаренца.
Седракяна вернули, восстановили в партии. Черчилль стал снова получать любимый коньяк, а создателю «Двина» впоследствии присвоили звание Героя Социалистического труда...
Впрочем, это всего лишь легенда.

Маргар Седракян (1907-1973) – коньяковед, дегустатор, создатель новой уникальной технологии производства спиртных напитков в Армении и СССР. Его рецептура заставила весь мир признать, что армянский коньяк – достойный конкурент французскому.

 

 

Маргар Седракович, благодаря своеобразной рецептуре, покорил не только Советский Союз, но и миллионы людей за пределами СССР. Борис Пастернак писал, что Маргар Седракян заставил мир признать, что коньяк говорит на армянском языке.

 

 

Армянский коньяк являлся частью дипломатического протокола (водка, сало, армянский коньяк). Было решено направить в Тегеран, на конференцию трех лидеров совершенно новый коньяк, который на свой страх и риск М. Седракян называет «Двин» в честь одной из армянский столиц. Название «Двин» – не случайное. Варпет (мастер) Маргар прекрасно понимал, что презентация этого коньяка пройдет за пределами как самой Армении, так и за пределами СССР, а это значит, что через этот напиток многие познакомятся с Арменией и ее культурой. А название «Двин» лишь усилит этот эффект. И он оказался прав, поскольку презентация «Двина» прошла на Тегеранской конференции трех лидеров (Сталина - Рузвельта - Черчилля) в ноябре 1943 г.

Поскольку одним из основных вопросов Тегеранской конференции стал вопрос об открытии второго фронта, Сталин решил преподнести британцу необычный подарок. На одной из двусторонних встреч Сталина и Черчилля, премьеру Британии подали армянский коньяк «Двин». Черчилль, являясь большим любителем и ценителем алкогольных напитков, не верил, что пробует армянский коньяк, поскольку в СССР не работало ни одного иностранного специалиста в этой области. В тот же день Сталин подарил коллеге две бутылки «Двина». А вопрос об открытии второго фронта решился установлением точного срока высадки союзников в Европе.

 

 

Я на лодочке плыву,
По реке широкой.
На далёком берегу
Домик одинокий.

Словно дальняя звезда
В нём окошко светит.
Кто устанет пусть туда
Отдохнуть заедет.

Огонёчек дорогой,
Хорошо ты светишь.
Без тебя во тьме ночной
Берег не заметишь.

А я дальше поплыву
И назад не гляну…
Как-нибудь тебя найду,
Когда плыть устану…

 

Юлий Ким

 

 

 

Лето было слишком знойно,
Солнце жгло с небесной кручи, —
Тяжело и беспокойно,
Словно львы, бродили тучи.

В это лето пробегало
В мыслях, в воздухе, в природе
Золотое покрывало
Из гротесок и пародий.

Точно кто-то, нам знакомый,
Уходил к пределам рая,
А за ним спешили гномы,
И кружилась пыль седая.

И с тяжелою печалью
Наклонилися к бессилью
Мы, обманутые далью
И захваченные пылью.

 

«Лето», 1906.

 

 

Художник Владимир Жданов.

 

Звонок раздался в десять утра. Мария Ивановна отложила вязание и сняла трубку.

— Ваш внук только что попал в серьезное ДТП. Он виноват, — торопливо объяснял неизвестный. — Разбита дорогая иномарка, есть жертвы, а это от трех до пяти лет лишения свободы... Чтобы помочь внуку избежать тюрьмы, придется заплатить!

— Сколько нужно?

— Двести тысяч! — решительно заявили на том конце провода. — Готовьте деньги, сейчас к вам приедет наш человек! И об этом звонке никому, а то внучек точно попадет за решетку!

— Но дома таких денег нет, — всхлипнула Мария Ивановна. — Нужно ехать в банк, а это на другом конце города.

— Выходите на улицу, к дому подъедут серебристые «жигули» и отвезут туда, куда нужно. И помните — никому ни слова! Это в интересах вашего внука.

Проехав полгорода и остановившись возле банка, водитель прижал палец к губам.

Мария Ивановна ответила ему тем же. Она вернулась через полчаса:

— Пин-код от карточки забыла, — тяжело вздохнула она. — На дачу надо ехать. Он у меня там, в тетрадке записан...

Дачу, которая была в тридцати километрах от города, Мария Ивановна покинула с двумя сумками картофеля и сеткой лука.

— Грузи в багажник и поехали! — сказала она заскучавшему было парню.

— В банк? — переспросил тот.

— Домой, — бросила Мария Ивановна. — Не с картофелем же в банк ехать?! А по дороге возле супермаркета останови, надо хлеба и молока купить...

Водитель насупился, но промолчал. Темнело. Парень нервничал, а Мария Ивановна была как никогда спокойна.

— Чем сидеть без дела, помог бы бабушке, — заметила она, выходя из машины. И мошенник покорно потащился за ней на пятый этаж. А там его уже ждали сотрудники полиции.

— А как же внук?! — растерялся задержанный.

— Нет у меня никакого внука, — спокойно ответила несостоявшаяся жертва мошенничества. — Как, впрочем, не было и никакого ДТП с человеческими жертвами. Я вас сразу раскусила!

— Зачем тогда было в банк ездить?

— Чтобы за квартиру и телефон заплатить.

— А на дачу?

— Чтобы картошку и лук домой перевезти, — объяснила Мария Ивановна. — Иди-иди! Я тебе не бабушка с кошкой, а майор полиции в отставке!

 

 

В 1909 году во Владивостоке служил 25-летний военный капельмейстер Макс Авелевич Кюсс, выходец из бедной еврейской семьи. Однажды на балу в Офицерском собрании он исполнил вальс собственного сочинения «Амурские волны», посвященный Вере Яковлевне Кириленко — жене полковника Генерального штаба, в которую Кюсс был влюблён. Его чувства остались неразделенными, тем не менее он преподнес предмету своей страсти роскошный музыкальный подарок.

 

 

Романтическая мелодия «Амурских волн» быстро приобрела известность. А Кюсс продолжал пробовать свои силы как профессиональный композитор. За свою жизнь он написал более 300 музыкальных произведений. Его полковой марш был удостоен высочайшей награды со стороны вдовствующей императрицы Марии Федоровны (вдовы императора Александра III), которая наградила Кюсса именными золотыми часами.

 

 

В Первую мировую войну Кюсс служил капельмейстером в 5-й Донской казачьей дивизии, а после Октябрьской революции продолжил службу капельмейстером уже в Красной Армии и дослужился до командира музыкального взвода Кремлевского почетного караула. Он ушел в отставку в 1927 году. В его аттестации говорилось: «Политически отсталый и в этом отношении работает над собой недостаточно».

 

Жизнь его оборвалась трагически: во время Великой Отечественной войны он пропал при неизвестных обстоятельствах в Одесском гетто (1942).

«Амурские волны» между тем продолжали жить своей жизнью. В 1944 году ноты вальса попали к дирижеру Дальневосточного ансамбля песни и пляски Владимиру Александровичу Румянцеву. Он попросил солиста ансамбля Серафима Александровича Попова написать текст к этой музыке, и сам сделал переложение для хорового исполнения.

Попов вспоминал:
«Когда Владимир Александрович дал задание написать к музыке этого вальса слова, я несколько раз прослушал его. Слушая, представил себе наш полноводный Амур. Только не бурный, а спокойный, каким он бывает в светлые, тихие лунные ночи.
Именно этот образ подсказывала и навевала мне музыка. И вскоре родились первые строчки…
Ансамбль песню разучил, стал её исполнять. Она стала популярной на Дальнем Востоке…»

 

 

Амурские волны, вальс (Ансамбль ВМС СССР, 1950)

Плавно Амур свои волны несет,
Ветер сибирский им песни поет.
Тихо шумит над Амуром тайга.
Ходит пенная волна,
Величава и вольна.

Там, где багряное солнце встает,
Песню матрос об Амуре поет.
Песня летит над широкой рекой,
Льется песня широко
И несется далеко…

В последующие годы вальс стал настолько популярным, что заслужил право считаться музыкальным символом восточных районов нашей страны: его исполнением в СССР открывались музыкальные передачи для Сибири и Дальнего Востока.
Мелодия вальса также являлась позывными для некоторых дальневосточных и восточно-сибирских радиостанций и телеканалов.

12 апреля 1961 года в Хабаровске работала радиостанция по КВ-каналу на передачу по программе. Передавались «Амурские волны», а на фоне песни телеграфом позывной «ВСН» через 30 секунд. В своём бортовом журнале Юрий Алексеевич Гагарин записал:
«9.33. Вышел в тень Земли. 9.42. В тени. Самочувствие хорошее. Слышу "Амурские волны"».

Таким образом, вальс Кюсса стал первым музыкальным произведением, прослушанным и упомянутым в космосе.

 

Источник.

http://izbrannoe.com/

 

 

В предисловии к сборнику своих стихотворений Ролан Быков писал:

«Стихи пишу с раннего детства — лет в десять я был уверен, что стану поэтом, и это вовсе не мешало мечте скакать на лошади с развевающейся сзади буркой и, совершив подвиг, умереть героем. Втайне горько плакал, когда представлял себя распростертым на земле со смертельной раной на груди, просто рыдал — и тогда чудом все-таки оставался в живых. Мечтал стать артистом, педагогом, ученым и музыкантом (меня однажды поразил звук флейты — я его до сих пор слышу). Как это ни странно, но все мои мечты так или иначе сбылись — не все в виде профессии, но это не важно. Очевидно, немного задержался в детстве — люблю все, особенно все вместе.

Стихи с годами вошли в жизнь, стали необходимостью. Пишу везде: на съемках, в поезде, в ресторане, в письмах, на салфетках, иногда импровизирую, не записывая. Они помогают в трудную минуту подняться над суетой, сохранить в себе себя. Поэт — конечно, тот, кто открыл свой язык, создал свою художественную материю — это возможно лишь ценой всей жизни без остатка. Там, где звучат Марина Цветаева, Осип Мандельштам, Борис Пастернак, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Давид Самойлов, Иосиф Бродский — я влюбленный поклонник.

Поэтому я и не написал „Ролан Быков. Стихи“, а „Стихи Ролана Быкова“ — это совсем другое. Просто многие люди — поэты, и живут в стихах, независимо от того, пишут они или нет — я один из них. Может быть, я и мог стать поэтом, но я все-таки лицедей — мне это нравится больше, хотя стихи играют огромную роль в моей жизни.

Если б не стихи, я не смог бы, например, снять и защитить фильм „Чучело“. Меня обвиняли Бог весть в чем, предлагали посадить, требовали запрещения фильма. Каждый день возвращался я домой раздавленным, убитым, желая только одного — чтобы все это кончилось. По старой привычке к дневнику я писал стихи, и они спасли меня — я выдержал».

 

 

Спаси меня, великий Боже,
От доброты.
Она меня дробит и множит
До срамоты.

Она давно уж не подходит
Под времена
И, как коня, меня подводит
Под стремена.

Вокруг друзья с большой дороги,
Как в страшном сне,
И редко кто не вытрет ноги
О душу мне.

 

*** 

 

Я у Бога моего прошу
Простить меня за то,
Что радость я свою ношу
Отдельно, как пальто.

Ее приходится снимать
На время иногда,
Чтоб не испачкать и не смять,
Когда придет беда.

Но чтоб не стать мне дураком,
Пусть даже счастье, пусть,
Ношу под радостью тайком,
Как душегрейку — грусть.

 

***

 

Ничего не прошу,
Я прошу у тебя только ясности,
Я хотел бы без фальши
Прожить свой оставшийся срок,
Я весьма сомневаюсь
В своей абсолютной прекрасности,
Но, какой бы я ни был,
Я так же, как ты, одинок.

Мы бываем с тобой
И чужими, и искренне близкими,
Может, маятник этот
И есть средь людей маята,
И высокие мысли
Бродят рядышком с самыми низкими,
И за проблеском чувства-
Привычка, тоска, суета.

 

Может, это и так, только всё-таки,
Как ни убийственны
Эти смены сомнений и веры,
А правда проста —
Без тебя не нужны
Ни победы, ни слава, ни истины,
Без тебя даже самая
Полная чашка пуста.

Без улыбки твоей
Я теряю к себе уважение,
Свет мой — свет твоих глаз,
Радость в милом до боли лице.
Остальное, поверь,
Это суетной жизни движение,
Это было и будет
И в самом начале, и в самом конце.

 

Может, это всё факт
Одного моего самомнения,
Может быть, я, как многие,
Просто набитый дурак,
Я люблю тебя очень
И плыву среди моря сомнения,
И не верь, что бывало
Иль нынче бывает не так.

 

***

 

Отчего трагичны лики,
Мудрецы зачем так грустны,
Так печальны все святые?
В их глазах страданий блики,
Их сомненья безыскусны,
В них живые, без покрова
Истины глядят простые.
На печальной этой тризне
Нету большего страданья,
Чем простое пониманье
Нашей жизни.

 

 

Словно боцман, чей китель затаскан,
И корабль давно на мели –
Чёрный пёс, тёплым ветром обласкан,
Чутко спит в придорожной пыли.

И, наверно, блаженство, ей-богу,
На невзгоды взглянув свысока,
Растянуться вот так у дороги,
Греть под солнцем худые бока.

Слушать нервную речь автострады,
Замедляя то выдох, то вдох,
Созерцать неразборчивым взглядом,
Игнорируя происки блох.

Это нынче он жалкий отшельник,
Сторож долгих, холодных ночей,
Но свидетель иного ошейник,
А теперь, абсолютно ничей.

Ежедневный маршрут им очерчен,
Он давно намотал на усы –
Этот мир так нежданно изменчив,
Как на рынке торгашки весы.

Так похожа свобода на клетку,
Хоть размер этой клетки велик,
И лежит, словно чёрная метка,
Чёрный пёс в придорожной пыли.

 

Владислав Можайкин

 

 

 

 

Поэзия Владимира Маяковского отличается особой резкостью и прямотой. 
Однако в литературном наследии этого автора порой встречаются произведения, 
обладающие удивительной образностью, метафоричностью и не лишенные своеобразной 
романтики. 
К ним, в частности, относится стихотворение «А вы смогли бы?», написанное в 1913 году и 
передающее особое, беззаботное и приподнятое настроение поэта.

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.

На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
       ноктюрн сыграть
                     могли бы
на флейте водосточных труб?

Владимир Маяковский, 1913

 

 

В нескольких емких фразах Владимир Маяковский обрисовывает серую и будничную картину обычной трапезы с классическим набором блюд. Однако словно бы по волшебству она преображается, так как поэт в состоянии увидеть в банальном студне «косые скулы океана». Его желание приукрасить мир настолько велико, что в ход идут всевозможные предметы, которые находятся под рукой.

Так, поддавшись романтическому настроению, поэт с первой же строчки заявляет о том, что он «сразу смазал карту будня», намекая на то, что его раздражает обыденность во всем, даже если речь идет об обычном обеде. Далее поэт позволяет себе явно хулиганскую выходку, «плеснувши краску из стакана». Пролитый напиток позволяет Владимиру Маяковскому если и не преобразить окружающий его мир, то хотя бы внести в него некоторые изменения, оживить унылый застольный пейзаж и попытаться найти в нем крупицы радости, праздника, некоего волшебного очарования.

Каждая вещь и каждое блюдо буквально преображаются под взглядом автора, приобретая новый смысл и раскрывая свои тайны. И в этом стремительном постижении нового, еще неизведанного мира, который скрывается под маской серости и безразличия, Владимир Маяковский видит удивительную гармонию, которая наполняет его сердце радостью и неким детским восторгом. Поэтому неудивительно, что в порыве вдохновения он обращается к неизвестному собеседнику, а, точнее, ко всем читателям с вопросом о том, смогли бы они сыграть ноктюрн на «флейте водосточных труб»?

 

 

Сам по себе вопрос звучит весьма поэтично, возвышенно и романтично. Однако автор убежден, что окружающие его люди поймут, о чем идет речь. Ведь достаточно лишь присмотреться повнимательнее к окружающим нас предметам, чтобы увидеть в них таинственное очарование. Главное, захотеть в душе преобразить этот серый и ничем не приметный мир, состоящий из банальностей и условностей. И именно это предлагает сделать поэт в надежде на то, что таким образом он сможет обрести единомышленников, которые, как он предполагает, по достоинству оценят тот удивительный дар, который он бросает к их ногам. Он заключается в умении преображать мир в соответствии со своими желаниями и ощущениями, видеть не только внешнюю оболочку вещей, но и их суть, разгадывать их тайны и читать их, словно увлекательную книгу.

 

В этом натюрморте - весь СССР. Тут нет примусов или, там, банок со сгущёнкой, букетов сирени на даче или - чертёжного прибора будущего инженера. Но тут есть всё, что надо знать о советском мировосприятии.
 

 

Виктор Попков. «Натюрморт с лоскутным одеялом». 1668-1969 гг.

Космос, политика (братья Кеннеди), шедевры старых мастеров (в данном случае - Джотто) и русское деревенское одеяло. Ножницы и весы - перекраивай и взвешивай? Очень много символики - каждый может сочинить своё.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Был я бесьей породы,

Баламут родниковой струи,

И терпела природа

Несуразные песни мои.

 

Был судьей всем, кто ползал

И летал средь прибрежной травы,

И взимал в свою пользу

Я налоги с беспечной плотвы.

 

Ведал дремой болотной,

На мели головастиков пас...

Но без жалости отнял

Все судьбою назначенный час.

 

Грянул гром небывалый,

В поднебесье послышался стон,

Лебедь белая пала,

Обагряя притихший затон.

 

Я дела забываю,

Я к ослепшей от боли лечу,

Песнь любви запеваю, —

Ту, которой от горя лечу.

 

Дал я ране закрыться...

Но, очнувшись от тяжких обид,

Видишь ты, что не рыцарь —

Пень чудной на болоте стоит.

 

Поднялась молодая, —

Только крыл пролилось серебро...

И, навек улетая,

Обронила в болото перо.

 

И не знала, что нищий,

Навсегда обездоленный черт

В тине знак тот разыщет

И к душе деревянной прижмет.

 

Владимир Дудинцев, из романа «Белые одежды».

 

 

В 1837 г. на Черной речке под Санкт-Петербургом состоялась роковая дуэль Пушкина с Дантесом. Спустя 72 года на том же месте Максимилиан Волошин и Николай Гумилев стрелялись на пистолетах середины ХІХ в., также из-за женщины. В начале ХХ в. дуэли уже считались анахронизмом, поединки поэтов Серебряного века, как правило, обходились без кровопролития и до применения оружия не доходили. Но дуэль Волошина и Гумилева действительно состоялась и стала последним поединком поэтов ХХ в.

 

Николай Гумилев

 

Николай Гумилев познакомился с молодой поэтессой Лизой Дмитриевой в 1907 г. в Париже, а весной 1909 г. они снова встретились в Петербурге. Между ними вспыхнули чувства, о которых Дмитриева писала так: «Это была молодая звонкая страсть. «Не смущаясь и не кроясь я смотрю в глаза людей, я нашел себе подругу из породы лебедей», – писал Н. С. на альбоме, подаренном мне. Мы стали часто встречаться, все дни мы были вместе и друг для друга. Писали стихи, ездили на «Башню» и возвращались на рассвете по просыпающемуся розовому городу. Много раз просил меня Н. С. выйти за него замуж, никогда не соглашалась я на это; в это время я была невестой другого».

 

Е. Дмитриева – девушка, из-за которой произошла дуэль

 

В мае 1909 г. Гумилев с Дмитриевой поехали в Коктебель к Максимилиану Волошину. Неожиданно образовался любовный треугольник. Девушка признавалась: «Судьбе было угодно свести нас всех троих вместе: его, меня и М. Ал. – потому что самая большая любовь моя в жизни, самая недосягаемая, это был Максимилиан Александрович. Если Н. Ст. был для меня цветением весны, «мальчик», мы были ровесники, но он всегда казался мне младше, то М. А. для меня был где-то вдали, кто-то никак не могущий обратить свои взоры на меня, маленькую и молчаливую». «Недосягаемый» поэт ответил Дмитриевой взаимностью, и Гумилеву пришлось уехать из Коктебеля в одиночестве.

 

Слева – Б. Кустодиев. Портрет поэта М. Волошина, 1924. Справа – О. Делла-Вос-Кардовская. Портрет поэта Гумилева, 1909

 

В Петербурге эта история имела продолжение. На страницах нового журнала «Аполлон» появились стихи загадочной поэтессы Черубины де Габриак. Все о ней слышали, но никто никогда ее не видел. Как оказалось, эта самая громкая мистификация Серебряного века была устроена Волошиным, чтобы привлечь внимание к его возлюбленной, начинающей поэтессе Елизавете Дмитриевой. Тайна раскрылась, и все узнали, что загадочная иностранка с трагической судьбой – на самом деле обыкновенная русская девушка.

 

Черубина де Габриак, она же – Елизавета Дмитриева

 

16 ноября 1909 г. Гумилев предпринял последнюю попытку вернуть Дмитриеву: поэт сделал ей очередное предложение и опять получил отказ. После этого появились слухи о том, что Гумилев якобы рассказывает в грубых выражениях о подробностях их с Дмитриевой романа. Волошин не мог на это не отреагировать. Через 2 дня он привселюдно дал обидчику пощечину – это расценивалось, как вызов на дуэль. Алексей Толстой был свидетелем этой сцены, а потом и секундантом Волошина. Позже он встал на сторону Гумилева: «Я знаю и утверждаю, что обвинение, брошенное ему, – в произнесении им некоторых неосторожных слов – было ложно: слов этих он не произносил и произнести не мог. Однако из гордости и презрения он молчал, не отрицая обвинения, когда же была устроена очная ставка и он услышал на очной ставке ложь, то он из гордости и презрения подтвердил эту ложь».

 

Максимилиан Волошин

 

Дуэль состоялась 22 ноября 1909 г. Оба дуэлянта опоздали: автомобиль Гумилева застрял в снегу, а Волошин потерял в сугробе калошу и долго ее разыскивал. Гумилев требовал стреляться на расстоянии пяти шагов, до смертельного исхода. Секунданты не допустили этого, и А. Толстой отмерил 25 шагов. Пистолеты пушкинского времени были мало приспособлены для стрельбы в сырую погоду. К тому же дуэлянты не умели как следует обращаться с оружием. Оба сделали по 2 выстрела: Гумилев целился в противника, но промахнулся, а Волошин стрелял в воздух. На этом дуэль была остановлена. К счастью, дело обошлось без кровопролития.

 

Последние поэты-дуэлянты Серебряного века – Николай Гумилев и Максимилиан Волошин

 

На следующий день во всех газетах писали об этой «смехотворной дуэли». Большинство обвиняло Волошина, но высмеивали обоих. Саша Черный назвал Макса Волошина Ваксом Калошиным, и это прозвище моментально стало известно во всем Петербурге. Каждый из дуэлянтов был наказан штрафом в 10 рублей. У Дмитриевой после случившегося наступил творческий кризис, она ничего не писала в течение 5 лет. В 1911 г. она вышла замуж и уехала в Туркестан. Примирения между двумя поэтами так и не состоялось.

 

Максимилиан Волошин

 

Источник.

https://kulturologia.ru/blogs/141016/31781/

 

Александр Блок в своем творчестве придерживался традиций символизма, однако его ранние стихи носили ярко выраженные революционный и патриотический характер. Поэт вырос в интеллигентной семье с передовыми взглядами и с самого детства понимал, что мир устроен несправедливо. Идея равенства людей стала заветной мечтой Блока, и с присущим юности максимализмом поэт культивировал ее в своих произведениях, еще не осознавая того простого факта, что смена власти – это смерть, страдания и боль десятков тысяч людей, ценой жизни которых и достигается революция.

Первое отрезвление пришло к поэту в 1905 году, когда по всей России прокатилась волна восстаний рабочих и крестьян, жестоких, кровавых и беспощадных. Именно тогда Александр Блок стал задаваться вопросом о том, стоит ли даже самая благая и здравая идея того, чтобы жертвовать ради нее человеческими жизнями. Именно в этот период поэтом было создано очень волнующее и трогательное стихотворение «Девушка пела в церковном хоре…», в котором автор попытался показать всю бесперспективность силовых методов захвата власти, которые влекут за собой лишь смерть и разрушения.

 

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

 

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

 

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

 

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный Тайнам,- плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

 

Александр Блок, 1905

 

 

Самым ярким впечатлением, которое вынес из посещения храма поэт, стало пение девушки в церковном хоре, чей голос, «летящий в купол», дарил надежду всем, кто находился рядом. Девушка пела о «кораблях, ушедших в море» и обо всех «усталых в чужом краю». За этими расплывчатыми и завуалированными определениями явно угадываются образы простых русских крестьян и рабочих, которые вынуждены отстаивать свои интересы с оружием в руках. О том, какое будущее ждет страну, в тот момент не знал никто. Однако массовые митинги и демонстрации, которые нещадно подавлялись властью, вселяли в простых обывателей неподдельный ужас. Мир, такой привычный, обустроенный и надежный, готовы был рухнуть в одно мгновение, погребя под своими обломками тысячи ни в чем не повинных людей. Поэтому в песне девушки из церковного хора многие услышали обещание того, что «радость будет», и люди, выступившие в защиту своих прав, сложат оружие. Конфликт между правящей элитой и низшими сословиями будет урегулирован, и жизнь войдет в привычное, безмятежное русло.

Однако Александр Блок понимает, что прошлого уже не вернуть, и революция 1905 года является своеобразной «генеральной репетицией» перед кровавой и беспощадной бойней, которая неизбежна когда простым людям нечего терять, кроме собственной жизни. Поэтому автор убежден, что не стоит тешить себя несбыточными надеждами и верить сказки о светлом будущем, которое невозможно построить на костях убитых. Поэтому поэт заканчивает свое стихотворение пугающей и лишающей надежды строчкой — «у Царских Врат, причастный Тайнам, — плакал ребенок о том, что никто не придет назад».

 

 

Стихотворение обращено к брату мужа Сергея Эфрона – Петру Яковлевичу Эфрону...

 

Не думаю, не жалуюсь, не спорю.

Не сплю.

Не рвусь ни к солнцу, ни к луне, ни к морю,

Ни к кораблю.

 

Не чувствую, как в этих стенах жарко,

Как зелено в саду.

Давно желанного и жданного подарка

Не жду.

 

Не радует ни утро, ни трамвая

Звенящий бег.

Живу, не видя дня, позабывая

Число и век.

 

На, кажется, надрезанном канате

Я - маленький плясун.

Я - тень от чьей-то тени.

Я - лунатик Двух темных лун.

 

Марина Цветаева, 13 июля 1914.

 

Пётр Эфрон

 

Бурной, шквальной натуре Цветаевой было всегда тесно в рамках мирного семейного счастья. Огонь, бушевавший в её груди, требовал всё новой пищи. Роковая «незнакомка с челом Бетховена» - как она называла в стихах Софию Парнок, нанесла сокрушительный удар по их «семейной лодке» с Сергеем Эфроном. Но этот удар был не первым. Ещё до появления Парнок в жизни Марины — в первый год их семейной жизни — она полюбила брата Сергея — Петра Эфрона, внешне напоминающего мужа и в то же время так непохожего на него.

Тонкие черты лица, большие глаза, производившие впечатление полузакрытых, высокий лоб, впалые щёки и чрезмерная худоба придавали его внешности романтическую завершённость. Впервые увидев его в Коктебеле, Цветаева была очарована:

 

И было сразу обаянье.

Склонился, королевски-прост. 

И было страшное сиянье

Двух темных звезд.

 

И их, огромные, прищуря,

Вы не узнали, нежный лик,

Какая здесь играла буря

Еще за миг.

 

Я героически боролась.

-- Мы с Вами даже ели суп! –

Я помню заглушенный голос

И очерк губ.

 

И волосы, пушистей меха,

И -- самое родное в Вас! –

Прелестные морщинки смеха

У длинных глаз.

 

 

Цветаева посвятит Петру Эфрону 10 стихотворений. Она мифологизирует его образ, превратив в романтического героя. Но в жизни всё оказалось иначе. Приехав в Москву в 1914 году, Марина увидела Петра тяжело больным, умирающим от чахотки. Он лежал в лечебнице, сёстры дежурили около него. Дни его были сочтены.

 

Осыпались листья над Вашей могилой,

И пахнет зимой.

Послушайте, мертвый, послушайте, милый:

Вы всё-таки мой.

 

Смеётесь! В блаженной крылатке дорожной!

Луна высока.

Мой - так несомненно и так непреложно,

Как эта рука.

 

Опять с узелком подойду утром рано

К больничным дверям.

Вы просто уехали в жаркие страны,

К великим морям.

 

Я Вас целовала! Я Вам колдовала!

Смеюсь над загробною тьмой!

Я смерти не верю! Я жду Вас с вокзала –

Домой.

 

Пусть листья осыпались, смыты и стерты

На траурных лентах слова.

И, если для целого мира Вы мертвый,

Я тоже мертва.

 

Я вижу, я чувствую, чую Вас всюду! –

Что ленты от Ваших венков! –

Я Вас не забыла и Вас не забуду

Во веки веков!

 

Таких обещаний я знаю бесцельность,

Я знаю тщету.

Письмо в бесконечность. Письмо в беспредельность.

Письмо в пустоту.

 

4 октября 1914 года

 

 

И в душе Марины вспыхнули горячее сострадание и жалость, желание уберечь, защитить. Из письма от 10 июля 1914 года:

«Я ушла в 7 часов вечера, а сейчас 11 утра, — и всё думаю о Вас, всё повторяю Ваше нежное имя. (Пусть «Пётр» - камень, для меня Вы — Петенька!) Откуда эта нежность — не знаю, но знаю, куда — в вечность! Слушайте, моя любовь легка. Вам не будет ни больно, ни скучно. Я вся целиком во всём, что люблю. Люблю одной любовью — всей собой — и берёзку, и вечер, и музыку, и Серёжу, и Вас. Я любовь узнаю по безысходной грусти, по захлёбывающемуся «ах!» Вы — первый, кого я поцеловала после Серёжи. Бывали трогательные минуты дружбы, сочувствия, отъезда, когда поцелуй казался необходимым. Но что-то говорило: «Нет!» Вас я поцеловала, потому что не могла иначе. Всё говорило: «Да!»

 

 

Картина была написана в 1886-1887 годах. Скрытая драма, завязка семейной трагедии, увиденная Владимиром Егоровичем в будничной, на первый взгляд, сцене. И зябкая промозглая осень, пришедшая на московские бульвары, как дополнительный эмоциональный аккомпанемент.

Сцена свидания молодого мастерового, бывшего крестьянина, подавшегося в город на заработки, с женой. Праздничный или воскресный день, так как он обряжен в праздничную кумачовую рубаху, а на жене красная юбка. Они сидят рядом, но они не вместе. Молодому мастеровому откровенно скучно: жена, ребенок и прежняя деревенская жизнь стали для него чужими. Женщина сжалась, замкнулась. Надежда найти в муже опору, судя по всему, не оправдалась. Когда-то близким людям не о чем больше говорить. Они уже не крестьяне и еще не городские. Это последствия «раскрестьянивания русской деревни».

 

Маковский Владимир Егорович. «На бульваре». 1886

 

В марте 1960 года историко-бытовая экспедиция музея Переславля совершила поход в небогатое село Даратники к старушке Ефросинье Афанасьевне Немцовой. В её доме в «красном углу» висела репродукция картины Владимира Маковского «На бульваре».

«На ней изображены мой отец Афанасий Егорович и мать Аграфена Михайловна Филатовы, - стала рассказывать старушка. - Отец, едва женившись, уехал на заработки в Москву и устроился дворником на Мясницкой улице. К нему часто приезжала молодая жена, моя мать. Там-то родилась и я. Отца и мать часто рисовали художники, потому что на Мясницкой улице находилось училище живописи».

И хозяйка показала два портрета, скорее, этюда. На одном была изображена её мать в тёплой безрукавке, с повойником на голове и слегка опущенным взглядом. На другом головка белокурой боярышни в сарафане с жемчужным ожерельем на шее. Оба портрета написаны маслом на фабричном холсте. Сотрудники музея упрашивали упрашивали Ефросинью Афанасьевну передать или продать этюды в музей, но она категорически отказалась.

В 1964 году Ефросинья Афанасьевна скончалась, и родственники передали в дар музею портреты и две фотографии Ефросиньи Афанасьевны Немцовой..

Надо немного сказать и о месте, в которое перенёс действие Владимир Егорович. Художник Александр Киселев писал об этом: «Подобные пары можно наблюдать ежедневно на бульварах Москвы, примыкающих к Трубе, Сретенке и Мясницкой, и переполненных рабочим и фабричным людом. Поэтому наша, так называемая порядочная публика, не любит выбирать эти бульвары местом своих прогулок».

На картине - Сретенский бульвар, самый короткий бульвар в Москве, и единственный бульвар, проезжая часть которого ниже уровня бульвара, так как он образован на месте Земляного вала, являющегося продолжением стен и укреплений белого города. Его протяженность всего 214 метров.

Бульвар этот возник в 1830-м - в 1840-х годах в торгово-ремесленном, купеческом районе, в рабочей слободке, где очень много переулков, так как были нужны подъездные пути к дворам купцов и ремесленников.

И еще одно добавление. Предположительно Владимир Егорович использовал и семантику этого места-названия, так как сретенье, сретать - это встречать. Сретение - это встреча. Этот район получил название «Сретенка» в глубокой древности. Вся эта история восходит к ХIV веку, когда московский князь Василий Дмитриевич, чтобы защитить московские земли от нашествия Тамерлана, повелел перенести из Владимира икону Владимирской Божьей матери. Московиты именно здесь встречали икону Владимирской Богоматери. Этот Сретенский  мужской монастырь существует до сих пор.  А икона Владимирской Богоматери была помещена в Бутырский собор Московского Кремля.

 

Я знаю, как будет трудно

Заполнить картину мира,

В котором мы были вместе

Сто тысяч веков подряд.

В нирване утонет судно,

В миноре сфальшивит лира,

И ты улыбнёшься, если

Поймаешь случайный взгляд.

 

На пляже, в саду, на даче,

Ах, сколько их будет! Сколько!

Захочешь любви, не медли!

Наш опыт не так уж плох.

И Солнышко будет ярче,

И бабочек больше…

Только

Мешают печали-петли

Как следует сделать вдох.

 

Стоишь под холодным душем,

Сидишь в неудобном кресле,

Пытаешься ранним утром

Отплакать, пока все спят.

Как многое стало чуждым,

Как долго уже не вместе.

Я знаю, что будет трудно,

Сто тысяч веков подряд.

 

http://rifmer.com/

 

Печаль сидела за столом,
Поила горьким чаем лето,
Точила душу мне пером,
Писала письма без ответа.

Печаль сидела за столом,
Кивала в такт паденью неба,
И все, что не понять умом,
Душила тонкой сигаретой.

Печаль сидела за столом,
Печаль текла из темных окон,
Печаль ломилась напролом,
Печаль сворачивалась в кокон.

Печаль моя жила во мне,
И создавая облик мира,
Укором дрожи по спине
С самим собой меня мирила.

Печаль моя... Мой крест, мой дом,
Печаль, изведанная мною,
Печаль сидела за столом
И становилась новой болью.

 

Аль Квотион

 

 

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

 

Иглы сосен густо и колко

Устилают низкие пни...

Здесь лежала его треуголка

И растрепанный том Парни.

Анна Ахматова, 24 сентября 1911, Царское Село

 

 

Переписка Александра Пушкина с дамами — лишь небольшая часть его эпистолярного наследия. Над письмами поэт трудился не менее тщательно, чем над художественными произведениями. Вспоминаем послания Пушкина к женщинам и их ответы.

 

Анна Керн

 

 

Анне Керн Александр Пушкин посвятил хрестоматийные строки «Я помню чудное мгновенье…». Поэт написал их летом 1825 года во время домашней ссылки в селе Михайловском. Тогда он часто посещал соседнее имение Тригорское — семейства Осиповых-Вульф, — где гостила и Анна Керн, супруга генерала Ермолая Керна. В Тригорском Пушкин впервые читал «Цыган».

 

«Я никогда не забуду того восторга, который охватил мою душу. Я была в упоении как от текучих стихов этой чудной поэмы, так и от его чтения, в котором было столько музыкальности, что я истаивала от наслаждения».

Анна Керн, письмо Александру Пушкину

 

Однако дальше «упоения» поэзией чувства Анны Керн к поэту не простирались. Тот же не скрывал своей привязанности, и, когда Керн нужно было уезжать вместе с мужем в Ригу, попросил разрешения писать ей. От их переписки осталось с десяток писем Пушкина и ни одного — Керн. Самые ранние послания содержат в основном полуироничные, полуоткровенные признания Пушкина:

«Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных… Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног».

 

И чем дальше, тем все более шутливым становится тон.

 

«Вы уверяете, что я не знаю вашего характера. А какое мне до него дело? очень он мне нужен — разве у хорошеньких женщин должен быть характер? главное — это глаза, зубы, ручки и ножки — (я прибавил бы еще — сердце, — но ваша кузина очень уж затаскала это слово)».

Александр Пушкин

 

Ветреный характер Керн не был секретом для Пушкина. В переписке с друзьями поэт называл ее «вавилонской блудницей». Тетке Анны Керн, Прасковье Осиповой, Пушкин писал, что собирается «решительно порвать с ней всякие отношения». Это поэту удалось не сразу, хотя переписка постепенно и сошла на нет. В 1827 году, когда срок Михайловской ссылки закончился, Пушкин встретился с Анной Керн уже в Петербурге. Роман возобновился и даже вышел за рамки эпистолярного: о его подробностях поэт рассказал в письмах другу Сергею Соболевскому.

 

Анна Вульф

 

 

Анна Вульф — одна из безответно влюбленных в Пушкина поклонниц. Она написала Пушкину не много писем, но все они были объемны и полны откровенного, сильного чувства. Впрочем, поэта, увлекшегося Анной Керн, они совершенно не трогали. Более того, Пушкин позволял себе грубости. В ответных письмах он исполнял роль ироничного ментора и даже гида по стилю:

 

«Носите короткие платья, потому что у вас хорошенькие ножки, и не взбивайте волосы на височках, хотя бы это и было модно, так как у вас, к несчастью, круглое лицо». Тут же он беспощадно откровенничал по поводу своих чувств к Керн: «Каждую ночь гуляю я по саду и повторяю себе: она была здесь — камень, о который она споткнулась, лежит у меня на столе».

 

Александр Пушкин посвятил Анне Вульф единственное стихотворение — «Я был свидетелем златой твоей весны…».

 

Но время протекло, настала перемена,
Ты приближаешься к сомнительной поре,
Как меньше женихов толпятся на дворе,
И тише звук похвал твой слух обворожает,
А зеркало смелей грозит и устрашает.
Что делать? утешься и смирись,
От милых прежних прав заране откажись.

Александр Пушкин, отрывок из стихотворения «Я был свидетелем златой твоей весны…»

 

Прасковья Осипова, ее мать, хотя и несколько иначе, но тоже была неравнодушна к поэту. Она старалась держать дочь подальше от Тригорского. Анна Вульф писала Пушкину:

 

«Вчера у меня была очень бурная сцена с моей матерью из-за моего отъезда. Она сказала перед всеми моими родными, что решительно оставляет меня здесь [в Риге], что я должна остаться, и она никак не может меня взять с собою... Если бы вы знали, как я опечалена! Я право думаю, как и А. К. [Анна Керн], что она одна хочет одержать над вами победу и что она из ревности оставляет меня здесь».

 

Анна Вульф откровенна не только в своих признаниях, но и упреках:

 

«Ах, Пушкин, не достойны вы любви. <…> Я боюсь, что вы не любите меня, как должны были бы любить; вы разрываете и раните сердце, цены которому не знаете…»

 

Девушка так и не вышла замуж и до конца дней прожила в Тригорском.

 

Елизавета Хитрово

 

 

В жизни Пушкина было немало женщин, с которыми он крепко дружил. Одна из них — Елизавета Хитрово. Литературовед Леонид Гроссман считает, что со стороны последней было еще и чувство «беспредельного поклонения». Пушкин ценил Елизавету Хитрово как женщину широко образованную, умную и беззаветно преданную. Впрочем, это совмещалось у него с ироничным отношением к ее отчасти назойливой заботе. В 1826 году, после долгого пребывания в Европе, Хитрово обосновалась в Петербурге и устроила у себя салон, в котором собиралась столичная интеллектуальная элита.

 

«Завтра уже две недели как вы уехали, непонятно, почему вы мне не писали ни слова. Вы слишком хорошо знаете, что любовь моя к вам беспокойна и мучительна. Не в вашем благородном характере оставлять меня без вестей о себе. Запретите мне говорить о себе, но не лишайте меня счастья быть у вас на посылках».

Елизавета Хитрово, письмо Александру Пушкину

 

Перед женитьбой Пушкина на Наталье Гончаровой Елизавета Хитрово предупреждала поэта:

 

«Прозаическая сторона брака — вот чего я боюсь для вас! Я всегда думала, что гений поддерживает себя полной независимостью и развивается только в беспрерывных бедствиях, я думала, что совершенное, положительное и от постоянства несколько однообразное счастье убивает деятельность, располагает к ожирению и делает скорее добрым малым, чем великим поэтом...»

 

Каролина Собаньская

 

 

В донжуанском списке Пушкина присутствует некая NN, так называемая «утаенная любовь» поэта. По поводу ее личности у исследователей до сих пор нет единого мнения. Одна из возможных кандидатур — Каролина Собаньская, светская красавица и по совместительству агент III отделения. Александр Пушкин познакомился с ней в Киеве в 1821 году, во время Южной ссылки. Тогда поэт не упустил случая приударить за Каролиной Собаньской, но вскоре переключился на Амалию Ризнич.

Второй этап сложных отношений с Собаньской пришелся на конец 1820-х, когда дама поселилась в Петербурге. В то время Пушкин уже успел сделать предложение Гончаровой, на которое она ответила отказом. В январе 1830 года поэт записал в альбоме Собаньской «Что в имени тебе моем?..» А в феврале он собирался отправить ей письмо. Его черновик — единственный след их гипотетической переписки.

 

«Сегодня 9-я годовщина дня, когда я вас увидел в первый раз. Этот день был решающим в моей жизни. Чем более я об этом думаю, тем более убеждаюсь, что мое существование неразрывно связано с вашим; я рожден, чтобы любить вас и следовать за вами — всякая другая забота с моей стороны — заблуждение или безрассудство; вдали от вас меня лишь грызет мысль о счастье, которым я не сумел насытиться…»

Александр Пушкин

 

Многие исследователи считают, что вторую, удачную, попытку посвататься к Гончаровой Пушкин сделал после того, как Собаньская ему окончательно отказала. На фоне этой безнадежной любви брак с Натальей Гончаровой стал для Пушкина чуть не компромиссом. Он писал своему приятелю Николаю Кривцову:

 

«…я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты».

 

Литературовед Татьяна Цявловская в своих исследованиях упоминала, что Пушкин на мальчишнике, по рассказам очевидцев, был печален и рыдал, слушая цыганские романсы.

 

Наталья Гончарова

 

 

Письма Натальи Гончаровой к Пушкину не сохранились. Однако сохранилось много писем поэта к ней. Тон их довольно скоро перешел из осторожно-учтивого — в период сватовства, — в семейно-интимный. В начале переписки Пушкина с женой они обсуждали в основном бытовые вопросы, никаких отвлеченных — литературных или политических — тем супруги в переписке практически не затрагивали. Однако в последние годы, когда Наталья Пушкина стала активнее участвовать в делах мужа, и письма стали более разнообразными по содержанию. Так, в одном из писем 1836 года поэт среди прочего сообщил жене:

 

«Был я у Перовского, который показывал мне недоконченные картины Брюллова. Брюллов, бывший у него в плену, от него убежал и с ним поссорился. Перовский показывал мне «Взятие Рима Гензериком» (которое стоит «Последнего дня Помпеи»), приговаривая: заметь, как прекрасно подлец этот нарисовал этого всадника, мошенник такой. Как он умел, эта свинья, выразить свою канальскую, гениальную мысль, мерзавец он, бестия. Как нарисовал он эту группу, пьяница он, мошенник. Умора. Ну прощай. Целую тебя и ребят, будьте здоровы. Христос с вами».

 

Если же судить о переписке Пушкина с женой, не углубляясь в контекст, кажется, что прогноз Элизы Хитрово — о прозаической стороне брака — сбылся. Однако письма жены всегда были для Пушкина самыми желанными посланиями. Вера Нащокина, жена близкого друга Пушкина, в московской квартире которых поэт часто гостил в последние годы жизни, вспоминала:

 

«Надо было видеть радость и счастие поэта, когда он получал письма от жены. Он весь сиял и осыпал эти исписанные листочки бумаги поцелуями».

 

Источник.

https://www.culture.ru

 

Пушкин:
- Нянюшка, подай мне водочки...
Арина:
- Свет мой, водочку-то всю вчерась выпили.
Пушкин:
- Всё Вы мне, няня, сказки рассказываете!

 

 

День февральский плачет по теплу,

с улицы в уют жилья стучится,

размалёвывая по стеклу

панораму утренней столицы.

 

И в багете тусклого окна,

растекаясь акварельной дымкой,

утопают в пасмурных тонах

полусонные дома Ходынки.

 

Отложу свиданье на потом,

наугад открою томик старый…

Ну, а Он, озябший, под дождём

одиноко мокнет в зимней хмари.

 

Нет, поеду! У метро букет

самый лучший выберу для встречи.

Издали узнаю силуэт:

головы наклон, осанку, плечи.

 

Длинный плащ накинут нараспах,

бусинки дождинок – вдоль опушки.

Капельки в кудрявых волосах…

Я люблю Вас, Александр Пушкин!

 

Галина Беспалова

 

 

Тает желтый воск свечи.

Стынет крепкий чай в стакане.

Слышишь, там, в седой ночи

Едут пьяные цыгане.

 

Пушкин, вот Ваш старый плед,

Пушкин, вот Вам чаша с пуншем

Пушкин, Вам за 30 лет,

Вы еще мальчишка, Пушкин.

 

В шумной, пляшущей толпе,

В белом, серпантинном зале,

Молча встала Натали

С удивленными глазами.

 

Встала и белым - бела

Руки разом уронила

Значит, все-таки была.

Значит, все-таки любила.

 

В этой праздничной толпе,

В центре праздничного зала

Словно свечка по тебе

Эта женщина стояла.

 

Друг мой, вот Ваш старый плед.

Пушкин, что Вы в самом деле.

Самый белый в мире снег

Выпал в день дуэли.

 

Тает желтый воск свечи...

Тает желтый воск свечи.

 

Леонид Филатов, «Пушкин»

 

 

Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина, няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои».

— Прелесть!» — передавала услышанное Раневская.
И после глубокого вздоха добавляла:
— Но боюсь, что мальчик все же полный идиот.

 

— Могу признаться — сплю с Пушкиным. Читаю его ежедневно допоздна. Потом принимаю снотворное и опять читаю, потому что снотворное не действует.
Тогда я опять принимаю снотворное и думаю о Пушкине.
Если бы я его встретила, я бы сказала ему, какой он замечательный, как мы все его помним, как я живу им всю свою долгую жизнь...
Потом я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью мне навстречу.
Я бегу к нему, кричу. А он остановился, посмотрел, поклонился, а потом говорит:
— Оставь меня в покое, старая блядь. Как ты надоела мне со своей любовью.

Из дневников Фаины Раневской

 

 

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты;

Остались мне одни страданья,

Плоды сердечной пустоты.

 

Под бурями судьбы жестокой

Увял цветущий мой венец —

Живу печальный, одинокой,

И жду: придёт ли мой конец?

 

Так, поздним хладом поражённый,

Как бури слышен зимний свист,

Один — на ветке обнаженной

Трепещет запоздалый лист!..

 

А.С. Пушкин, 1821

 

 

 

В 1917 году свет увидел третий сборник Ахматовой, получивший название «Белая стая». Выпущен он был вполне солидным по тем временам тиражом в две тысячи экземпляров. Так как вышла книга в период для Российской империи весьма трудный, то должного внимания со стороны профессиональных критиков ей не досталось. Сама Анна Андреевна считала, что лирику «Белой стаи» не оценили по достоинству. Несмотря на беды, обрушившиеся на страну в 1917 году, сборник поэтессы все-таки получил оценки в прессе. Многие критики отмечали в первую очередь его стилевое отличие от первых книг Ахматовой – «Вечера» и «Четок». По верному замечанию известного литературоведа Александра Леонидовича Слонимского, в третьей книге Анны Андреевны духовное начало оказалось сильнее «очень женственного», «чувственного».

 

Как белый камень в глубине колодца,
Лежит во мне одно воспоминанье.
Я не могу и не хочу бороться:
Оно — веселье и оно — страданье.

Мне кажется, что тот, кто близко взглянет
В мои глаза, его увидит сразу.
Печальней и задумчивее станет
Внимающего скорбному рассказу.

Я ведаю, что боги превращали
Людей в предметы, не убив сознанья,
Чтоб вечно жили дивные печали.
Ты превращен в мое воспоминанье.

 

Анна Ахматова, «Как белый камень в глубине колодца…», 1916

 

 

Среди стихотворений, включенных в сборник «Белая стая», — «Как белый камень в глубине колодца…». Произведение относится к интимной лирике. Написано оно в начале июня 1916 года, во время пребывания Ахматовой в Слепневе – имении Гумилевых, расположенном в Тверской губернии. По весьма распространенному среди исследователей творчества поэтессы мнению, рассматриваемый текст посвящен художнику Борису Васильевичу Анрепу, с которым у Анны Андреевны был роман. Окончательную точку в их отношениях поставили две революции – Февральская и Октябрьская. После прихода к власти большевиков возлюбленный Ахматовой решил покинуть Российскую империю, отправившись в Великобританию. Последняя встреча Анны Андреевны и Бориса Васильевича произошла в 1965 году. Анрепу поэтесса посвятила около четырех десятков лирических произведений. В их числе – «Сказка о черном кольце», «Когда в мрачнейшей из столиц…», «Я знаю, ты моя награда…», «Высокомерьем дух твой помрачен…», «Песенка».

В стихотворении «Как белый камень в глубине колодца…» важную роль играет тема памяти. Лирическая героиня сравнивает «одно воспоминание» с белым камнем, лежащим в глубине колодца. В этом воспоминании – и страдание, и веселье. Бороться с ним она не может и не хочет. «Скорбный рассказ» о пережитом любовном чувстве навсегда останется в ее памяти. В третьей строфе история отношений между мужчиной и женщиной переходит в другую плоскость. В самом начале четверостишия героиня говорит о загадочных метаморфозах, присущих всему сущему на земле. В финале оказывается, что воспоминание о любви будет жить вечно.

 

 

Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.

Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.

Я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.

И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом -
ее реки в разливе
и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.

Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.

И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.

Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,

Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.

Евгений Евтушенко, 1965

 

 

"Старуха моя померла, но помнит меня, приходит". Рисунок Полины Болотовой.

 

«Ах, если бы она была жива,

Я всё бы отдал за неё, всё бросил».

Слова, слова, слова, слова, слова.

Мы все их после смерти произносим.

 

И пишутся в раскаянье стихи,

Но в глубине души навеки будут с нами

Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи,

Которые не искупить словами.

 

Валентин Гафт

 

Выхожу один я на дорогу

Стихи М.Ю. Лермонтова
Музыка Е.С. Шашиной

 

 

Многие произведения Лермонтова таят в себе следы короткого знакомства их автора с европейской литературой. Однако и на этом фоне стихотворение «Выхожу один я на дорогу» выделяется особо: оно чуть ли не целиком состоит из общих мест романтической поэзии той эпохи. Более того, оно столь созвучно стихотворению Гейне «Der Tod, das ist die kühle Nacht...», что может восприниматься вольным переводом или переложением с немецкого. А между тем «Выхожу один я на дорогу…» сводит с ума не только русского читателя, но и является одним из шедевров мировой лирики. Не правда ли, столь счастливая судьба этого стихотворения кажется таинственной? Но еще большей таинственностью напоена сама ткань прелестного творения Лермонтова, которое от начала до конца является волшебным.

 

         

 

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

 

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сияньи голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чём?

 

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

 

Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;

 

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб вечно зеленея
Тёмный дуб склонялся и шумел.

1841

 

Музыка этого прекрасного романса, ставшего поистине народной песней, принадлежит Елизавете Сергеевне Шашиной. Родилась она в усадьбе Глубокое Тверской губернии в семье декоратора дворцов и умерла там же в 1903 году, прожив 98 лет.
В молодости она и сестра Ида скрытно от родителей перебрались в Италию. Там обе получили музыкальное образование и даже выступали в миланском театре Ла Скала. Потом вернулись в Россию и несколько сезонов пели в Петербурге в Итальянской опере. Затем Елизавета заболела, да так, что потеряла свой чудесный голос и смогла лишь аккомпанировать сестре на ее выступлениях. Потом занялась композицией и писала романсы на стихи Е. Ростопчиной и А. Кольцова. В 1858 году, будучи в Минеральных Водах, Шашина прочла стихи «Выхожу один я на дорогу». Они поразили ее вкус, показались выкованными из булатной стали и отточенными, как кинжал у черкеса. Строчки и рифмы вызывали озноб. Такой озноб бывает у костра, когда руки охватывает жар огня, а спина погружена в холод. Из текста женщина узнала, что на небе есть «сон-звезда» («мне б теперь забыться и заснуть»), что вопросы «жду ль чего? жалею ли о чем?» были у Лермонтова и в уме, и в сердце. Вязь наречий, вихрь глаголов поэт подал, как на ладони, и камертонная натура Шашиной отозвалась на них, ватага нот всплыла со дна души. Новорожденный мотив женщина сыграла еще и еще и поняла, что «кровь» музыки по группе совпала с «кровью» стихов. Получилась песня-клич. Ее и слушали больше, чем пели: могучая, степенная, раздольная, давалась она лишь большим голосам. Но притяжение песни было таким сильным, что тянули ее и сивоусые старцы, и кудрявые в три ряда юноши, и каждый раз сладко вызванивали: «Уж не жду-у от жи-изни ни-ичего я!». Не песня, а медикамент! Музыка Шашиной в соединении с гениальным лермонтовским слогом, как перстень с бриллиантами, сверкает всеми каратами: тут и полное единение интонации текста с музыкой, тут и очень пленяющая мелодия, и естественность языка, и национальный дух. А еще ее можно воспринять, как Библию - выражения «внемлет Богу», «в небесах» -  настраивают нас на зенитную высоту чувств.

 

 

 

 

Дарю тебе сердце

На листике белом,

Дарю тебе сердце,

Что хочешь с ним делай.

 

Гуляй где угодно,

Ходи с ним повсюду,

Рисуй что захочешь,

Сердиться не буду.

 

Но лучше на нем

Рисовать не учись ты,

Пускай мое сердце

Останется чистым.

 

 

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…» — одно из самых известных стихотворений Цветаевой, посвященных любви. В нем поэтесса описала мощную лавину чувств — безграничную, способную снести все на своем пути. Кому-то покажется, что лирическая героиня произведения ведет себя слишком смело, чересчур по-мужски. Мол, не женское это дело, так открыто признаваться в любви. Подобное мнение ошибочно. В лирике Марины Ивановны нашла выражение натура на сто процентов женская, просто не такая, как, например, у Ахматовой. Русский религиозный и политический философ Николай Бердяев писал, что женская природа склонна к «одержанию». Представительница прекрасного пола «часто бывает гениальна в любви», вкладывая в нее всю полноту своей природы. Вот только мужчина под столь сильным натиском не способен выстоять. Он не может выполнить безмерные притязания женской любви. И в этом заключается вечная трагедия. В некоторой степени схожие мысли встречаются у французского писателя Флобера. По его мнению, истинно любящий мужчина робеет, а по-настоящему любящая женщина действует. Стихотворение Цветаевой как нельзя лучше иллюстрирует высказывания Бердяева и Флобера.

 

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,
Оттого что лес — моя колыбель, и могила — лес,
Оттого что я на земле стою — лишь одной ногой,
Оттого что я тебе спою — как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,
У всех золотых знамен, у всех мечей,
Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —
Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других — у той, одной,
Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой,
И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —
У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты —
О проклятие! — у тебя остаешься — ты:
Два крыла твои, нацеленные в эфир, —
Оттого что мир — твоя колыбель, и могила — мир!

 

       

                                                                           Август 1916.

 

С первых сборников Марина Ивановна начала вести творческий диалог с Блоком. В лирике поэтессы отразились самые разные его мотивы и художественные принципы. Произведение «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…», написанное в августе 1916 года, — продолжение этого своеобразного диалога. Образ мужчины в стихотворении — явная отсылка к лирическому «я» Блока и его Дон Жуану. У Цветаевой: «Ты не будешь ничей жених, я — ничьей женой…». Поэтесса явно опирается на строки из цикла «Кармен»: «Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь…». Имеется и еще одно пересечение. Марина Ивановна пишет: «Но пока тебе не скрещу на груди персты…». У Блока в «Шагах командора» читаем: «Донна Анна спит, скрестив на сердце руки…». При этом у Цветаевой вновь проявляется характерная для ее творчества смена ролей: героиня вольно или невольно убивает возлюбленного, а не наоборот. По мнению Марины Ивановны, любовь представляет собой не слияние двух душ в одну, а смерть-рождение.

В стихотворении «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…» присутствует религиозная символика. В борьбе за возлюбленного лирическая героиня Цветаевой поистине не знает границ, не страшится никаких препятствий:

…И в последнем споре возьму тебя — замолчи! —
У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Если нужно будет мужчину отобрать у самого Бога, она не побоится, выстоит. Примечательно, что возлюбленный в последней строфе косвенно сравнивается с ангелом: «…Два крыла твои, нацеленные в эфир…».

 

 

Брачный союз Бориса Пастернака и Евгении Лурье было довольно странным и непредсказуемым. Трудно представить, что могло в течение почти 10 лет связывать таких разных людей. Тем не менее, поэт вспоминает эти годы жизни как одни из самых светлых и счастливых. И это несмотря на то, что его супруга оказалась далеко не самой идеальной хозяйкой, взвалив на своего избранника все вопросы, связанные с ведением домашнего хозяйства. Евгения Лурье была художницей, импульсивной, очень талантливой и при этом непредсказуемой. Она не отличалась устойчивой психикой, постоянно устраивала скандалы и совершенно не интересовалась воспитанием единственного сына, который вырос фактически на руках у отца. Но именно этой капризной и глубоко несчастной в душе женщине Борис Пастернак посвятил стихотворение «Нежность», написанное в 1928 году.

 

Ослепляя блеском,
Вечерело в семь.
С улиц к занавескам
Подступала темь.

Люди — манекены,
Только страсть с тоской
Водит по Вселенной
Шарящей рукой.

Сердце под ладонью
Дрожью выдает
Бегство и погоню,
Трепет и полет.

Чувству на свободе
Вольно налегке,
Точно рвет поводья
Лошадь в мундштуке.

 

Борис Пастернак, «Нежность», 1928

 

Леонид Пастернак. Портрет Бориса Пастернака.

 

Умение поэта органично сочетать простые бытовые вещи и возвышенные чувства нашла отражение во многих его произведениях. Именно по этой причине антураж, в котором развиваются события данного стихотворения, может подойти и для любой современной квартиры. Но с условием, что в ней царит особая атмосфера любви, благодаря чему даже обычные занавески становятся грозным оружием, надежно защищая домашний очаг от подступающей тьмы. Тепло, уют, особая атмосфера покоя и умиротворения – все это создает удивительный контраст с тем, что происходит на улице. Там, по определению поэта, снуют «люди – манекены», у которых в душе перемешаны такие противоречивые чувства, как «страсть с тоской». Бросаясь из одной крайности в другую, они не могут понять, что же происходит на самом деле. И это вызывает в душе поэта чувство сострадания.

Ведь сам автор знает, что от страсти до тоски – один шаг, но при этом он умело балансирует на грани столь противоречивых чувств. Ему хорошо знакомы «бегство и погоня, трепет и полет», однако все это тонет во всепоглощающей нежности, которую поэт испытывает к своей избраннице. И это чувство для него является настолько естественным и простым, что не требует какого-либо объяснения. Свою нежность пастернак сравнивает с необузданной страстью, «точно рвет поводья лошадь в мундштуке». Но это нисколько не пугает автора, который убежден, что не нужно сдерживать свои эмоции, если они носят позитивную окраску. Пастернак еще не догадывается о том, что в брачном союзе один человек всегда любит сильнее, чем другой, и ждет ответных чувств от супруги, не предполагая, что творчество интересует ее гораздо сильнее, чем семья.

 

 

Похороны Пастернака

 

Пашнев Эдуард Иванович (родился 15.08.1933, город Воронеж), поэт, прозаик, драматург, публицист, член Союза писателей СССР.

 

«Нас мало. Нас, может быть, трое» — написал Борис Пастернак о поэтах своего поколения. Двоих можно назвать сразу: это сам Борис Леонидович и Маяковский. Третий поэт — Сергей Есенин, может быть, Осип Мандельштам. Анна Ахматова не согласна была с цифрой три. Она писала:  «Нас четверо», имея в виду себя, Пастернака, Маяковского и Мандельштама. Борис Леонидович дружил с Анной Ахматовой, но в своем списке великих ее не числил.

 

 

С Есениным в молодые годы Пастернак подрался; за Мандельштама не смог заступиться в разговоре со Сталиным. Это мучило его потом всю жизнь.

Маяковский застрелился, Есенин повесился, Мандельштам погиб в сталинском лагере. Пастернак получил Нобелевскую премию. Эта премия его убила. В газетах, на собраниях на поэта обрушился шквал критики с оскорблениями. Требовали, чтобы отказался от премии, сочинили за него письмо в газету. И, в конечном счете, исключили из Союза писателей.

2 июня 1960 года «Литературная газета» на последней странице, в нижнем уголке мелким шрифтом поместила сообщение:

«Правление Литературного фонда СССР извещает о смерти писателя, члена Литфонда, Пастернака Бориса Леонидовича…»

Назвали писателем. Но никто из писателей некролог не подписал. Поэта исключили из творческой организации, оставили членом Литфонда, хотя в организации, созданной для помощи писателям, никакой помощи он попросить уже не мог. Так уходил (мелкими буквами по широкому газетному полю) последний поэт большой четверки. Но уходил не сам, его еще нужно было проводить в последний путь. Объявления о панихиде в газете не было.

Листочки с объявлениями стали появляться у касс на Киевском вокзале утром в день похорон:

«Гражданская панихида состоится сегодня в 15 часов на ст. Переделкино».

Их срывали. Кто-то эти листочки (можно сказать, листовки) прикреплял снова.

Я учился в Литературном институте, сдавал весеннюю сессию. По недостатку образования не понимал — кто такой Пастернак. Ценил Маяковского, огромного, громыхающего рифмами. С увлечением разглядывал в книжках фотографии поэта во весь рост, с бантом, с морковкой в нагрудном кармане.

Во время службы в армии впервые прочитал Есенина. Он меня ошеломил нежной красотой простых слов.

Мандельштама не читал. В 1959-60 гг. его еще не издавали. Или, лучше сказать, уже не издавали.

Про Пастернака мне было известно из газет: написал какой-то роман про доктора, издал без разрешения за границей.  Прочесть я его не мог, роман был запрещен в Советском Союзе. Стихи Пастернака, конечно, читал, но не очень внимательно. Можно сказать, при первом чтении знакомство не состоялось. Отпугнула сложность метафор. Попробуйте сходу прочесть и понять, например, такие стихи:

 

Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе

Расшиблась весенним дождем обо всех,

Но люди в брелоках высоко брюзгливы

И вежливо жалят, как змеи в овсе.

 

……………………………………

 

Мигая, моргая, но спят где-то сладко,

И фата-морганой любимая спит

Тем часом, как сердце, плеща по площадкам,

Вагонными дверцами сыплет в степи.

 

Корней Чуковский привел эти строки в предисловии к однотомнику, вышедшему в издательстве «Художественная литература» в 1966 году, сопроводив комментарием:

«Поэт хорошо знал, о чем у него идет речь, какие подлинные факты и чувства воспроизводит он в стихах. Но большинству читателей они казались «бессмысленными», «сумбурными», «косноязычными», «дикими».

 

 

Отметим, автор предисловия пишет: так воспринимало стихи Пастернака  «большинство читателей». Лукавый критик умел похвалить так, что и ругать не надо. Вероятно, и сам Корней Иванович воспринимал насыщенные метафорами  «бессмысленные» стихи вместе с  «большинством читателей».

И, чтобы убедительнее было, сослался на авторитет Максима Горького, который тоже не понимал смысла «диких» метафор. В том же предисловии Чуковский привел несколько слов из письма классика пролетарской литературы, адресованных Пастернаку:

«Дорогой мой Борис Леонидович!

Не скрою от вас: до этой книги (поэма «1905 г.» – Э. П.) я всегда читал стихи ваши с некоторым напряжением, ибо — слишком, чрезмерна их насыщенность образностью и не всегда образы эти ясны для меня».

Ничего этого я тогда не знал, просто не понимал таких стихов.

Кстати сказать, жена поэта, Зинаида Николаевна, тоже считала стихи мужа непонятными. Сам Пастернак знал, что пишет гениально и потому многим стихи непонятны. В романе «Доктор Живаго» устами второстепенного персонажа он в этом признается.

«Поздней ночью почти перед уходом гостей явилась Шура Шлезингер:

— Ну, здравствуй! Молодец, молодец. Читала. Ничего не понимаю, но гениально».

 

Сам бы я, скорее всего, не поехал на похороны. В 11 часов утра я еще спал. В дверь моей комнаты настойчиво постучали. Это была литовская еврейка с красивым библейским именем Суламифь. Она училась на четвертом курсе на переводческом отделении. Я был первокурсником. Мы познакомились случайно в библиотеке. И она стала меня опекать. Пышногрудая энергичная девушка с толстыми, как у негритянки, губами, мне очень нравилась. И я послушно ходил с ней: на американскую выставку — любоваться экспонатами буржуазной культуры, в зал Чайковского — слушать Мориса Равеля,  в музей имени А. Пушкина — смотреть импрессионистов.

— Ты еще спишь, — удивилась Суламифь. — Быстро собирайся.

— Я поздно лег. Работал, потом читал.

— Поедем в Переделкино.

— Зачем?

— Ты что? Сегодня похороны Бориса Леонидовича.

 

На Киевском вокзале, на перроне, много было знакомых лиц. Люди здоровались друг с другом. Московская интеллигенция ехала в Переделкино. Электричка отошла от перрона переполненной. Мы с Суламифью стояли в тамбуре, притиснутые друг к другу. И это было главным моим ощущением, а не то, что я ехал на похороны.

День с утра выдался ясный. В узких окнах дверей мелькали солнечные блики. На остановках в открытые двери врывался ветер. Я улыбался, заглядывая в глаза Суламифь. Она смотрела сосредоточенно, строго, но не отстранялась. Поезд рывком остановился напротив низких строений станции Переделкино. Толпа в вагоне качнулась. Выталкивая друг друга, мы выпрыгивали на перрон лесного поселка. Из вагонов вывалилась огромная толпа разноцветных пиджаков и кофточек. На дороге образовалась длинная беспрерывная цепочка людей. Шли по одному и парами, иногда целыми группами. Шли молча, сосредоточенно, как будто делали трудную работу.  Вдоль широкой дороги в гору — сосны; тихо, жарко. Верхушки сосен с легким шумом раскачивались, над нами. Над дачным поселком писателей небо было  ослепительно синее.

 

Борис Пастернак часто думал о смерти. Примеры можно найти в стихах и в прозе. В телефонном разговоре со Сталиным он сказал:

— Я так давно с вами хотел поговорить.

— О чем? — спросил вождь.

— О жизни и смерти.

Сталин молча положил трубку. Он не хотел говорить о смерти. Но и вожди умирают. На  похороны «отца всех времен и народов» пришли тысячные толпы.

А Пастернак расплакался, когда увидел во сне, как много людей пришло на похороны уже не к вождю, а к нему, поэту.  Это был сон, который он увидел в августе 1953 года. Там были строчки стихов, которые совпали с моими записями в прозе. Меня поразило:  он увидел при жизни то, что мы, приехавшие в Переделкино, увидели после его смерти.

Я вспомнил, по какому поводу

Слегка увлажнена подушка.

Мне снилось, что ко мне на проводы

Шли по лесу вы друг за дружкой.

 

Вы шли толпою, врозь и парами…

…………………………………

В лесу казенной землемершею

Стояла смерть среди погоста,

Смотря в лицо мое умершее,

Чтоб вырыть яму мне по росту…

(«Август»)

Показались дачи. Мы шли и шли. И это была уже не цепочка людей, а целая колона, огромная гудящая толпа. Мы шли, разглядывая издалека несколько отдельно стоящих дач. Дом поэта был окружен машинами, словно бензоколонка. Подъезжали новые машины, которым люди не сразу уступали дорогу. На повороте к дачам, на балкончике трансформаторной будки с крестом «Смертельно» стоял с кинокамерой японец. Слегка наклонившись вперед, он снимал нас. Я поднял руку, загораживая лицо, чтобы не попасть в иностранную кинохронику. Я уже понимал, что участвую не в литературном, а в политическом событии. Это было не прощание с умершим поэтом, а похороны-демонстрация.

Люди, пришедшие к дому Пастернака, выражали свое несогласие с теми публикациями в газетах, где называли поэта предателем.

 

Дача Пастернака стояла на краю картофельного поля. За дачей начиналась лесополоса.

Длинная очередь тянулась к дому. Мы тоже стали в эту очередь. Люди довольно быстро двигались к парадному входу. Около крыльца, в отдельно стоящей группе, я увидел Володю Гордейчева. Он специально приехал из Воронежа. Мы издали поприветствовали друг друга. Но я не вышел из очереди и он ко мне не подошел. Я был не один, с женщиной. Когда поднимались по ступенькам на крыльцо, увидел внизу у стены дома на лавочке Константина Паустовского. Он сидел сгорбленный, усталый от скорби, как человек, потерявший близкого родственника. Потом партийные функционеры подадут записку в ЦК КПСС. И в ней будет сказано:

— Из видных писателей и деятелей искусств на похоронах присутствовали К. Паустовский, Б. Ливанов, С. Бирман.

И на записке появится резолюция  Н. Мухитдинова:

«Ознакомить секретарей ЦК».

А как же, секретари должны знать, кто из деятелей культуры осмелился прийти на похороны опального поэта. Теперь это все опубликовано. И даже известны имена секретарей, которые ознакомились с важной информацией и расписались на документе.

 

Мы с Суламифью преодолели последнюю ступеньку и вошли в просторное помещение столовой. Гроб стоял на небольшом возвышении. Он был весь в цветах.

 

 

Над гробом на стене — офорты, много офортов. Один особенно заметный. Полуобнаженная женщина, в розовых тонах, пытается  закрыть прозрачным покрывалом обнаженные груди.

Высокий лысый человек, распорядитель похорон, торопил нас:

— Граждане, прошу вас, не задерживайтесь. Побыстрее!

Один из наших студентов-старшекурсников  попытался сфотографировать Пастернака в гробу. Ему не дали. Какая-то женщина впереди нас бухнулась на колени. Иностранные корреспонденты тотчас же начали щелкать затворами.

Мы проходили мимо гроба, стараясь замедлить шаги, чтобы все получше рассмотреть. А в это время в соседней комнате звучала музыка. Пианист, не видимый нами, играл что-то  очень медленное, трагическое. Интервалы между звуками были огромные. Казалось, что эти музыкальные пропасти ничем уже не заполнишь. Умер большой поэт.

Уже во дворе мы узнали от осведомленных людей, что играл профессор московской консерватории Генрих Нейгауз, у которого Пастернак увел жену, Зинаиду Николаевну.

Впоследствии по мемуарам родных и близких, в частности, Веры Прохоровой, я уточнил. В соседней комнате играли, сменяя друг друга, Рихтер, Юдина. Звучала музыка Шопена, Бетховена.

Нейгауз тоже играл, только не профессор, а его сын, Стасик, талантливый пианист, успевший к тому времени выступить в Париже.

Ирина Емельянова добавляет еще одного исполнителя. «Сменяя друг друга, непрерывно играли М.В Юдина, Святослав Рихтер, Андрей Волконский».

Это были похороны-концерт. Сын Пастернака от первого брака, Евгений, написал в своей книге: «Похороны стали незабываемым торжеством. Станислав Нейгауз, Юдина, Рихтер наполняли дом музыкой Шопена, Скрябина, Чайковского».

«Похороны стали Торжеством». Это, конечно, сильно сказано, но не о скорби. Дочь Ольги Ивинской и вовсе пишет, что «это были похороны-праздник».

Вслед за другими людьми мы вышли через черный ход в сад, обогнули дом и снова оказались у ворот.

Подъехал литфондовский автобус, чтобы везти гроб на кладбище.  По ступенькам крыльца спустились, держа с двух сторон большой венок, недавние выпускники Литературного института Панкратов и Харабаров.

В записке, поданной в ЦК КПСС,  информаторы не забыли упомянуть Ивана  Харабарова, недавно исключенного из комсомола. Упор делался именно на то, что молодой поэт исключен из комсомола. Про Юрия Панкратова ничего не написали, он не был исключен из комсомола.

 

Автобус никак не мог подъехать к дому. Мешали машины и люди. Лысый распорядитель похорон с трудом уговорил машины отъехать, растолкал людей, освобождая коридор во двор.  Но, едва гроб оказался во дворе, его подхватили сразу много рук:

— Не надо автобуса!

— Сами понесем.

— Дайте мне, подвиньтесь!

Желающих нести гроб оказалось слишком много. Автобус подъехал к крыльцу, но гроб пронесли мимо автобуса. В салон похоронной машины положили только крышку гроба и венки. Панкратов и Харабаров свой венок тоже положили в автобус и устремились за гробом.

Когда лысый распорядитель расталкивал нас, чтобы освободить место для проезда, Суламифь оттеснили от меня. Я потерял ее из вида.  Пытался найти ее и в то же время не хотел отставать от процессии.

Дорога была пыльная, люди по дороге шли тесной толпой. Я вскарабкался на боковой холм и шел по нему параллельно процессии. Отсюда мне все хорошо было видно. Покойника несли на кладбище столько человек, сколько смогли уместиться с двух сторон у гроба. Последние два человека, поддерживающие левый угол, менялись каждые полминуты. Я видел, как Панкратов и Харабаров попытались оттеснить от гроба людей, державших угол. Но им не уступили место. И тогда они через головы тоже стали поддерживать этот угол, точнее, стали держаться за него.

 

 

Процессия шла довольно быстро. До деревенского кладбища, до крестов под соснами, было уже недалеко. Я обогнал процессию и занял место около ямы. Безымянная могила с покосившимся крестом служила  небольшим возвышением, откуда можно было все видеть. На холмике стоял черноволосый парень в синей куртке. Я не решался топтать могилу, стоял в проходе. Но места между соснами было мало. Люди старались подойти поближе, начали напирать. И я шагнул на могилу с крестом. Потом стали цепляться и становиться рядом другие. Какая-то блондинка с растрепанной прической  совсем забыла, где находится. Она одной рукой обнимала крест, а другой держалась за меня:

— Ой, я упаду!

Родные стояли впереди. Кто-то тихо сказал:

— Чем ближе, тем чужей.

Во второй половине дня, к моменту погребения,  погода испортилась, набежали тучи. У Веры Прохоровой я потом прочитал:

«Никогда не забуду: когда открытый гроб подняли перед могилой, вышло солнце».

Я не заметил луч солнца и не услышал колоколов. Возможно, так  было. Все эти совпадения заметили люди, для которых «похороны стали торжеством» и «праздником».

Мемуаристы творят миф. А я присутствовал на реальных похоронах. Я видел и слышал другое.

С коротким словом выступил искусствовед, профессор Асмус:

— Отец поэта был художником, мать — музыкант. И поэтому основной темой творчества Бориса Леонидовича стало искусство…
 

Профессор Асмус объявил траурный митинг закрытым, и распорядитель суетился, пытаясь втолковать это собравшимся, но люди не расходились. Начали читать стихи Пастернака. От кривой сосны, под которой был похоронен поэт, шагнула  к венкам и цветам худенькая, мертвецки бледная женщина:

Душа моя, печальница

О всех в кругу моем,

Ты стала усыпальницей

Замученных живьем.

Она читала внятно, сильным голосом. Боялась читать слова «замученных живьем», но читала. Смертельно бледная жена закончила чтение стихотворения «Душа».

В записке, поданной в ЦК КПСС, названа  цифра пришедших на похороны Пастернака: около 500 человек. Возрастной и социальный состав — 150-120 престарелых людей из числа старой интеллигенции. Примерно столько же молодежи, в том числе небольшая группа студентов художественных учебных заведений, Литинститут, МГУ.

Нас, студентов Литературного института, не забыли упомянуть и общим числом, и кое-кого по отдельности. Успокаивая свое партийное начальство, составители записки сильно занизили цифру присутствующих.

По свидетельству мемуаристов, да и по моему собственному восприятию, из Москвы и других городов приехали проводить в последний путь поэта несколько тысяч человек.

 

16 июня 1960 года, то есть через две недели после похорон, К. Чуковский записал в «Дневнике»: «Когда спросили Штейна (Александра), почему он не был на похоронах Пастернака, он сказал:

— Я вообще не участвую в антиправительственных демонстрациях».

Да,  именно так. Не все отчетливо сознавали, но это было антиправительственное выражение скорби.

Володя Гордейчев, с которым я  успел поздороваться издалека, был на кладбище где-то рядом. Он видел то же, что и я.  Эти впечатления отозвались в нем после похорон неожиданными метафорами. Могилу Пастернака он сравнил с окопом. И книгу свою назвал так, будто побывал во время боевых действий на Курской дуге» или под Сталинградом: «Окопы этих лет».

Когда и совесть ставят на кон,

Нам умиляться не к лицу.

Мы хоронили Пастернака

В столетнем мачтовом лесу.

 

Не моды ради – в ней ли доблесть? —

Мы шли за умершим не зря:

В его стихах мы знали отблеск

Боёв во славу Октября.

 

В кольце качавшегося гула

Я брел, не ведая сполна,

Что многое перечеркнула

Поэта мёртвого вина.

 

Уже под соснами, к которым

Покойный хаживал не раз,

Я пригляделся к репортерам,

Свой бизнес делавшим у нас.

 

Они нацеливали «блицы»

И на откосе ветровом

Метали пламя в наши лица,

Как на краю передовом.

 

И кто-то, в жилистую руку

Взяв микрофон и выбрав нить

Шнура, держал его гадюкой,

Готовящейся укусить.

По метафорам  даже талантливо. И это верный признак того, что Володя Гордейчев писал искренне. Стихи, верные в описании похорон, были неверны по отношению к тому, кого похоронили. Но я тогда не очень отчетливо это понимал. Я был такой же советский. Мы, советские, очень долго не могли отказаться от Октября. Есть это у Окуджавы «И комиссары в пыльных шлемах». Есть у Евтушенко, написавшего про Ярослава Смелякова:  «Верит он в революцию убежденно и зло». Володя Гордейчев ценил у Пастернака революционные поэмы, но считал, что роман «Доктор Живаго» их перечеркнул. Самого романа он тогда еще не читал, доступны были только возмущенные отклики в газетах, но этого хватило, чтобы написать прямо на погосте:

И с неожиданною силой

Я ощутил, что мы стоим

Не над гражданскою могилой,

А над окопом фронтовым.

 

И что не мог забыть про схватку

В гробу покоящийся тот,

Кто продал недругу взрывчатку,

Заложенную в переплет.

Взрывчатку заложил в переплет не Пастернак, а Нобелевский комитет. Шведская академия в очередной раз присудила не художественную, а политическую премию по литературе.

Члены Нобелевского комитета (при существовании двух систем в мире) поступили, как учил Ленин: «Партийная жизнь — партийная литература». Пастернак, помимо своей воли, стал партийной литературой на Западе, и потому был объявлен предателем у себя дома.

27 октября 1958 года, через четыре дня после присуждения Нобелевской премии, в Доме кино состоялся митинг, на котором писательница Г. Николаева назвала Пастернака власовцем. На других собраниях и в газетах называли его лягушкой в болоте, сорняком. Есть такая трава, пастернак, растет на обочинах дорог.

Все эти ругательства на собраниях и в печати воспринимались, как отдаленный газетный шум. А стихи Володи Гордейчева, такого же воронежца, как и я, — это уже было близко. Я, выходит, стоял вместе с ним на краю окопа. И, делая записи о том, как тянулись кинокамерами и микрофонами к нашим лицам иностранные корреспонденты, похоже, создавал свои «окопы этих лет». От кинокамеры японского корреспондента я даже загородился рукой, как от опасности. Он стоял на балкончике трансформаторной будки, на которых обычно пишут: «Не подходи, убьет!»

 

Толпа с кладбища потянулась на станцию. На дороге я, наконец, увидел Суламифь, догнал ее. Она никак не хотела примириться с тем, что Пастернак умер.

— Мозг умирает последним, — немного устало сообщила она мне, — запах хвои, цветов раздражает обоняние, и сигналы поступают в клетки мозга. Наконец, удары комьев земли о крышку гроба. Все это должен ощущать покойник.

— Ты думаешь, остатки сознания сохраняются в мертвом теле?

— А как же. Почему некоторые покойники седеют?

Подошла электричка. Народу было много. Мы опять  вынуждены были ехать стоя.

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет.

(Б.Л. Пастернак, «Свидание»)

 

 

Эдуард Пашнев

                               * * *          * * *          * * *          * * *          * * *

О Господи, как совершенны

дела Твои, — думал больной, —

Постели, и люди, и стены,

Ночь смерти и город ночной.

<…>

Кончаясь в больничной постели,

Я чувствую рук твоих жар.

Ты держишь меня, как изделье,

И прячешь, как перстень, в футляр».

 

Из стихотворения «В больнице» Б. Пастернака (1952 г.)

 

Он весь — от головы до ног —

Не только нес клеймо поэта,

Но был подвижник и пророк.

 

Из стихотворения Варлама Шаламова на смерть Пастернака

 

 

 

Простые, тихие, седые,

Он с палкой, с зонтиком она, –

Они на листья золотые

Глядят, гуляя дотемна.

 

Их речь уже немногословна,

Без слов понятен каждый взгляд,

Но души их светло и ровно

Об очень многом говорят.

 

В неясной мгле существованья

Был неприметен их удел,

И животворный свет страданья

Над ними медленно горел.

 

Изнемогая, как калеки,

Под гнетом слабостей своих,

В одно единое навеки

Слились живые души их.

 

И знанья малая частица

Открылась им на склоне лет,

Что счастье наше – лишь зарница,

Лишь отдаленный слабый свет.

 

Оно так редко нам мелькает,

Такого требует труда!

Оно так быстро потухает

И исчезает навсегда!

 

Как ни лелей его в ладонях

И как к груди ни прижимай, –

Дитя зари, на светлых конях

Оно умчится в дальний край!

 

Простые, тихие, седые,

Он с палкой, с зонтиком она, –

Они на листья золотые

Глядят, гуляя дотемна.

 

Теперь уж им, наверно, легче,

Теперь всё страшное ушло,

И только души их, как свечи,

Струят последнее тепло.

 

 

Поразил, восхитил, просто потряс Заболоцкий – такие удивительные стихи про стариков...

Поэт удивительно точен: не «добрые», «милые» и т.п., а «тихие», т.е. скромные и простые, несуетные и нетребовательные, застенчивые, занимающие собой немного пространства, никому не навязывающие своих проблем... настоящие, подлинные... Простые, тихие, седые — настоящие сокровища любой нации (если бы только любая нация могла это понимать). Они — добрые и трогательные — наполняют наши улицы и нашу жизнь теплом и смыслом... Как хотелось бы побыть рядом с такими стариками, поговорить с ними, но они вымирают, как мамонты... Блестящее образование, высокий интеллект, известность часто мешают человеку превратиться в простого и тихого старика. Но ведь кроме интеллекта, есть еще душа, и она может быть простой и тихой у великого старика...

Мы часто думаем, что любовь — это африканская страсть и виртуозная «камасутра», в погоне за ними мужья и любовники мелькают, как «версты полосаты», а простые и тихие старички проживают вместе полвека и сохраняют трепетную нежность друг к другу. «Старосветские помещики» — скажете вы. Да разве вы не поняли, как они трогательно-прекрасны? А вы заметили, что добрые волшебники нередко бывают стариками и старухами? Что их очень любят дети и животные, чувствующие малейшую фальшь? А мы не ценим, что они пока еще рядом с нами, раздражаемся и злимся, просим не вмешиваться и не лезть.  И они прощают нас, простые и тихие старики и продолжают о нас переживать, заботиться, ведь мы для них всегда малыши...

Очень везет старикам, когда они доживают вместе, заботятся друг о друге и страшно боятся потери. Я помню двух старичков — моих соседей, оба были тяжело больны, очень худы и скудно одеты. Ему нужно было каждый день ходить в больницу, и я видела из окна, как они сгорбившись брели под ручку по двору. Однажды соседка сказала: «Мы уже бежим по краешку могилы». Ей очень хотелось, чтобы они умерли вместе, но она пережила его...

Простые, тихие, седые... безграничные, как сама жизнь...

 

 

https://www.liveinternet.ru/users/4635673/

 

В эту ночь я буду лампадой

В нежных твоих руках...

Не разбей, не дыши, не падай

На каменных ступенях.

 

Неси меня осторожней

Сквозь мрак твоего дворца,

Станут биться тревожней,

Глуше наши сердца...

 

В пещере твоих ладоней –

Маленький огонек –

Я буду пылать иконней...

Не ты ли меня зажег?

 

Максимилиан Волошин, 8 июля 1914

 

Волошин М.А. Портрет работы Б.М. Кустодиева

 

Вспомним всё, что помним и забыли,
всё, чем одарил нас детский бог.
Городок, в котором мы любили,
в облаках затерян городок.

И когда бы пленку прокрутили
мы назад, увидела бы ты,
как пылятся на моей могиле
неживые желтые цветы.

Там я умер, но живому слышен
птичий гомон, и горит заря
над кустами алых диких вишен.
Всё, что было после, было зря.

Борис Рыжий, 2000

 

Такие картины очень любили публиковать в журнале «Юность» и в некоторых ещё, допустим, в «Работнице», на последней странице. Эту художницу помню с детства, но именно этой вещи не встречала. Вот на днях отыскала на Фейсбуке. И это очень красиво.
 

 

Романова Елена Борисовна. «Ночь в середине лета». 1982 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/

 

Фонтан в пустынном сквере будет сух,
и будет виться тополиный пух,
а пыльный тополь будет неподвижен.
И будет на углу продажа вишен,
торговля квасом
и размен монет.
К полудню
на киоске «Пиво — воды»
появится табличка «Пива нет»,
и продавщица,
мучась от зевоты,
закроет дверь киоска на засов.
Тут стрелка электрических часов
покажет час,
и сразу полвторого,
и резко остановится на двух.
И все вокруг замрет,
оцепенеет,
и будет четок тополиный пух,
как снег на полотне монументальном.
И, как на фотоснимке моментальном,
недвижно будет женщина стоять,
и, тоненький мизинец оттопырив,
держать у самых губ стакан воды
с застывшими
недвижно
пузырьками.
И так же
за табачными ларьками
недвижна будет очередь к пивной.
Но тут ударит ливень проливной,
и улица мгновенно опустеет,
и женщина упрячется в подъезд,
где очень скоро ждать ей надоест,
и, босоножки от воды спасая,
она помчит по улице
босая,
и это будет главный эпизод,
где женщина бежит,
и босоножки
у ней в руках,
и лужи в пузырьках,
и вся она от ливня золотится.
Но так же резко ливень прекратится,
и побежит по улице толпа,
и тополя засветится вершина,
и в сквере заработает фонтан,
проедет поливальная машина,
в окно киоска будет солнце бить,
и пес из лужи будет воду пить.

 

Юрий Левитанский

 

 

Все стихи об одном и том же,

Но всех граней не описать,

Невозможно скорее, чем сложно,

Всё в стихах о любви сказать.

 

Это пламя, живое пламя!

Нарисуйте его живым!

Убедитесь тогда вы сами,

Что бессильны управиться с ним.

 

Все стихи – это только отсветы,

Что даёт иногда искра –

Несущественная примета

Полыхающего костра.

 

Чтоб слова не летели даром,

Чтобы всё о любви сказать,

Нужно стать самому пожаром

И огнём о любви писать!

 

Сергей Лопатин

 

 

Я не виноват, Вера Николаевна, что Богу было угодно послать мне, как громадное счастье, любовь к Вам. Случилось так, что меня не интересует в жизни ничто: ни политика, ни наука, ни философия, ни забота о будущем счастье людей — для меня вся жизнь заключается только в Вас. Я теперь чувствую, что каким-то неудобным клином врезался в Вашу жизнь. Если можете, простите меня за это. Сегодня я уезжаю и никогда не вернусь, и ничто Вам обо мне не напомнит.
Я бесконечно благодарен Вам только за то, что Вы существуете. Я проверял себя — это не болезнь, не маниакальная идея — это любовь, которою Богу было угодно за что-то меня вознаградить.
Пусть я был смешон в Ваших глазах и в глазах Вашего брата, Николая Николаевича. Уходя, я в восторге говорю: «Да святится имя Твое».
Восемь лет тому назад я увидел вас в цирке в ложе, и тогда же в первую секунду я сказал себе: я ее люблю потому, что на свете нет ничего похожего на нее, нет ничего лучше, нет ни зверя, ни растения, ни звезды, ни человека прекраснее Вас и нежнее. В Вас как будто бы воплотилась вся красота земли...
Подумайте, что мне нужно было делать? Убежать в другой город? Все равно сердце было всегда около Вас, у Ваших ног, каждое мгновение дня заполнено Вами, мыслью о Вас, мечтами о Вас... сладким бредом. Я очень стыжусь и мысленно краснею за мой дурацкий браслет, — ну, что же? — ошибка. Воображаю, какое он впечатление произвел на Ваших гостей.
Через десять минут я уеду, я успею только наклеить марку и опустить письмо в почтовый ящик, чтобы не поручать этого никому другому. Вы это письмо сожгите. Я вот сейчас затопил печку и сжигаю все самое дорогое, что было у меня в жизни: ваш платок, который, я признаюсь, украл. Вы его забыли на стуле на балу в Благородном собрании. Вашу записку, — о, как я ее целовал, — ею Вы запретили мне писать Вам. Программу художественной выставки, которую Вы однажды держали в руке и потом забыли на стуле при выходе.. . Кончено. Я все отрезал, но все-таки думаю и даже уверен, что Вы обо мне вспомните. Если Вы обо мне вспомните, то.. . я знаю, что Вы очень музыкальны, я Вас видел чаще всего на бетховенских квартетах, — так вот, если Вы обо мне вспомните, то сыграйте или прикажите сыграть сонату D-dur № 2, op. 2.
Я не знаю, как мне кончить письмо. От глубины души благодарю Вас за то, что Вы были моей единственной радостью в жизни, единственным утешением, единой мыслью. Дай Бог Вам счастья, и пусть ничто временное и житейское не тревожит Вашу прекрасную душу. Целую Ваши руки.
Г. С. Ж.

 

 

 

Кто там на улице стреляет?
А то, повесив на забор,
Соседка тряпку выбивает,
Так называемый «ковер».

Его бы выбросить на свалку,
Но сука-бедность не дает,
И высоко вздымая палку,
Хозяйка бьет его и бьет.

С какой-то лихостью гусарской
Колотит тряпку все сильней!..
Наверно, бедной, мнится ей,
Что сводит счеты с государством.

 

 

Стоят альбомы на пыльных полках.
Замер мир в океане из пустоты.
Я разбиваюсь на сотни осколков,
и в этих осколках лишь ты.

Лишь ты в пении птиц перелетных.
Лишь ты в силуэтах, песнях, домах.
Лишь ты в уютных квартирах и окнах.
Лишь ты в недосмотренных снах.

Только губы шепчут о прошлом,
О былом говорят глаза.
Мне мало тебя, и знаю, ты тоже
Вернуть всё пыталась назад.

Но силуэтами уходящих
Жизнь измеряет длину предела.
И, разбивая себя на части,
Я буду счастлив, как ты хотела..

 

Владимир Понкин

 

 

Художник Татьяна Боржиевская. Храм Покрова-на-Нерли.

 

Изморось. Голые ветви осенние.

Гул электрички вдали.

Привкус отчаянья. Пристань спасения.

Храм Покрова на Нерли.

 

Вот он… рукою дотронуться хочется

До белокаменных стен.

Полдень. Прозрачный покой одиночества.

Горькой гармонии плен.

 

Как он парит над холмами и долами

Этой усталой земли,

Нищими селами, рощами голыми

Храм Покрова на Нерли!

 

Поле безлюдное. Речка неспешная.

Край, всем открытый ветрам.

Путь потерявшие, лишние, грешные,

Все мы придем в этот Храм!

 

Вынырнув из обессилившей взрослости

В детство, забытое здесь,

Молча шепчу я: «Помилуй мя, Господи,

Если Ты все-таки есть!

 

Дай мне наивных надежд воскресение,

Тихую мудрость пошли».

Изморось. Рыхлое небо осеннее.

Храм Покрова на Нерли.

 

Лев Болдов

 

Художник Александр Сарычев. "Тишина".

 

Одного мальчика спросили:

— Cлушай, Вова, как ты можешь принимать рыбий жир? Это же так невкусно.

— А мне мама каждый раз, как я выпью ложечку рыбьего жира, дает гривенник, — сказал Вова.

— Что же ты делаешь с этим гривенником? — спросили Вову.

— А я кладу его в копилку, — сказал Вова.

— Ну, а потом что же? — спросили Вову.

— А потом, когда у меня в копилке накапливается два рубля, — сказал Вова, — то мама вынимает их из копилки и покупает мне опять бутылку рыбьего жира.

 

 

Она всех любит без разбора,

То право свыше ей дано.

Святого старца или вора

Ей принесут — ей всё равно.

Из трав и снега её платья,

И нрав её, отнюдь, не злой,

Но кто попал в её объятья,

Тот сам становится землёй.

И вновь свободна, вновь невеста

Она, покорна и тиха,

И новое готово место

Для жениха.

 

 

Александр Блок на протяжении многих лет считал себя символистом и очень трепетно относился к знакам судьбы, пытаясь распознать их даже тем, где они отсутствовали. Однако, до наших дней дошли стихотворения этого поэта, в которых он выражал свои мысли прямо и открыто, не впадая в мистицизм и не пытаясь приписывать несуществующие качества предметам и явлениям только потому, что видел в этом некое знамение.

 

Последние лучи заката
Лежат на поле сжатой ржи.
Дремотой розовой объята
Трава некошенной межи.

 

Ни ветерка, ни крика птицы,
Над рощей — красный диск луны,
И замирает песня жницы
Среди вечерней тишины.

 

Забудь заботы и печали,
Умчись без цели на коне
В туман и в луговые дали,
Навстречу ночи и луне!

 

Александр Блок, «Летний вечер», 1889

 

 

Примечательно, что символизмом Блок увлекся в начале ХХ века и был верен этому направлению до конца жизни. Однако, его ранние стихи лишены налета мистификации, они просты по своему содержанию и не предусматривают двоякой трактовки.

К ним, в частности, относится стихотворение «Летний вечер», написанное в 1898 году спустя несколько месяцев после того, как Блок благополучно закончил гимназию и был зачислен в ряды студентов Петербургского университета. Лето поэт провел в Подмосковье, где располагалось родовое имение Шахматово, принадлежащее семье его матери. Воспоминания об этой безмятежной поре оказались настолько сильными и яркими, что уже в Санкт-Петербурге, незадолго до Нового года, было написано стихотворение «Летний вечер», которое поражает своей легкостью, изысканностью и простотой. Это произведение выдержано в духе лучших русских поэтических традиций, в нем присутствует динамика и образность. Но, вместе с тем, стихотворение «Летний вечер» доступно для восприятия любого человека, который хотя бы раз в жизни бывал за городом и мог наблюдать, как размеренно и плавно течет сельская жизнь.

 

 

За шоферскою спиною

Познакомились пока

С твоей правою рукою

Моя левая рука.

 

В ночь уходят вечера, —

Недосказанная ласка.

Каждый божий день с утра

Продлеваю эту сказку.

 

Я люблю теперь терпенье.

На руке остался след —

Твоего прикосновенья

Неразгаданный секрет.

 

Я храню твой след, целую.

Я прижму его к себе,

Каждый вечер пеленаю

Эту память о тебе.

 

 

Над домами, домами, домами

голубые висят облака -

вот они и останутся с нами

на века, на века, на века.

 

Только пар, только белое в синем

над громадами каменных плит…

никогда никуда мы не сгинем,

Мы прочней и нежней, чем гранит.

 

Пусть разрушатся наши скорлупы,

геометрия жизни земной -

оглянись, поцелуй меня в губы,

дай мне руку, останься со мной.

 

А когда мы друг друга покинем,

ты на крыльях своих унеси

только пар, только белое в синем,

голубое и белое в си…

 

Борис Рыжий, 1996

 

Эпоха радикального мини - вовсе не 1960-е, точнее - финал 1960-х - начало 1970-х. В СССР тоже. Иногда, глядя на картины и фото тех лет, удивляешься этому бунту вечной, как тогда казалось, юности.
 

Жураковский Виктор Петрович. «Юность». 1974 год.

 

Галина Иванкина

https://zina-korzina.livejournal.com/