Стояли они у картины:
Саврасов. «Грачи прилетели».
Там было простое, родное.
Никак уходить не хотели.

Случайно разговорились,
Поскольку случилась причина.
- Саврасов. «Грачи прилетели» -
Хорошая это картина.

Мужчина был плохо одетый.
Видать, одинокий. Из пьющих.
Она - из не больно красивых
И личного счастья не ждущих.

Ее проводил он до дома.
На улице было морозно.
Она бы его пригласила,
Но в комнате хаос, и поздно.

Он сам напросился к ней в гости
Во вторник на чашечку чаю.
- У нас с вами общие вкусы
В картинах, как я замечаю...

Два дня она драила, терла
Свой угол для скромного пира.
Пошла, на последние деньги
Сиреневый тортик купила.

Под вечер осталось одеться,
А также открытку повесить -
«Грачи прилетели». Оделась.
Семь, восемь. И девять. И десять.

Семь, восемь. И девять. И десять.
Поглядывала из-за шторки.
Всплакнула. И полюбовалась
Коричневой розой на торте.

Себя она не пожалела.
А про неудавшийся ужин
Подумала: «Бедненький тортик,
Ведь вот никому ты не нужен!..»

«Наверно, забыл. Или занят.
Известное дело - мужчина...»
А все же «Грачи прилетели» -
Хорошая очень картина.

Давид Самойлов

Ночью вьюга снежная

Заметала след.

Розовое, нежное

Утро будит свет.

 

Встали зори красные,

Озаряя снег.

Яркое и страстное

Всколыхнуло брег.

 

Вслед за льдиной синею

В полдень я всплыву.

Деву в снежном инее

Встречу наяву.

 

5 декабря 1901 год.

Таинственная героиня «Стихов о Прекрасной Даме» может являться Блоку в зимнем антураже. Иногда снежный пейзаж подчеркнуто символичен и представляет собой «белый храм», купающийся в небесной лазури.
Необычная, сказочно прекрасная атмосфера зимнего утра воссоздана в стихотворении «Ночью вьюга снежная…» 1901 г. Погожее начало дня, сменившее вьюжную ночь, получает эпитет «нежное». Гармоничную умиротворяющую картину поддерживают соответствующие колористические решения: розовые оттенки предваряют появление красных, знаменующих восход яркого солнца. Свет утренних лучей озаряет снежные покровы и возрождает к жизни «яркое и страстное» — надежду, волнующую душу поэта.

Янов Виктор Леонидович - «Зимнее утро».

Янов Виктор Леонидович - «Зимняя сказка».

Янов Виктор Леонидович - «Лось».

Жили–были, варили кашу,
закрывали на зиму банки.
Как и все, становились старше.
На балконе хранили санки,

под кроватью коробки с пылью
и звездой с новогодней ёлки.
В общем, в принципе — не тужили.
С расстановочкой жили, с толком.

Берегли на особый случай платье
бархатное с разрезом,
два флакона духов от гуччи,
фетра красного полотреза,

шесть красивых хрустальных рюмок
и бутылку китайской водки.
А в одной из спортивных сумок
надувную хранили лодку.

Время шло, выцветало платье,
потихоньку желтели рюмки,
и в коробочке под кроватью
угасала звезда от скуки.

Фетр моль потихоньку ела,
лодка сохла и рассыпалась.
И змея, заскучав без дела,
в водке медленно растворялась.

Санки ржавились и рыжели.
Испарялся закрытый гуччи.
Жили, были, и постарели,
и всё ждали особый случай.

Он пришёл, как всегда, внезапно.
Мыла окна, и поскользнулась.
В тот же день, он упал с инфарктом.
В этот дом они не вернулись

Две хрустальные рюмки с водкой,
сверху хлеб, по квартире ветер.
Полным ходом идёт уборка,
убираются в доме дети.

На помойку уходят санки,
сумка с лодкой, дырявый фетр.
Платьем, вывернув наизнанку,
протирают за метром метр

подкроватные толщи пыли.
В куче с хламом — духи от гуччи.
Вот для этого жили–были.
Вот такой вот "особый случай".

 

Мальвина Матросова

Сальникова Надежда - "Тихий вечер", 2002.

 

«Элегия» — произведение французского композитора Жюля Массне, один из наиболее известных образцов музыкального жанра элегии. Первоначально это сочинение было написано как фортепианная пьеса и вошло в цикл Массне «Жанровые пьесы» 1866 года под номером 5. Затем Массне переложил Элегию для виолончели. Наконец, к этой мелодии известным французским либреттистом и постоянным соавтором Массне Луи Галле был написан текст (Ô, doux printemps d’autrefois), и, таким образом, возникла вокальная версия. В дальнейшем появилось множество иных аранжировок — например, переложение для гитары Жака Боша.

По заказу русского певца Фёдора Шаляпина был написан (по-видимому, А. Сантагано-Горчаковой) русский вариант текста, лишь в самых общих чертах напоминающий оригинал Галле. В России, да и в остальном мире, это произведение известно, прежде всего, именно благодаря записи в исполнении Шаляпина.

 

О, где же вы дни любви,

сладкие сны,

юные грезы весны?..

 

Где шум лесов,

пенье птиц,

где цвет полей,

где серп луны,

блеск зарниц?

 

Все унесла ты с собой,

и солнца свет,

и любовь,

и покой!

Все, что дышало тобой

лишь одной!

 

О, вы, дни любви,

сладкие сны,

юные грезы весны!

 

В сердце моем

нет надежд следа!

Все, все прошло

и навсегда!

 

Русские стихи, по-видимому, Александры Сантагано-Горчаковой.

 

 

 

Как состязание с Шаляпиным расценивает, в частности, современный критик исполнение этого произведения певицей Монсеррат Кабалье:

 

Ценителям серьёзной музыки хорошо известна «Элегия» Массне в исполнении знаменитого русского баса. Кабалье же предложила свою трактовку этого произведения. «Нежная грусть, изящная меланхолия, оттенённая звуковыми «вуалями», и ко всему этому — лёгкий привкус салонности», — так комментирует «Элегию» Массне в исполнении Монтсеррат Кабалье один из российских искусствоведов. «У Шаляпина — всё иное, всё совсем по-другому. Никакой грусти, только страсть и экспрессия, ни малейшего намёка на «салонность». Кто же прав — Фёдор Шаляпин, гениально интерпретировавший партитуру Массне, или Монтсеррат Кабалье, не пожелавшая в подражание гению извлекать из салонно-лирической пьесы жгучие драматические страсти (Светлая память обоим Великим Артистам!)? Думается, что однозначно на этот вопрос сможет ответить только полный дилетант.

 

Над улицей, где облака-скитальцы,

Раскинули свой табор в вышине,

По клавишам читали чьи-то пальцы

Бетховена сонату о Луне.

 

Загустевало небо грозовое,

И в Млечный Путь сбивалось воронье,

Но над предсмертным и сухим покоем

Сверкали звуки влажные ее.

 

Как хлеб ржаной, кромсалось небо светом

Остроконечным, оглушавшим глаз,

Но на раскат победный был ответом

Исполненный спокойствия рассказ.

 

Гремели тучи, как стальные латы,

Дождя-кольчуги распускалась нить,

Но медленная, Лунная соната

Стекала с неба и велела жить.

 

Smaragda

"...Он любил часами оставаться один в дровяном сарае или сидеть на каком-нибудь толстом суку дерева, причем независимо от погоды или времени года. Сам Лепехин объясняет это тем, что младенческий и детский возраст провел в окружении родных сестер матери, «коих было шесть», тогда еще молодых. "Тетушкам так нравилось нянчиться со мной, забавляться, наряжать – почти превратили меня в куклу. Я спасался от них, как мог". Приезжающим к нему в гости он любит показывать громадные дубы, сосны, березы, которые, кажется, еще помнят прикосновения его детских рук, отпечатки босых ступней. А еще он гордится тем, что деревня эта стоит на месте бывшей усадьбы скульптора Петра Клодта (Кто не знает его знаменитых коней на Аничковом мосту?). Желание уединиться, остаться наедине с природой, с самим собой, стало определяющим на всю жизнь...

...Меня представили Александру, и я была приглашена на его вечер.

Более странного выступающего я не встречала. Себя не выпячивает, все больше друзей своих, поэтов, на сцену выдергивает, даже меня объявил – присутствует, мол, у нас в гостях сегодня такая-то поэтесса, попросим ее почитать стихи. А потом сидит обняв свою гитару, с подкупающей наивностью рассказывает: "… Вышли в фойе. Девицы всякие там разряженные охают, ахают: "Петербургская княжна! Петербургская княжна! Ах-ах! Ох-ох! Интересно кто автор?". А меня сторонятся, отодвигаются – пиджачишко-то у меня слабенький. Обидно мне стало. Хлопнул себя в грудь. Я, говорю, автор. Залебезили. В глазки заглядывают. А я ушел – больно надо".

Рассказывают, что после одного концерта подошел к нему "новый русский", подарил дорогой костюм: "Что ты, как лох, ходишь?". Через неделю встречает Лепехина, а тот опять в своем "слабеньком" пиджачишке. "А где костюм?" – спрашивает. "Нищему отдал – ему нужнее..."

Галина ДЮМОНД, поэтесса, чл. правления Санкт-Петербургского отделения Союза писателей России

Вечер голову склонил,

И закрыт мой дом.

Растоплю-ка я камин

Берестой и мхом.

 

Лягу в белую постель

И усну в ночи.

А на улице метель —

Караул кричи!

 

И приснится мне она,

Как весна зимой,

Петербургская княжна

С золотой косой.

 

Буду реять на ветру

Журавлем во сне,

Если только не умру

От любви к княжне.

 

А проснусь, услышу смех

У моих дверей,

Ведь по всей России снег

И метет метель!

 

Двери снегом занесет

До самих окон,

И подумает народ:

Может, умер он.

 

Александр Лепёхин, «Деревенская метель» («Княжна»)

 

Приезжает Папазян в провинциальный театр - играть Отелло. И выдают ему в качестве Дездемоны молоденькую дебютанточку. Она, естественно, волнуется. И вот подходит дело к сцене её убиения. На сцене такая вся из себя целомудренная кровать под балдахином. И вот легла эта самая дебютантка за этим балдахином ногами не в ту сторону. Открывает Отелло с одной стороны балдахин - а там ноги. Ну - что поделать, закрыл Отелло балдахин и этак призадумался тяжко. А Дездемона сообразила, что лежит не в том направлении, и перелегла. Открывает Отелло балдахин с другой стороны, а там... опять ноги! После чего продолжать трагедию было, как вы понимаете, уже невозможно.

А грустно было и уныло,
печально, да ведь?
Но всё осветит, всё, что было,
исправит память -

звучи заезжанной пластинкой,
хрипи и щёлкай.
Была и девочка с картинки
с завитой чёлкой.

И я был богом и боксёром,
а не поэтом.
То было правдою, а вздором
как раз вот это.

Чем дальше будет, тем длиннее
и бесконечней.
Звезда, осенняя аллея,
и губы, плечи.

И поцелуй в промозглом парке,
где наши лица
под фонарём видны неярким -
он вечно длится.

 

Борис Рыжий

Идет снег. По дороге старинного парка спешит человек. Он входит в дом. Здесь собрались люди, и он пришел, чтобы спеть для них. Все рассказывают о нем, у каждого он – разный. Но все сходятся в одном – когда поет Александр Подболотов, все слушают. Он никому не отказывает в просьбе спеть и всегда поет на подъеме.

Он всю жизнь учился – в знаменитой Гнесинке, в ГИТИСе, в Консерватории. И все эти вузы он закончил. Работал в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко, в «Геликон-опере», в оркестре «Былина», в камерном театре Бориса Покровского (это коллектив очень высокого класса) ....

Диапазон у него огромный. Он поет блистательно, и он поет все – классику, романсы и многое другое. И легко переходит от одного стиля к другому. Настоящее русское бельканто. Подболотова называют «русским Паваротти». Он поет всюду, где есть возможность спеть –  в парке возле пруда, в музее среди статуй, в маленьких гостинных. Меняется натура, меняются времена года. А голос звучит все также легко, сильно и красиво...

Подболотов Александр Иванович – певец (тенор). Родился в 1946 в Москве.
Подболотов происходит из рода Елецких купцов и фабрикантов Криворотовых. Его предки – почетные граждане Ельца, строители церквей, владельцы чугунолитейных и колокольных заводов. Им принадлежало первоначально табачное дело в Ельце. Александр Иванович рассказал: «Родом своим я все же очень горд. Одна из моих прабабок, например, прислуживала в усадьбе Буниных в Озерках».
Родился Александр в послевоенные годы в Москве. В столице было голодно, и родители отправили мальчика в Елец к дяде Степану. Степан Караулов работал печником, жил вместе с женой Ириной по улице Октябрьской. Супруги крестили мальчика в Вознесенском соборе и растили до 7 лет.

Позже Александр учился в Смоленском музыкальном училище, служил в армии на Смоленщине. Затем закончил знаменитую Гнесинку и Московскую консерваторию, работал в театре Станиславского и Немировича-Данченко, в камерном театре Бориса Покровского, это коллектив очень высокого класса.
Народный артист России.

По наружности Александр Иванович – чисто кустодиевский купец осанистый, бородатый. Голос Подболотова, могучий и нежный одновременно, прозрачный, чистый, словно родник, звучит, как одно из высочайших проявлений человеческих возможностей и совершенства. Огромный диапазон голоса, превосходная техника. Но все это не выливается в самолюбование. Все подчинено одному – передаче мыслей и чувств.
Те, кто слышал Подболотова, испытывают чувство, близкое к потрясению. Он может петь почти шепотом, отражая тончайшие нюансы состояния души, и тут же, через секунду, голос взлетает в заоблачную даль, набирая поразительный размах и мощь.

Когда Александр Подболотов поёт «Ой, вы кони мои вороные» или «Замело тебя снегом, Россия», равнодушным может остаться лишь манекен. Романс «По дороге в Загорск» он всегда исполняет на бис.

 

 

 

 

Оказывается, Станиславский и Немирович-Данченко поссорились ещё до революции и не общались до конца дней своих. МХАТ представлял собой два театра: контора Станиславского - контора Немировича, секретарь того - секретарь другого, артисты того - артисты этого...

Однажды, говорят, было решено их помирить. Образовалась инициативная группа, провели переговоры и, наконец, был создан сценарий примирения: после спектакля «Царь Фёдор Иоаннович», поставленного ими когда-то совместно к открытию театра, на сцене должна была выстроиться вся труппа. Под торжественную музыку и аплодисменты справа должен был выйти Станиславский, слева - Немирович. Сойдясь в центре, они пожмут друг другу руки на вечный мир и дружбу. Крики «ура», цветы и прочее...

Они оба сценарий приняли: им самим давно надоела дурацкая ситуация. В назначенный день всё пошло как по маслу: труппа выстроилась, грянула музыка, Немирович-Данченко и Станиславский двинулись из кулис навстречу друг другу... Но Станиславский был громадина, почти вдвое выше Немировича-Данченко, и своими длинными ногами успел к середине сцены чуть раньше. Немирович-Данченко, увидев это, заторопился, зацепился ногой за ковер и грохнулся прямо к ногам соратника. Станиславский оторопело поглядел на лежащего у ног Немировича, развёл руками и пробасил: «Ну-у... Зачем же уж так-то?..» Больше они не разговаривали никогда...

Он предлагал ей руку и сердце — она отказывалась. Он страдал по ней в Париже — она жаловалась, что чувствует себя никому не нужной. Наверное, у них просто не могло быть тихой и счастливой семейной жизни. Но они всё равно пытались её построить.

Роман Анны Ахматовой и Николая Гумилёва скорее был похож на игру в кошки-мышки, чем на отношения двух любящих людей. Он — поэт со сложным внутренним миром, обожающий Оскара Уайльда и склонный к излишней театральности. Она — поэтесса, свободолюбивая, импульсивная и переменчивая. Её руки он добивался несколько лет и пытался покончить с собой, когда она в очередной раз ему отказывала.

Тихого домашнего счастья у них не вышло: посвящая друг другу стихи, оба «ходили налево», мучились и в итоге расстались. Но именно этот странный союз стал для обоих священным — правда, поняли они это слишком поздно.

Судьбоносная встреча двух начинающих поэтов произошла в Царскосельской гимназии накануне Нового года.

Болезненный 17-летний юноша тогда зачитывался Уайльдом, мечтал о чистой любви и пытался создать вокруг себя ореол романтического героя — не понятого и не оценённого. Подражая своему кумиру-англичанину, Гумилёв носил цилиндр, завивал волосы и даже немного подкрашивал губы и глаза — для контраста. Ане Горенко (фамилию прабабушки Ахматовой поэтесса возьмёт только через несколько лет) тогда было 14. Живая, непосредственная, любящая загорать до ожогов — что в ту эпоху приводило в ужас девушек из высшего света и с благородными манерами, Ахматова казалась полной противоположностью Гумилёву. При этом ученица Царскосельской гимназии, читающая Бодлера в оригинале, намного больше походила на романтическую героиню. Контрастной была даже её внешность: прямые чёрные волосы, светлая, незагорелая зимой кожа и большие светлые глаза.

Гимназист Гумилёв сразу же влюбился. В то время как молоденькая Аня сначала не обратила на поклонника никакого внимания — они с подружками смеялись над немного «чудаковатым» юношей. Но пересекаться Гумилёв и Ахматова начали регулярно — как-никак оба учились в Царском селе и развлекаться ходили в одни и те же места. Наверное, для Горенко-Ахматовой встречи с Гумилёвым были своеобразной игрой. Ему требовался объект для обожания, и он его нашёл — девушка соглашалась проводить время с ним вместе, но всерьёз не воспринимала. Часто пара бывала около царскосельской Башни-руины — эти воспоминания потом отразятся в стихах влюблённого поэта. Через 7 лет, когда они поженятся, Гумилёв напишет:

 

Ты помнишь, у облачных впадин

С тобою нашли мы карниз,

Где звёзды, как горсть виноградин,

Стремительно падали вниз?

 

 <…>

 

И мы до сих пор не забыли,

Хоть нам и дано забывать,

То время, когда мы любили,

Когда мы умели летать.

Но пока они молоды. 17-летний гимназист называет Ахматову в своих стихах русалкой, а она играет с ним, любя совсем другого человека. Вскоре Гумилёв сделает ей предложение руки и сердца, но Аня его не примет. Это будет первый раз, когда она откажет поэту.

После первого отказа Гумилёв постарался забыть свою любимую. Закончив гимназию, он уехал в Париж, продолжать образование. Но немного повзрослевшая Аня Горенко никак не могла определиться: в разговорах с друзьями она то рассказывала, как любит своего отвергнутого поклонника, то смеялась над ним. После таких «эмоциональных метаний» она отправила Гумилёву письмо — пожаловалась, что теперь никому не нужна и чувствует себя брошенной. Он бросил Париж, вернулся за ней. Причём не в Петербург, а в Крым, куда она переехала. Он признался ей в любви во время прогулки по берегу моря. Сначала она не ответила, но потом пара увидела двух мёртвых дельфинов, выброшенных на берег. Неизвестно, как повлияло на Ахматову это зрелище, но чуть позже она снова отказывает Гумилёву. Разочарованный поэт укатил обратно в Париж. И решил покончить с собой. Он поехал топиться в курортный городок Турвиль. Но план самоубийства провалился, когда местные жители вызвали полицию. Печального поэта они приняли за бродягу. Восприимчивый Гумилёв решил, что это знак судьбы, и решил предпринять последнюю попытку. Отправил своей любимой письмо, где предложил ещё раз подумать над его предложением. Вот только Ахматова проявила завидное постоянство и в очередной раз — уже в третий — отказала. Тогда он снова решил покончить с собой в красивом месте — в Булонском лесу. На сей раз Гумилёв выбрал яд. Но его, потерявшего сознание, нашли лесничии — и откачали. Спустя год, в конце 1908-го, Гумилёв снова вернулся на родину. И, конечно, встретился с Ахматовой. Нельзя сказать, что именно повлияло на поэтессу, но сердце её оттаяло: в апреле 1910-го пара обвенчалась. Церемония была тихой и скромной; родственники жениха настолько не верили в этот брак, что даже не приехали на свадьбу. Гумилёв и Ахматова прожили вместе 8 лет. Правда, значительную часть этого времени муж путешествовал, оставляя Анну одну. Через 2 года после свадьбы литератор, который потратил столько лет, чтобы добиться своей музы, влюбился в другую женщину. Для Ахматовой такой поступок был ударом, но семью они разрушать не стали — тем более что вскоре поэтесса родила мужу сына. Гумилёв по-прежнему путешествовал. Жена не ждала его дома, сидя у окна: она всё так же выходила в свет, а за внуком начала ухаживать бабушка — мать поэта.

Когда началась Первая мировая, Гумилёв ушёл на фронт. У Ахматовой же завязался роман с другим литератором — Борисом Анрепом. Через какое-то время пара Гумилёв-Ахматова официально распалась. Впоследствии каждый из них завёл другую семью. Сложно сказать, кто из них двоих больше виноват в том, что брак рассыпался, и кто из них изменил первым. Но когда 35-летнего поэта расстреляли большевики, именно Ахматова хлопотала об издании его стихов и хранила рукописи, посвящала погибшему произведения. Вот такая игра в кошки-мышки: при жизни поэтесса терзала будущего мужа своими отказами, а после его смерти, будучи замужем за другим, стала для него идеальной супругой.

 

Ты совсем, ты совсем снеговая,

Как ты странно и страшно бледна!

Почему ты дрожишь, подавая

Мне стакан золотого вина?»

 

Отвернулась печальной и гибкой...

Что я знаю, то знаю давно,

Но я выпью, и выпью с улыбкой

Все налитое ею вино.

 

А потом, когда свечи потушат

И кошмары придут на постель,

Те кошмары, что медленно душат,

Я смертельный почувствую хмель...

 

И приду к ней, скажу: "Дорогая,

Видел я удивительный сон.

Ах, мне снилась равнина без края

И совсем золотой небосклон.

 

Знай, я больше не буду жестоким,

Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,

Я уеду далеким, далеким,

Я не буду печальным и злым.

 

Мне из рая, прохладного рая,

Видны белые отсветы дня...

И мне сладко — не плачь, дорогая,—

Знать, что ты отравила меня".

 

Николай Гумилёв, 1911

 

***

 

Сжала руки под темной вуалью...

"Отчего ты сегодня бледна?"

- Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

 

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот...

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

 

Задыхаясь, я крикнула: "Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру".

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: "Не стой на ветру".

 

Анна Ахматова, 1911

Давным-давно я прочел два стихотворения Гумилева и Ахматовой - слог один, построение одинаково, год написания совпадает, даже схожи фразы у Гумилёва: "Как ты странно и страшно бледна!", а у Ахматовой: "Отчего ты сегодня бледна?", далее у Гумилёва про вино, а у Ахматовой "напоила его допьяна".

Сравните, вероятно это действительно диалог, вероятно эти два стихотворения написаны в паре, возможно, один написал, второй подхватил (я склоняюсь к первенству Гумилёва, а Ахматова подхватила). Возможно Гумилев проверял (тренировал, если хотите) Ахматову в стихосложении.

Не коснуться твоей руки,

И окликнуть тебя нельзя.

Мы с тобой еще не враги,

Мы с тобой уже не друзья.

 

Между нами мосты сожжены,

Лишь пожарищ бордовый свет.

Между нами нету войны,

Только мира ведь тоже нет.

 

Нет ни солнца, и нет луны,

Прав писавший Ветхий Завет:

Между нами нет сатаны,

Только ангела тоже нет.

 

Я не дую из мухи слона,

Мне противен весь этот бред,

Между нами возникла стена,

И пройти возможности нет.

 

До доски гробовой, до креста,

До конца наших грешных дней,

Между нами лишь пустота,

И от этого только больней.

 

 Евгений Васильев

 

Однажды я встретил бездомную кошку:

- Как Ваши дела?

- Ничего, понемножку...

- Я слышал, что Вы тяжело заболели...

- Болела.

- Так, значит, лежали в постели?

 

- Лежала на улице много недель, –

Бездомной, мне некуда ставить постель.

Подумал я: "Странно, что в мире огромном

Нет места собакам и кошкам бездомным".

 

- Вы слышите, кошка? Пойдёмте со мной,

Темнеет, и значит, пора нам домой!

Мы шли с ней по улице гордо и смело –

Я молча, а кошка тихонечко пела.

 

О чем она пела? Возможно, о том,

Что каждому нужен свой собственный дом.

 

Алексей Дмитриев

Мучительно глупо и поздно

Зерном погибать в борозде…

На землю срываются звезды,

Шипят, остывая в воде…

 

И мечется глупое сердце

Меж долгом и мороком лжи,

В кругах маяты и коммерций,

Над пропастью в скошенной ржи.

...Что-то находишь неожиданно. Вот глаза Волчка. Они не были нами придуманы. Я как-то зашёл к одной знакомой, а у неё фотография висит. Изрядно помятая. Оказывается, её сын нашёл. Но как нашёл!

Увидел на земле скомканный лист бумаги, а оттуда, из этого листа, смотрят два глаза. И он, как человек чуткий, развернул этот лист. Оказалось, что там фотография котёнка – мокрого, с привязанным к шее булыжником… Только что вытащили его из воды, и фотограф снял. Котенок буквально секунду назад был уже в потустороннем мире. Он сидит на разъезжающихся лапах и один глаз у него горит дьявольским, бешеным огнём, а второй – потухший, он уже где-то там… Совершенно мёртвый…

 

...Когда я спал в саду

В свое послеобеденное время,

В мой уголок прокрался дядя твой

С проклятым соком белены во фляге

И мне в ушную полость влил настой,

Чье действие в таком раздоре с кровью,

Что мигом обегает, словно ртуть,

Все внутренние переходы тела,

Створаживая кровь, как молоко,

С которым каплю уксуса смешали...

 

(Фрагмент сцены из «Гамлета» в переводе Б. Пастернака).

 

Ещё со школьных лет мы знали, что отца Гамлета убили таким странным образом. Позже выяснилось, что белена, залитая в ухо, никакой угрозы для жизни человека не представляет. Шекспир этого не знал? Или он имел в виду что-то другое?

На выступлении в московском Политехническом музее 27 февраля 1918 года Игорь Северянин был избран публикой «Королём поэтов». К великой досаде соперников — В. Маяковского, С. Есенина и К. Бальмонта. Звание короля было присуждено публикой «всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием».

«…В марте 1918 г. в аудитории Политехнического музея меня избрали «Королем поэтов». Маяковский вышел на эстраду: «Долой королей – теперь они не в моде». Мои поклонники протестовали, назревал скандал. Раздраженный, я оттолкнул всех. Маяковский сказал мне: «Не сердись, я их одернул - не тебя обидел. Не такое время, чтобы игрушками заниматься...» (Игорь Северянин)

Странно...

 

Мы живем, точно в сне неразгаданном,

На одной из удобных планет...

Много есть, чего вовсе не надо нам,

А того, что нам хочется нет.

1909

 

***

 

Вонзите штопор в упругость пробки,-

И взоры женщин не будут робки!..

Да, взоры женщин не будут робки,

И к знойной страсти завьются тропки.

 

Плесните в чаши янтарь муската

И созерцайте цвета заката...

Раскрасьте мысли в цвета заката

И ждите, ждите любви раската!..

 

Ловите женщин, теряйте мысли...

Счет поцелуям - пойди, исчисли!..

А к поцелуям финал причисли,-

И будет счастье в удобном смысле!..

1909

 

***

 

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Удивительно вкусно, искристо и остро!

Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском!

Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!

 

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!

Ветропросвист экспрессов! Крылолет буеров!

Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили!

Ананасы в шампанском - это пульс вечеров!

 

В группе девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грезофарс...

Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском!

Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс!

1915

 

По воспоминаниям литератора Вадима Баяна, будучи в гостях у него, Маяковский окунул кусок ананаса в шампанское, съел и посоветовал сделать то же сидевшему рядом Северянину. Тот сразу же сочинил первую строфу будущего стихотворения.

Один из планов стихотворения — тонкая, едва уловимая ирония, и читателями, не способными эту иронию уловить, оно нередко воспринималось как глупая и претенциозная безвкусица. Так, критик В. П. Кошелев писал: «Прочитал я эту «Увертюру» и снисходительно пожал плечами. Глупость и претенциозность страшная… Но что-то во мне, наверное, осталось. И нет-нет, да приходила в голову совсем непоэтическая мысль: а неужели «ананасы в шампанском» — это действительно так вкусно.. Проверить это было несложно.., но я все как-то не решался. Боялся разочароваться, боялся перевести поэзию в быт… Потом попробовал — в стихотворении гораздо «вкуснее»…

Фраза «Ананасы в шампанском» стала символом обывательской мечты о богемной, «красивой жизни»: «…это было уже пределом мечтаний и воплощением грёз; это уже пахло мороженым из сирени и ананасами в шампанском…» — Л. Успенский. «Записки старого петербуржца».

Существует распространённое мнение, что Владимир Маяковский написал своё знаменитое двустишие, вошедшее в поэму «Владимир Ильич Ленин»:

 

«Ешь ананасы,

                    рябчиков жуй,

день твой последний

                    приходит, буржуй»,

 

имея в виду именно стихотворение Северянина.

Фраза «Ананасы в шампанском», как и всё стихотворение, связано в массовом сознании с образом Северянина, рисуя его утончённым, манерным эстетом, что иногда входило в резкий диссонанс с действительностью. Так, поэт Павел Антокольский рассказывал, что в юности был потрясён, когда Северянин в его присутствии заказал в ресторане не воспетые им «ананасы в шампанском», а штоф водки и солёный огурец.

В 1921 году в Тойла Северянин женится на дочери местного плотника Фелисе Круут - статной, сероглазой девушке. Хорошо начитанная, она сама писала, стихи и помогала поэту с переводами с эстонского языка.

Женитьба окончательно связывает Северянина с Тойла. Поэт полюбил залитые солнцем окрестные луга, высокие сосны, берег, с которого открывается прекрасный вид на море. Истинный рыболов, он часами удил на реке или на озерах.

С Фелиссой они прожили вместе 15 лет. Ей он посвятил свои лучшие любовные стихи.

 

Ты совсем не похожа на женщин других:

У тебя в меру длинные платья,

У тебя выразительный, сдержанный стих

И выскальзыванье из объятья.

 

Ты не красишь лица, не сгущаешь бровей

И волос не стрижешь в жертву моде.

Для тебя есть Смирнов, но и есть соловей,

Кто его заменяет в природе.

 

Ты способна и в сахаре выискать "соль",

Фразу – в только намекнутом слове…

Ты в Ахматовой ценишь бессменную боль,

Стилистический шарм в Гумилеве.

 

Для тебя, для гурманки стиха, острота

Сологубовского триолета,

И, что Блока не поцеловала в уста,

Ты шестое печалишься лето.

 

А в глазах оздоравливающих твоих –

Ветер с моря и поле ржаное.

Ты совсем не похожа на женщин других,

Почему мне и стала женою.

1927

 

В 1935 году Северянин расстается с Фелиссой Круут и уезжает из Тойла. У него новая спутница жизни - Вера Борисовна Коренди, молодая учительница гимназии.

Но вскоре, понимая, какую ошибку он совершил, поэт пытается вернуться к жене, пишет ей: «Смертельно тоскую по тебе… Не отвергай, Фелисса: все в твоих руках — и мое творчество, и мой покой, и моя безоблачная радость». Однако, Фелисса не простила его.

В годы эмиграции Северянин выпустил 17 книг, но читателей становилось все меньше, тиражи книг были мизерными, и даже они не расходились. Последние годы поэт провел в нужде и безвестности.

Он как-то приезжал в Париж. Ему устроили вечер. «У меня голубая лодка, у меня поэтесса жена». Он голодал. Целые дни ловил рыбу со своей голубой лодки и от сверкающей водной ряби стал терять зрение. На вечере своем читал стихи простые и грустные. Последнее кончалось словами:

...Так каково быть поэтом
На вашей жестокой земле…

В 1921 году окончил школу. В 1925 году окончил филологический факультет Одесского института народного образования. Футурист, ученик Маяковского и Хлебникова. Участник объединения «Юго-Леф». В 1926 году переселился в Москву. Вступил в ЛЕФ. В 1935 году С. И. Кирсанов, будучи в творческой командировке, посетил Польшу, Чехословакию, Австрию и Францию. В 1939 году участвовал в походе РККА в Западную Украину и Западную Белоруссию. В годы Великой Отечественной войны был корреспондентм фронтовых газет, руководил группой, выпускающей «Окна ТАСС». Создал солдатский лубок «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата».

Широкий диапазон творчества Кирсанова, охватывающий почти весь спектр поэтических тем и формальных экспериментов своего времени, обеспечил заметное и во многом показательное место поэта в русской литературе XX в. Кирсанов был не простым человеком и не простым поэтом.

Но для многих любителей поэзии, а особенно музыки, стало новым открытием Кирсанова, на стихи которого были написаны песни. «Жил-был я» на музыку Давида Тухманова в исполнении потрясающего Александра Градского (у Кирсанова это стихотворение называется «Строки в скобках» – каждая вторая строка написана в скобках, как бы нечетные строки – осознание воспоминания о событиях в личной жизни, четные строки – отражение, отклик этих же событий на уровне подсознания) – это был, несомненно, хит, который, словно заснеженная вершина горы, возвышался над остальным музыкальным материалом диска.

«Стихи Семена Кирсанова… Какой такой Кирсанов? В школе не проходили… Видать, не прост этот Кирсанов».

«Взгляд без глаз, окна без стекла…»

В этих строчках чудились отголоски прозы Уэллса и Саймака. Какой то мистический постаколаптический ужас. Как будто проснулся утром, а твоего города, дома, твоей жизни уже нет. Все снесло атомным ударом.

 

Жил-был — я.

(Стоит ли об этом?)

Шторм бил в мол.

(Молод был и мил...)

В порт плыл флот.

(С выигрышным билетом

жил-был я.)

Помнится, что жил.

 

Зной, дождь, гром.

(Мокрые бульвары...)

Ночь. Свет глаз.

(Локон у плеча...)

Шли всю ночь.

(Листья обрывали...)

«Мы», «ты», «я»,

нежно лепеча.

 

Знал соль слез

(Пустоту постели...)

Ночь без сна

(Сердце без тепла) —

гас, как газ,

город опустелый.

(Взгляд без глаз,

окна без стекла).

 

Где ж тот снег?

(Как скользили лыжи!)

Где ж тот пляж?

(С золотым песком!)

Где тот лес?

(С шепотом — «поближе».)

Где тот дождь?

(«Вместе, босиком!»)

 

Встань. Сбрось сон.

(Не смотри, не надо...)

Сон не жизнь.

(Снилось и забыл).

Сон, как мох в древних колоннадах.

(Жил-был я...)

Вспомнилось, что жил...

 

Пронзительное исполнение Александра Градского переворачивало душу, вызывало эмоциональный надрыв. По моему мнению, что стихи эти очень ассоциативны, изложение так выстроено, что невольно начинаешь примерять на себя в попытке понять..

Здесь каждая фраза - прожитое и подытоженное в некие символы.. Обратите внимание, стихи писались автором в течение восьми лет!.. А Градский в этой песне - просто потрясение…

Мне, в 17 лет, пришлось перенести настоящий внутренний стресс, это был рывок в новое, более глубокое прочувствование песни, даже не так… скорее, это был хороший урок чувствования души вообще. Игра со словами, точные и неожиданные рифмы и ритмы сочетаются с глубокой лиричностью.

Интересный факт.

У Кирсанова в оригинале не "Знал соль слез, нежилые стены..." а "Знал соль слез, пустоту постели...".

Вспоминает Давид Тухманов:

«В 1972-м Татьяна (Сашко) нашла потрясающие стихи — «Строки в скобках», — вспоминал Давид Федорович, — и они мне так понравились, что я очень быстро написал песню. Песня должна была стать центральной в моем первом концептуальном альбоме «Как прекрасен этот мир». Записывать ее должен был Александр Градский. Но когда дошло дело до записи, цензура «встала на рога». Какая-такая постель? На что вы намекаете? Нельзя! — уперлись, и ни в какую. Сказали: или ты что-то делаешь со стихами, или мы вычеркиваем песню с альбома. — Я вышел из Дома звукозаписи в полном раздрае, — продолжал Тухманов. — Я не знал, что делать. А потом, минут десять спустя, нашарил в кармане двухкопеечную монету и из уличного автомата набрал номер квартиры Кирсанова. Трубку снял сам Семен Исаакович. Я, заикаясь и путаясь, представился и изложил ему ситуацию.

— Не хотят — как хотят, — отрезал Кирсанов.

По интонации чувствовалось, что поэт взбешен произошедшим. Я еще раз попросил его об одолжении — и Кирсанов внезапно смягчился.

— Давид, позвоните мне через две недели, — сказал он и положил трубку. 

Спустя две недели, — говорил Тухманов дальше, — я снова набрал номер Кирсанова. Но поэта не было дома. Изо дня в день я названивал Кирсанову, пока он вновь сам не снял трубку.

— «Нежилые стены». «Нежилые стены» вместо «пустоту постели», — буркнул он, и, не успел я его поблагодарить, как в трубке раздались короткие гудки. А меньше чем через год после нашего разговора Семен Кирсанов ушел в мир иной».

 

Марине Цветаевой

 

Целый день стирает прачка.

Муж пошел за водкой.

На крыльце сидит собачка

С маленькой бородкой.

 

Целый день она таращит

Умные глазенки,

Если дома кто заплачет –

Заскулит в сторонке.

 

А кому сегодня плакать

В городе Тарусе?

Есть кому сегодня плакать –

Девочке Марусе.

 

Опротивели Марусе

Петухи да гуси.

Сколько ходит их в Тарусе,

Господи Исусе!

 

– Кабы мне такие перья

Да такие крылья!

Улетела б прямо в дверь я,

Бросилась в ковыль я!

 

Чтоб глаза мои на свете

Больше не глядели,

Петухи да гуси эти

Больше не галдели!

 

Ой, как худо жить Марусе

В городе Тарусе!

Петухи одни да гуси,

Господи Исусе!

 

Николай Заболоцкий, 1967

Музыка Владимира Красновского

Песенка о девочке Марусе, которой ой, как худо в городе Тарусе, занимает в авторской песне какое-то непонятное место. За другими песнями, как правило, стоит физически осязаемый бард, которого можно (или, по крайней мере, можно было) увидеть, послушать, пощупать. За этой песенкой реального лица как бы нет и никогда не было. Ее всегда любили, всегда много пели, но – сами, между собой. И всегда удивляло, какая в ней загадочная интонация: то ль томленье, то ли шутка, то ли горькая беда.

«Слушай, чья это вещь?» – спрашивал я кого-нибудь, удивляясь в очередной раз.

«Это Заболоцкий», – отвечали с готовностью. Про стихи я и сам знал.

«Музыка чья?»

«Володи Красновского».

«Кто это?» – пожимали плечами. Мало ли, мол, на Руси бардов?

«Это который из Куйбышева?»

«Нет, там Краснопольский».

«Ну да, конечно», – ретировался я стыдливо, а сам думал: надо бы с этим Красновским познакомиться, что ли.

Так я тянулось.

После случившейся осенью 1986 года кончины Юрия Визбора стали выходить его книги, и в одной из них под фотографией двух полуголодных молодых людей, которые жадно насыщаются чем-то жидким из общей глубокой тарелки, я нашел следующую подпись: «Владимир Красновский - ближайший товарищ Юрия Визбора». К сему прилагалась цитата из бумаг самого Визбора:

«Нас, встретившихся ему, было много, но не все и не всегда понимали, что имеют дело с Учителем».

Тут я понял, что просто ничего не понимаю. Годами встречал я у Визбора одних и тех же ближайших его товарищей. Если бы Красновский относился к их числу, то где он, извините, скрывается? Как могло случиться, что его никогда не было ни на Новый год, ни на визборовских днях рождения, ни когда просто общались по песенному делу? Непонятно и другое. Всякий, кто хоть немного знал Визбора, подтвердит, что тот не выносил, чтобы его учили. И на похвалу был скуп. Каким же должен быть человек, которого Визбор назвал Учителем? Да еще с большой буквы!

«Спроси Макса», – посоветовала Ада Якушева.

Максим Кусургашев, ветеран радиостанции «Юность», жарко гудит в телефонную трубку.

«Ну да, конечно! Они как появились в 52-ом в МГПИ, так и ходили вдвоем, а я уже был на третьем курсе! Хаим играл на табуретке! Я уже был инструктор, они со мной в первый раз пошли в турпоход, так вот Хаим играл на табуретке, понимаешь? Арпеджио учил его гитаре».

«Погоди, какой Хаим?»

«Ну, Визбор. У него в институте был такой псевдоним – Хаим Дронк. А у Володи – Арпеджио Пиццикатто. У нас у всех были псевдонимы».

«Зачем?»

«Не знаю. Я был Мустафа».

«Так, говоришь, Визбор назвал Красновского учителем в том смысле, что учился у него играть на гитаре?»

«Да нееет, что ты! Володя в этой паре был лидером! Лидером, понимаешь? Всегда! Понимаешь, они всегда были вместе! В одном классе, потом на одном курсе, потом опять в школе – преподавателями, потом в армии. Неразлей вода! И Хаим смотрел на Володю снизу вверх».

Ну, не знаю. Сколько помню Визбора, лидером всегда и всюду бывал только он. Исключительно он! Такая органика. Или Кусургашев знал какого-то другого Визбора?

Все-таки пора повстречаться с Красновским и спросить его самого. А потом было так.

В «Горбушке», то есть в ДК имени Горбунова в Филях, шел вечер песен, созданных теми, кто учился в МГПИ. Не буду называть блистательных имен, они общеизвестны. В какой-то момент ведущий прервал выступления и сказал в микрофон примерно следующее:

– Недавно на станции метро «Киевская» при пересадке с линии на линию скончался от сердечного приступа наш, было сказано, дорогой друг, соавтор Визбора и Ряшенцева по гимну МГПИ, автор многих любимых нами песен Владимир Красновский. Сохранилась запись последней Володиной песни, созданной им незадолго до смерти. Сейчас, – сказал ведущий, – она прозвучит.

Включили запись, послышался звук гитары, я впервые услышал голос Красновского, и что-то вдруг сжалось внутри – голос пел мои стихи.

 

У души моей вот-вот

Загремят раздоры с телом.

Намекнула между делом

Душа телу на развод...

 

Разведутся, разойдутся -

Тело вниз, душа наверх,

А я бедный куда денусь,

С кем остаться мне навек?

 

С телом в темень не хочу -

Чем в бездушии заняться?

К душам жить не полечу -

Ни прижаться, ни обняться.

 

Мне бы с вами, мне бы с вами

Хоть на корочке сухой,

Хоть на краешке скамьи -

С вами, милые мои.

 

Вот и повстречались. Небольшое это стихотворение было написано в один из моих нелучших дней под диктовку сердечного приступа. Видимо, Красновский всё хорошо понимал о своем здоровье. С тех пор мне больше не доводилось слушать эту песню. В тот единственный раз музыка и исполнение Владимира Красновского показались мне замечательными, и не было желания сравнивать его работу с тем, как поёт этот стих Александр Суханов.

Неподходящий я тут судья.

На свои вопросы к Красновскому я тоже пока не имею ответов. Да и нужны ли они теперь? Зато не раз возникала и, полагаю, будет возникать в нашем общем воздухе загадочная и как бы ничья песенка про девочку Марусю.

То ль томленье, то ли шутка, то ли горькая беда.

У Николая Заболоцкого эта вещь называется «Городок».

 

Дмитрий Сухарев

 

 

По несчастью или к счастью,

Истина проста:

Никогда не возвращайся

В прежние места.

 

Даже если пепелище

Выглядит вполне,

Не найти того, что ищем,

Ни тебе, ни мне.

 

Путешествие в обратно

Я бы запретил,

Я прошу тебя, как брата,

Душу не мути.

 

А не то рвану по следу —

Кто меня вернёт? —

И на валенках уеду

В сорок пятый год.

 

В сорок пятом угадаю,

Там, где — Боже мой! —

Будет мама молодая

И отец живой.

 

19??

Конец XIX века принес России четыре удивительных года.
В 1889-м родилась Анна Ахматова.
В 1890-м — Борис Пастернак.
В 1891-м — Осип Мандельштам.
В 1892-м — Марина Цветаева.
Каждый год выдавал по гению. И что, может быть, самое удивительное, судьба распорядилась поровну — из четырех поэтов — две женщины, женщины — ПОЭТЫ, а не поэтессы. На этом настаивали обе: и Анна Ахматова, и Марина Цветаева. (Поэтесса — понятие психологическое, и вовсе не зависит от величины таланта...)
Две звезды, две планеты (уже открыты и названы их именами). До них пока не было дано подняться ни одному женскому имени в литературе. Два поэта, две женщины, две судьбы, два характера…

С творчеством Анны Ахматовой Марина Цветаева познакомилась в 1912 году, когда прочла её книгу «Вечер», и на долгие годы сохранила восторженное отношение к ней. Единственная встреча между Анной Ахматовой и Мариной Цветаевой состоялась 7 - 8 июня 1941 года в Москве. Своеобразие отношений Ахматовой и Цветаевой проницательно определила Ариадна Эфрон: «Марина Цветаева была безмерна, Анна Ахматова – гармонична. Безмерность одной принимала (и любила) гармоничность другой, ну, а гармоничность не способна воспринимать безмерность».
Из воспоминаний В. Е. Ардова: «Волнение было написано на лицах обеих моих гостий. Они встретились без пошлых процедур «знакомства». Не было сказано ни «очень приятно», ни «так вот Вы какая». Просто пожали друг другу руки. Когда Цветаева уходила, Анна Андреевна перекрестила её». Цветаева посвятила Ахматовой сборник «Версты», изданный в 1922 году, и 11 стихотворений, адресованных непосредственно Ахматовой в сборнике «Версты», вышедшим за год до этого. Ей же позднее было перепосвящена поэма «На красном коне», посвященная первоначально Евгению Ланну. Позднее, 31 августа (старого стиля) 1921 года, Цветаева писала Ахматовой, в какое горе ее поверг слух о смерти Ахматовой, и сообщала: «…Скажу Вам, что единственным – с моего ведома – Вашим другом (друг – действие!) – среди поэтов оказался Маяковский, с видом убитого быка, бродившего по картонажу «Кафе поэтов»…

 

                                                     ***          ***          ***

 

Анне Ахматовой

 

Кем полосынька твоя

Нынче выжнется?

Чернокосынька моя!

Чернокнижница!

 

Дни полночные твои,

Век твой таборный...

Все работнички твои

Разом забраны.

 

Где сподручники твои,

Те сподвижнички?

Белорученька моя,

Чернокнижница!

 

Не загладить тех могил

Слезой, славою.

Один заживо ходил —

Как удавленный.

 

Другой к стеночке пошел

Искать прибыли.

(И гордец же был-сокол!)

Разом выбыли.

 

Высоко твои братья!

Не докличешься!

Яснооконька моя,

Чернокнижница!

 

А из тучи-то (хвала —

Диво дивное!)

Соколиная стрела,

Голубиная...

 

Знать, в два перышка тебе

Пишут тамотка,

Знать, уж в скорости тебе

Выйдет грамотка:

 

— Будет крылышки трепать

О булыжники!

Чернокрылонька моя!

Чернокнижница!

 

Марина Цветаева, 29 декабря 1921 года

Белорученька моя

Чернокнижница...

М.Ц.

Невидимка, двойник, пересмешник…
Что ты прячешься в черных кустах? —
То забьешься в дырявый скворешник,
То мелькнешь на погибших крестах,
То кричишь из Маринкиной башни:
«Я сегодня вернулась домой,
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина
И разграблен родительский дом».
. . .
Мы с тобою сегодня, Марина,
По столице полночной идем,
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет…
А вокруг погребальные звоны
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающей след.

1940, 1961

И сияет в ночи алмазной,
Как одно виденье соблазна,
Тот загадочный силуэт

 

Анна Ахматова, "Поздний ответ"

Не лезьте в зеркала
Оплакивать морщины, -
Разденьтесь догола,
Целуйте плоть мужчины,

Который положив
Уста на ваши чаши,
Прекрасен тем, что жив,
Целуя тайны ваши.

Божественны права -
В любви купаться, в неге
Живого существа,
Чьи влажные побеги

Питает благодать
Витающего духа!..
А счастьем обладать
Нельзя, где чувство сухо.

Дай Бог на склоне лет
Вам лирикой невинной
Продлить большой секрет
В два раза с половиной!

Сказать, что это - бред,
Нельзя при всём желании...
Такой большой секрет
Для маленькой компании.

Юнна Мориц

У современного героя
я на часок тебя займу,
в чужих стихах тебя сокрою
поближе к сердцу моему.

Вот: бравый маленький поручик,
на тройке ухарской лечу.
Ты, зябко кутаясь в тулупчик,
прижалась к моему плечу.

И эдаким усталым фатом,
закуривая на ветру,
я говорю: живи в двадцатом.
Я в девятнадцатом умру.

Но больно мне представить это:
невеста, в белом, на руках
у инженера-дармоеда,
а я от неба в двух шагах.

Артериальной теплой кровью
я захлебнусь под Машуком,
и медальон, что мне с любовью,
где ты ребенком… В горле ком.

Борис Рыжий, 1999

Мир полон звуков,

звуки все — мы сами.

Лишь Бог тихонько

ходит между нами...

Киреев Владимир Николаевич - "Зеркало", 2009

Сжала руки под темной вуалью…

«Отчего ты сегодня бледна?» —

Оттого, что я терпкой печалью

Напоила его допьяна.

 

Как забуду? Он вышел, шатаясь,

Искривился мучительно рот…

Я сбежала, перил не касаясь,

Я бежала за ним до ворот.

 

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Улыбнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

 

Анна Ахматова, 8 января 1911, Киев

Анна Ахматова является одной из немногих представительниц русской литературы, которая подарила миру такое понятие, как женская любовная лирика, доказав, что представительницы слабого пола могут не только испытывать сильные чувства, но и образно излагать их на бумаге.

Стихотворение «Сжала руки под темной вуалью…», написанное в 1911 году, относится к раннему периоду творчества поэтессы. Это – великолепный образец интимной женской лирики, который до сих пор остается загадкой для литературоведов. Все дело в том, что данное произведение появилось спустя год после бракосочетания Анны Ахматовой и Николая Гумилева, однако не является посвящение мужу. Впрочем, имя таинственного незнакомца, которому поэтесса посвятила множество стихов, наполненных грустью, любовью и даже отчаяньем, так и осталось тайной. Люди из окружения Анны Ахматовой утверждали, что она никогда не любила Николая Гумилева и вышла за него замуж лишь из сострадания, опасаясь, что рано или поздно он все же выполнит свою угрозу и покончит жизнь самоубийством. Между тем, на протяжении их недолгого и несчастливого брака Ахматова оставалась верной и преданной женой, не заводила романов на стороне и очень сдержанно относилась к почитателям своего творчества. Так кто же тот таинственный незнакомец, которому было адресовано стихотворение «Сжала руки под темной вуалью…»? Вероятнее всего, его попросту не существовало в природе. Богатое воображение, нерастраченное чувство любви и несомненный поэтический дар стали той движущей силой, которая заставила Анну Ахматову выдумать для себя таинственного незнакомца, наделить его определенными чертами и сделать героем своих произведений.

Мой первый друг, мой друг бесценный!

И я судьбу благословил,

Когда мой двор уединенный,

Печальным снегом занесенный,

Твой колокольчик огласил.

 

Молю святое провиденье:

Да голос мой душе твоей

Дарует то же утешенье,

Да озарит он заточенье

Лучом лицейских ясных дней!

 

А.С. Пушкин, «И. И. Пущину», 1926

Стихотворение обращено к ближайшему другу А. С. Пушкина с лицейских лет, декабристу Ивану Ивановичу Пущину, приговоренному к пожизненной каторге. Написано 13 декабря, накануне первой годовщины восстания на Сенатской площади.

И. И. Пущин вспоминал впоследствии о получении им стихотворения Пушкина на каторге в Чите: «Отрадно отозвался во мне голос Пушкина! Преисполненный глубокой, живительной благодарности, я не мог обнять его, как он меня обнимал, когда я первый посетил его в изгнанье».

«Сидели мы с Пушкиным однажды вечером в библиотеке у открытого окна. Народ выходил из церкви от всенощной; в толпе я заметил старушку, которая о чём-то горячо с жестами рассуждала с молодой девушкой, очень хорошенькой. Среди болтовни я говорю Пушкину, что любопытно бы знать, о чем так горячатся они, о чем так спорят, идя от молитвы? Он почти не обратил внимания на мои слова, всмотрелся, однако, в указанную мною чету и на другой день встретил меня стихами:

От всенощной вечор идя домой,

Антипьевна с Марфушкою бранилась;

Антипьевна отменно горячилась.

«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой;

Ты думаешь, что я уж позабыла

Ту ночь, когда, забравшись в уголок,

Ты с крестником Ванюшкою шалила?

Постой, о всем узнает муженек!»

 

— Тебе ль грозить! — Марфушка отвечает:

Ванюша — что? Ведь он еще дитя;

А сват Трофим, который у тебя

И день, и ночь? Весь город это знает.

Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна,

А всякого словами разобидишь;

В чужой пизде соломинку ты видишь,

А у себя не видишь и бревна.

(1814)

«Вот что ты заставил меня написать, любезный друг», — сказал он, видя, что я несколько призадумался, выслушав его стихи, в которых поразило меня окончание. В эту минуту подошел к нам Кайданов, — мы собирались в его класс. Пушкин и ему прочел свой рассказ. Кайданов взял его за ухо и тихонько сказал ему: «Не советую вам, Пушкин, заниматься такой поэзией, особенно кому-нибудь сообщать ее».

И.И.Пущин «Записки о Пушкине»

 

Погадай мне, цыганка, на медный грош,

растолкуй, отчего умру.

Отвечает цыганка, мол, ты умрёшь,

не живут такие в миру.

 

Станет сын чужим и чужой жена,

отвернутся друзья-враги.

Что убьёт тебя, молодой? Вина.

Но вину свою береги.

 

Перед кем вина? Перед тем, что жив.

И смеётся, глядит в глаза.

И звучит с базара блатной мотив,

проясняются небеса.

 

Борис Рыжий

Пастернак Леонид Осипович - «Портрет сына», 1917

 

На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам,
Зимой открою потолку
И дам читать сырым углам.

 

Задекламирует чердак
С поклоном рамам и зиме,
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет.

 

Буран не месяц будет месть,
Концы, начала заметет.
Внезапно вспомню: солнце есть;
Увижу: свет давно не тот.

 

Галчонком глянет Рождество,
И разгулявшийся денек
Прояснит много из того,
Что мне и милой невдомек.

 

В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?

 

Кто тропку к двери проторил,
К дыре, засыпанной крупой,
Пока я с Байроном курил,
Пока я пил с Эдгаром По?

 

Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
Я жизнь, как Лермонтова дрожь,
Как губы в вермут окунал.

 

Борис Пастернак, «Про эти стихи», 1917

 

Действительно, процесс творчества может быть настолько увлекательным, что ничто иное в жизни больше не имеет значения. Так произошло и с Борисом Пастернаком, который лишь в редкие моменты отдыха замечал, что «солнце есть» и вдруг осознавал, что «свет уже не тот». Блуждая в лабиринтах рифм и создаваемых образов, поэт настолько мог уйти от реальности, что забывал, какой нынче день недели, месяц и даже год. Оторвавшись от рукописей, он с удивлением понимал, что еще немного, и «галчонком глянет Рождество», хотя еще недавно на улице стояла летняя жара. Подобное отношение к поэзии совсем не пугает поэта. Более того, он уверен, что именно так должен вести себя по-настоящему увлеченный человек, который вдруг осознает, что не может прожить ни дня, если не пополнил свою коллекцию стихов новым шедевром.

Пастернак Леонид Осипович - «Муки творчества», 1892

Мыло, веревка,

стул повесить носки.

Как-то неловко

подыхать от тоски.

 

Бездна беззвездна

и темно под водой.

Мне уже поздно

умирать молодой.

Вечерский Юлий Михайлович - "Отчаяние"

Нина Павлова

"Счастливое..."

 

За окошком метель завывает,

иней шторкою лёг на стекло...

Ты, к губам карандаш прижимая,

наклонился слегка над столом.

 

Светит мягко настольная лампа,

мерно движутся стрелки часов.

Кот, умело орудуя лапой,

распускает твой тёплый носок...

 

Не вставая, галантным движеньем

поцелуй мне воздушный послав,

ты Персея берёшь на колени...

Взгляд твой нежен и полон тепла.

 

С мёдом чай снял дневную усталость.

Тихо. В сердце блаженный покой...

Оторвавшись от чтенья журнала,

я с улыбкой слежу за тобой.

 

Вот в такие хмельные минуты

и рождаются строчки стихов...

Если в доме нет ссор и уютно,

из него не уходит любовь.

* * *          * * *          * * *

Олег Смирнов

"И ураган, и штиль..."

 

Не уходит любовь и оттуда,

где с утра слышен грома раскат.

Бьётся об пол немытый посуда,

под разнузданный мат-премат.

 

Но проходит минута-другая,

поцелуи слышны в тишине.

- Не печалься моя дорогая,

не гулял я в чужой стороне.

 

И не пил, ты же знаешь про язву

и про сахарный мой диабет.

Мозг от водки подвержен маразму,

да и женщин в помине там нет.

 

Сердце женщин наполнено лаской,

всё простит, пожалеет любя.

Кот сибирский играет, с опаской

шерстяные носки теребя...

Мне снилось: мы умерли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гроба

Поставлены рядом.

 

Когда мы сказали — довольно?

Давно ли, и что это значит?

Но странно, что сердцу не больно,

Что сердце не плачет.

 

Бессильные чувства так странны,

Застывшие мысли так ясны,

И губы твои не желанны,

Хоть вечно прекрасны.

 

Свершилось: мы умерли оба,

Лежим с успокоенным взглядом,

Два белые, белые гроба

Поставлены рядом.

 

Николай Гумилев, сентябрь 1907

Принято считать, что у Николая Гумилева была единственная муза, и имя ей – Анна Ахматова. Однако на протяжении нескольких лет молодая и своенравная поэтесса отвечала на предложение руки и сердца своему будущему супругу отказом, что заставляло Гумилева совершать безумные поступки. Он несколько раз пытался покончить жизнь самоубийством, убегал от будущей супруги чуть ли не на край света, участвуя в исследовательских экспедициях. И, наконец, влюблялся в различных девушек, надеясь таким образом избавиться от всепоглощающего чувства к Ахматовой.

Одной из дам сердца Гумилева в этот период была поэтесса Елизавета Дмитриева, с которой автор познакомился еще в Париже. И именно ей в 1908 году он посвятил стихотворение "Мне снилось: мы умерли оба…", которое стало финалом бурного, но весьма краткосрочного романа. Этим произведением Гумилев словно бы поставил точку во взаимоотношениях со своей избранницы и, тем самым, признался себе, что он по-прежнему влюблен в Ахматову, которая продолжает его игнорировать.

Гумилев прекрасно знал, с какой нежностью и теплотой к нему относится Елизавета Дмитриева, поэтому понимал, что разрыв отношений причинит ей сильную душевную боль. Но и сам поэт страдал от неразделенной любви. Поэтому в его сознании и сформировался образ двух мертвых влюбленных "с успокоенным взглядом", которые в своей смерти нашли избавление от страданий.

Весьма символично, что после смерти поэт не хочет расставаться с Елизаветой Дмитриевой, отмечая: "Два белые гроба поставлены рядом". В это можно было бы усмотреть некое подобие любви к девушке, если бы автор не внес коррективы, подчеркнув: "И губы твои не желанны, хоть вечно прекрасны". Тем самым Гумилев развеивает миф о том, что действительно любил Дмитриеву. А поставленные рядом гробы – не что иное, как дружеский жест поэта, которым он подчеркивает духовную близость с той, которая его действительно любит.

Расставание с Елизаветой Дмитриевой Гумилев воспринял достаточно равнодушно и обыденно, хотя сам выступил инициатором разрыва отношений. Словно бы удивляясь самому себе, поэт отмечает: "Но странно, что сердцу не больно, что сердце не плачет". И это было действительно так, потому что Гумилев ясно осознавал – вся его последующая жизнь не имеет смысла без Анны Ахматовой, а разлуку с Елизаветой Дмитриевой он способен пережить легко, безболезненно и без каких-либо эмоций.

Изморось. Голые ветви осенние.

Гул электрички вдали.

Привкус отчаянья. Пристань спасения.

Храм Покрова-на-Нерли.

 

Вот он… рукою дотронуться хочется

До белокаменных стен.

Полдень. Прозрачный покой одиночества.

Горькой гармонии плен.

 

Как он парит над холмами и долами

Этой усталой земли,

Нищими селами, рощами голыми

Храм Покрова-на-Нерли!

 

Поле безлюдное. Речка неспешная.

Край, всем открытый ветрам.

Путь потерявшие, лишние, грешные,

Все мы придем в этот Храм!

 

Вынырнув из обессилившей взрослости

В детство, забытое здесь,

Молча шепчу я: "Помилуй мя, Господи,

Если ты все-таки есть!

 

Дай мне наивных надежд воскресение,

Тихую мудрость пошли".

Изморось. Рыхлое небо осеннее.

Храм Покрова-на-Нерли.

 

Лев Болдов

Художник Александр Плотников. "Церковь Покрова-на-Нерли"

Художник Александр Сарычев. "Тишина".

Ты устала? Я ласкаю.

Воет вьюга? Я с тобой.

Гаснут искры, улетая,

Блекнет пепел золотой.

 

Хочешь сказку? Жил на свете

Белый ангел. Где? Забыл.

Помнят звезды. Знают дети.

Он всегда печален был.

 

Уж слезинка? Ну, не надо.

Много сказок для тебя:

Вышла козочка из сада...

Что? Обидел? Я - любя.

 

Воет вьюга. Потемнело.

Лето, лето... Светлый юг...

Ходит дрема и несмело

Замыкает сонный круг.

 

"Зимняя колыбельная"

Сергей Митрофанович Городецкий, 1906 год

Сергей Митрофанович Городецкий — русский советский поэт, переводчик и педагог. В своей ранней лирике Городецкий испытал влияние символистов, прежде всего — Вячеслава Иванова, Александра Блока и Константина Бальмонта.

Давай, душа, давай
Проникнем за ограду,
Там розовый трамвай
Бежит по снегопаду,

В кофейне за углом
Поджаривают зерна,
И лестницы излом
Пропах напитком черным.

Под шорох мандолин,
Играющих на елке,
Очистим мандарин
И снимем книгу с полки,

В таинственную речь
Вникая до рассвета,
Отбросим кофту с плеч
На озеро паркета

И, отлучив лицо
От чтенья на мгновенье,
Найдем в конце концов
Покой и просветленье.

Александр Блок рассказывал, что, вынужденный революцией пересесть с извозчика на трамвай, завёл вместо привычного цилиндра кепку.

— Но стоило мне её надеть, — заметил удивлённый поэт, — как мне тут же захотелось толкаться.

«Я за всю жизнь не встречал человека, до такой степени чуждого лжи и притворству. Пожалуй, это было главной чертой его личности — необыкновенное бесстрашие правды. Он как будто сказал себе раз навсегда, что нельзя же бороться за всенародную, всемирную правду — и при этом лгать хоть в какой-нибудь мелочи. Совесть общественная сильна лишь тогда, если она опирается на личную совесть,— об этом говорил он не раз. Эту беспощадную правдивость Александра Александровича мне пришлось испытать на себе. В 1921 году в одном из ленинградских театров был устроен его торжественный вечер. Публики набилось несметное множество. Мне было поручено сказать краткое слово о нем. Я же был расстроен, утомлен, нездоров, и моя речь провалилась. Я говорил и при каждом слове мучительно чувствовал, что не то, не так, не о том. Блок стоял за кулисой и слушал, и это еще больше угнетало меня. Он почему-то верил в эту лекцию и многого ждал от нее. Скомкав ее кое-как, я, чтобы не попасться ему на глаза, убежал во тьму, за кулисы. Он разыскал меня там и утешал, как опасно больного. Сам он имел грандиозный успех, но всею душою участвовал в моем неуспехе: подарил мне цветок из поднесенных ему и предложил сняться на одной фотографии. Так мы и вышли на снимке — я с убитым лицом, а он — с добрым, очень сочувственным: врач у постели больного. Когда мы шли домой, он утешал меня очень, но замечательно — и не думал скрывать, что лекция ему не понравилась. — Вы сегодня говорили нехорошо, — сказал он,— очень слабо, невнятно... совсем не то, что прочли мне вчера. Потом помолчал и прибавил: — Любе тоже не понравилось. И маме... Верно сказала о нем артистка Веригина: «У Блока совершенно отсутствовала манера золотить пилюлю». 

К. Чуковский. Современники. Портреты и этюды. М., 1967 г.

 

Есть минуты, когда не тревожит

Роковая нас жизни гроза.

Кто-то на' плечи руки положит,

Кто-то ясно заглянет в глаза...

 

И мгновенно житейское канет,

Словно в темную пропасть без дна...

И над пропастью медленно встанет

Семицветной дугой тишина...

 

И напев, заглушенный и юный,

В затаенной затронет тиши

Усыпленные жизнию струны

Напряженной, как арфа, души.

 

 Александр Блок, июль 1912 г.

...Утром 1 ноября 1974 года он безуспешно старался занять денег на спиртное. Днем побывал на Новодевичьем кладбище, где открывали мемориальную доску Михаилу Ромму. Потом они прошлись с Сергеем Соловьевым по кладбищу и расстались.

А вечером, поднявшись на второй этаж одной из дач в писательском поселке Переделкино, покончил счеты с жизнью, затянув смертельную петлю на шее из собственного шарфа…

 

Драматург Григорий Горин и поэт Игорь Шкляревский были первыми, кто увидел его мертвым. Прибыла милиция. Тело увезли. Сделали опись бумаг и вещей, которые находились в номере, опечатали и тоже увезли. До прихода милиции Горину удалось спрятать некоторые материалы с письменного стола Шпаликова, чтобы они не пропали. Горин, как врач, очень жалел, что дал тогда Гене на красное, а тот просил на водку. «Если бы я дал ему на водку, — говорил Гриша, — он бы выпил больше и не смог повеситься, а так он оказался не сильно пьяный…»

Он не одолел пустоты, и она поглотила его… Среди оставшихся после Шпаликова бумаг, кроме рукописей, была небольшая картинка — парижский пейзаж, сберкнижка с двумя рублями, а вместо завещания — короткое стихотворение:

 

Не прикидываясь, а прикидывая,
Не прикидывая ничего,
Покидаю вас и покидываю,
Дорогие мои, всего!

Все прощание — в одиночку,
Напоследок — не верещать.
Завещаю вам только дочку —
Больше нечего завещать.

 

Версий о причинах самоубийства Шпаликова было несколько, но в общем они мало отличались друг от друга. Выделялась среди них одна. О ней говорил в интервью «Комсомольской правде» Евгений Стеблов.
Галина Польских, будучи студенткой ВГИКа, дружила с компанией Гены Шпаликова — их было три друга. Она и высказала страшную догадку - Шпаликов с товарищами дали друг другу клятву: если они до 37 лет (возраст гибели Пушкина) не достигнут, по их ощущениям, планки, равной пушкинской поэтике, жить не стоит.
И все трое умерли в 37 лет.

...Мне кажется, это слишком романтично и литературно, чтобы быть правдой. У Шпаликова в последние годы жизни были куда более серьезные проблемы, нежели дотянуться до уровня Пушкина. Думаю, в тот трагический день он вряд ли вспомнил о клятве, данной в наивном юношеском порыве.

А легенда пусть существует, как последняя из легенд о поэте, сценаристе и человеке Геннадии Шпаликове...

(Отрывок из книги Лианы Полухиной «Инна Гулая и Геннадий Шпаликов»)

 

Ах, утону я в Западной Двине
Или погибну как–нибудь иначе, —
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут.

Они меня на кладбище снесут,
Простят долги и старые обиды.
Я отменяю воинский салют,
Не надо мне гражданской панихиды.

Не будет утром траурных газет,
Подписчики по мне не зарыдают,
Прости–прощай, Центральный Комитет,
Ах, гимна надо мною не сыграют.

Я никогда не ездил на слоне,
Имел в любви большие неудачи,
Страна не пожалеет обо мне,
Но обо мне товарищи заплачут.

Для неторопливых сайт с неопубликованным, не снятым, не законченным...

http://www.planetslife.ru/

На моем столе фотография совершенно чужих людей. Я купил ее на «блошином рынке» за пятнадцать рублей. Фотография лежала на земле среди стоптанных ботинок, перелицованного пиджака и десятка грампластинок.

«Эти люди — кто они?» — спросил я у совершенно спившегося человека.
«Не знаю. Не мое это...», — соврал он.
«Не твое. Теперь тебе это не по карману», — согласился я.
«Тебе-то по карману? Бери! Не за стольник отдаю», — не понял меня он.
«Послушай, ну, хрен с ними со шмотками! Это же люди! Ну, пропьешь ты через полчаса эту пятнашку, дальше-то что?..»

Чего я от него добивался? Он бы давно послал меня, если бы не пятнадцать рублей — два стакана портвейна. У него была своя правда, и мне было не дано постичь ее, так же как ему мою.

«Тебе-то какая разница...», — мрачно сплюнул он.

Действительно, какая разница, подумал я, если за те несколько минут, пока я стоял под дождем и вглядывался в чужие лица — они успели войти в мою жизнь и занять свое, будто специально отведенное для них место. Так и стоят на моем письменном столе, снятые в двадцать шестом году, мать, отец и мальчик трех лет с предсмертными глазами Пьеро.

Давно ушли и отец, и мать. И мальчик с такими глазами вряд ли уцелел на войне. Но они живут в моей квартире...

 

Сергей Говорухин

               "Звезда полей горит, не угасая…"
                                       (Николай Рубцов)

"Звезда полей во мгле заледенелой", -
читаем классом. С чувством и по кругу.
Стихи поэта (завуч нам напела),
удушенного собственной подругой...

Зачем горит? Чтоб освещать сугробы?
Мы отвечаем, ни черта не зная...
А через год - рванёт звезда Чернобыль!
А через пять - рванёт страна родная!

Звезду полей уже никто не вспомнит.
Поля, вздыхая, лесом зарастают...
А без поэтов пьяных и бездомных -
звезда горит, как лампочка простая.

Александр Коковихин, «Звезда во мгле»

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны...

Эти строки Хоботов читает Людочке в самом начале фильма, когда приходит на прием в поликлинику. 

В сети развернулась нешуточная дискуссия, кто автор этих строк. Кто-то считал, что это Пастернак, кто-то услышал тут Тарковского. В фильме, вроде, дается зацепка. Хоботов говорит, что автор "давно умер от чахотки". Значит, XIX век – Тютчев, Фет? На самом деле, это - мистификация. Автор этих строк – сам автор сценария Леонид Зорин.

А вот поэт Олег Дарума написал потрясающее  продолжение этих стихов…

Наверно так нужно, так надо,
Что нам на прощанье даны
Осенний огонь листопада
И льдистый покров тишины…

(Леонид Зорин)

 

Заброшенность капель тоскливых,
Зонта суетливый разлет,
Синица простуженной сливой
Упавшая с ветки на лед…

Ноябрь, плененный без боя
Ночным ожиданием стуж,
Безликая зыбь над водою
От страха чернеющих луж…

Грозой, распевающей темень,
Печаль сиротливых огней,
Журавль, улетающий к теме
Июльских непрожитых дней…

Пурпурная клякса рассвета,
Кричащая дрожь тишины,
В зените остывшего лета
Осколок забытой луны…

В глазах – отражение неба
Безудержной горечью слез,
И словно летящие в небыль,
Озябшие ветви берез.

Наверно, так нужно, так надо,
Что нам на прощанье дана
Укором прощальным награда -
Щемящей разлуки вина…

(Олег Дарума)

Героини портретов Ф.С. Рокотова стоят перед вечностью, глядятся в неё…

Для художественной манеры Рокотова характерно неприятие всего внешне эффектного. Отсюда такая искренность, одухотворенность и вместе с тем некоторая приглушенность чувств героинь. Женским портерам художника присуще особое обаяние, говорят даже об особом, «рокотовском» типе женской красоты.

Один из самых известных портретов – портрет Струйской.

Александра Петровна Струйская…

В своем XVIII веке она пленила загадочной внешностью и красотой и  вдохновляла не только художников и поэтов своего времени. Она как будто призвана была быть вечной музой. Спустя два столетия после ее смерти Николай Заболоцкий написал своё знаменитое «Любите живопись, поэты».

 

Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза - как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза - как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают,
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Её прекрасные глаза.

 

Николай Заболоцкий,  1953

Рокотов Фёдор Степанович - "Портрет Струйской", 1772

 

Это стихи об удивительном умении художника уловить тонкость и сложность человеческой души, и перенести эти чувства на полотно. Костюм и фон едва намечены, они только аккомпанируют лицу, будто возникающему из сумрачного, блёклого фона. Из общего золотистого сияния возникает вполоборота лицо героини. Она обернулась к живописцу, позируя ему естественно, как будто перед зеркалом. Лицо как бы высвечивается на общем фоне полотна. Лишь более холодные цвета выделяют его и светлый ореол вокруг головы. Глаза героини – самые тёмные тона внутри портрета. Они притягивают, манят, завораживают… В уголках губ затаилась едва заметная полуулыбка – полунамёк. И только чёрный вьющийся локон спокойно ниспадает на правое плечо. Мягкий воздушный мазок, дымчатые тлеющие тона создают впечатление трепетности, загадочности живописного образа, поражающего своей поэтичностью.

Идеалом человеческой красоты для художника являлась красота не внешняя, а внутренняя. В его понимании истинную красоту человеку придает высокая духовность, заключенная в материальной оболочке, которая служит лишь отражением этой внутренней духовности.

- Не смейтесь, я Ахматова, а не Чаплин! - с грустной иронией говорила Анна Андреевна своим ученикам в литературном кружке. - Посмотрите в литературную энциклопедию, я трагический поэт! Мне свойственен пессимизм и упадничество…
Как-то Николай Харджиев попросил Ахматову написать такие стихи, чтобы "любители интимной лирики шарахнулись" (это по воспоминаниям литературоведа Эдуарда Бабаева).
На следующий день Ахматова, очень весёлая, прочла ему новое стихотворение:

 

Не лирою влюбленного

Иду пленять народ —

Трещотка прокаженного

В моей руке поет.

 

Успеете наахаться

И воя, и кляня.

Я научу шарахаться

Вас, смелых, от меня.

 

Я не искала прибыли

И славы не ждала,

Я под крылом у гибели

Все тридцать лет жила.

1960

Ироничная, резкая и проницательная, для обозначения своей деятельности она избирает книжный глагол "пленять". Сарказмом и презрением к трусливой толпе продиктован другой случай авторского словоупотребления: определение "смелые" фактически приобретает антонимическое значение.

Лирическое "я" не ждет одобрения, успеха и славы. Поэтесса предсказывает резко негативную реакцию обывателей на свое выступление. Народное осуждение выражается в нарочито сниженной форме ругани, воплей и проклятий. Комплекс эмоций, изображенный Ахматовой, напоминает чувства самодовольных лермонтовских "старцев", клеймящих его пророка в назидание молодым. Два случая различаются существенной деталью: люди, окружающие нищую, испытывают не только отвращение, но и страх — примету той эпохи.

Художник-варвар сонной кистью

Картину гения чернит

И свой рисунок беззаконный

Над ней бессмысленно чертит.

 

Но краски чуждые с летами,

Спадают ветхой чешуей;

Созданье гения пред нами

Выходит с прежней красотой.

 

Так исчезают заблужденья

С измученной души моей,

И возникают в ней виденья

Первоначальных, чистых дней.

 

Александр Сергеевич Пушкин, «Возрождение», 1828

Засыпет снег дороги,

Завалит скаты крыш.

Пойду размять я ноги:

За дверью ты стоишь.

 

Одна, в пальто осеннем,

Без шляпы, без калош,

Ты борешься с волненьем

И мокрый снег жуешь.

 

Деревья и ограды

Уходят вдаль, во мглу.

Одна средь снегопада

Стоишь ты на углу.

 

Течет вода с косынки

По рукаву в обшлаг,

И каплями росинки

Сверкают в волосах.

 

И прядью белокурой

Озарены: лицо,

Косынка, и фигура,

И это пальтецо.

 

Снег на ресницах влажен,

В твоих глазах тоска,

И весь твой облик слажен

Из одного куска.

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

И в нем навек засело

Смиренье этих черт,

И оттого нет дела,

Что свет жестокосерд.

 

И оттого двоится

Вся эта ночь в снегу,

И провести границы

Меж нас я не могу.

 

Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

 

Борис Пастернак, «Свидание», 1949

Зачем железо макать в сурьму?

Во-первых и в главных, сурьма — краситель, и здесь происходит нечто вроде татуирования, постоянного запечатления образа любимой в (на) сердце. Во-вторых, сурьма ядовита, и это — возможно, невольно, — сообщает сложному пастернаковскому образу фатальность. В-третьих, некоторые соединения сурьмы, в том числе используемые для крашения (например, хлорид сурьмы), — едкие, вызывают ожоги: такой силы запечатление не может не быть болезненным, но эта болезненность и исцеляет, как операция: после такого запечатления «нет дела, что свет жестокосерд». В-четвертых, в алхимии железо символизирует Марса (война, насилие), а сурьма — животное начало; если верить словарю символов Шевалье и Гирбранта, сурьма любима Венерой: в сравнение добавляется страсть. В-пятых, сурьма паронимически связана со смирением, которое появляется в следующей строфе.

В-шестых и в-самых-главных, я совершенно не знаю, как у Пастернака обстояли дела с химией; в 1915–1916 годах он служил в конторе химического завода на Урале, но едва ли углублялся в то, чем этот завод занимался (а занимался он хлороформом, необходимым для анестезии в годы войны). Я не знаю, не спутал ли он сурьму с мышьяком или серой. Но у него получилось одно из лучших четверостиший в русской поэзии. Входит, я думаю, в десятку. И как выбивается из всего «Свидания» — замечательное стихотворение, но было бы проходным (разумеется, на уровне Пастернака) без этих строк:  

 

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

 

Лев Оборин, поэт, переводчик

Здравствуй, в белом сарафане

Из серебряной парчи!

На тебе горят алмазы,

Словно яркие лучи.

 

Ты живительной улыбкой,

Свежей прелестью лица

Пробуждаешь к чувствам новым

Усыпленные сердца!

 

Здравствуй, русская молодка,

Раскрасавица–душа,

Белоснежная лебедка,

Здравствуй, матушка–зима!

 

Из–за льдистого Урала

Как сюда ты невзначай,

Как, родная, ты попала

В бусурманский этот край?

 

Здесь ты, сирая, не дома,

Здесь тебе не по нутру;

Нет приличного приема

И народ не на юру.

 

Нам не страшен снег суровый,

С снегом — батюшка–мороз,

Наш природный, наш дешевый

Пароход и паровоз.

 

Ты у нас краса и слава,

Наша сила и казна,

Наша бодрая забава,

Молодецкая зима!

 

Пётр Андреевич Вяземский, 1853год.

Борис Михайлович Кустодиев - "Русская зима"

Немой размытой фильмы плеск:
Всё тонет в стареньком тумане –
Забор, дорога, поле, лес
С коровой на переднем плане.

Жуёт корова по слогам,
Квадратно бьётся пульс на вые,
И драгоценно по рогам
Стекают капли дождевые.

Никак мгновенье не поймать –
Так миг отрыва капли краток…
И, значит, это – аппарат,
И, значит, это – оператор.

Сосредоточен и красив,
Его волнует диафрагма,
Он заслоняет объектив,
Как сына – старенькая мама.

Он так изображенью рад!
Его экран в заплатах манит…
За ручку водит аппарат,
Вот он уже киномеханик.

Никто кино смотреть нейдёт,
Хоть фильма выше всяких критик.
Но кто-то сверху дождик льет…
И, значит, у него есть Зритель.

Из-за застрехи чердака,
Кривой из-за дождя кривого,
Смерть так понятна и близка –
Как расстоянье до коровы.

Он зрит в чердачное окно
И слышит снизу плач ребёнка.
Так начинается кино.
И в это время рвётся плёнка.

Андрей Битов, "Памяти Тарковского"

Об одном своем герое Андрей Битов писал: "он был физически интеллигентен".
То же самое можно сказать и о нем: Битов был физически интеллигентен. Ленинградец, черкес, постмодернист. Талантливейший писатель и умнейший человек. Читать его огромное удовольствие, разговаривать – не меньшее.

Вчера Андрея не стало…

***

Народный блогер России

https://sadalskij.livejournal.com/

 

В темноте кто–то ломом колотит

И лопатой стучится об лед,

И зима проступает во плоти,

И трамвай мимо рынка идет.

 

Безусловно все то, что условно.

Это утро твое, немота,

Слава Богу, что жизнь многословна,

Так живи, не жалей живота.

 

Я тебя в этой жизни жалею,

Умоляю тебя, не грусти.

В тополя бы, в июнь бы, в аллею,

По которой брести да брести.

 

Мне б до лета рукой дотянуться,

А другою рукой — до тебя,

А потом в эту зиму вернуться,

Одному, ни о ком не скорбя.

 

Вот миную Даниловский рынок,

Захочу — возле рынка сойду,

Мимо крынок, корзин и картинок,

У девчонки в капустном ряду

 

Я спрошу помидор на закуску,

Пошагаю по снегу к пивной.

Это грустно, по-моему, вкусно,

Не мечтаю о жизни иной.

 

Геннадий Шпаликов.

Вообще-то, это  фаянсовая пепельница, но по назначению она не использовалась и стояла на  столе лишь для украшения. Когда щенок был приобретен поэтом, неизвестно. Известно лишь, что Блок с детства любил собак: в дедовской усадьбе их было много, дворовых и породистых. Были среди них и таксы.

1 марта 1901 года Блок отправился на Васильевский остров покупать для  матери таксу, позже получившую имя Крабб. По дороге он впервые встретил  Любовь – в буквальном и переносном смысле. Около Андреевского собора  Блок увидел выходившую из саней Любу Менделееву: она пошла в сторону  Бестужевских курсов, где училась. Блок последовал за ней - тогда еще  Незнакомкой, совсем скоро ставшей для него единственной женой, Музой и  Прекрасной Дамой…

Летом 1912 года Любовь Дмитриевна была на гастролях в Зеленогорске с  труппой Мейерхольда. Но иногда она навещала мужа в городе. Проводив жену в очередной раз на вокзал, Блок, вернувшись, записал в своем дневнике:  «Печальное, печальное возвращение домой. Маленький белый такс с  красными глазками на столе грустит отчаянно». Блок рассказывал, что когда  щенок стоит, то кажется, что он грустит и плачет, а когда лежит, то кажется, что смеется… 

                                             * * *          * * *          * * *

Я знал ее еще тогда,

В те баснословные года.

(Ф. И. Тютчев)

 

 

Прошли года, но ты — всё та же:

Строга, прекрасна и ясна;

Лишь волосы немного глаже,

И в них сверкает седина.

 

 

А я — склонен над грудой книжной,

Высокий, сгорбленный старик, —

С одною думой непостижной

Смотрю на твой спокойный лик.

 

 

Да. Нас года не изменили.

Живем и дышим, как тогда,

И, вспоминая, сохранили

Те баснословные года...

 

 

Их светлый пепел — в длинной урне.

Наш светлый дух — в лазурной мгле.

И всё чудесней, всё лазурней —

Дышать прошедшим на земле.

 

 

Александр Блок, 30 мая 1906

 

День все быстрее на убыль

катится вниз по прямой.
Ветка сирени и Врубель.
Свет фиолетовый мой.

Та же как будто палитра,
сад, и ограда, и дом.
Тихие, словно молитва,
вербы над тихим прудом.

Только листы обгорели
в медленном этом огне.
Синий дымок акварели.
Ветка сирени в окне.

Господи, ветка сирени,
все-таки ты не спеши
речь заводить о старенье
этой заблудшей глуши,

этого бедного края,
этих старинных лесов,
где, вдалеке замирая,
сдавленный катится зов,

звук пасторальной свирели
в этой округе немой...
Врубель и ветка сирени.
Свет фиолетовый мой.

Это как бы постаренье,
в сущности, может, всего
только и есть повторенье
темы заглавной его.

И за разводами снега
вдруг обнаружится след
синих предгорий Казбека,
тень золотых эполет,

и за стеной глухомани,
словно рисунок в альбом,
парус проступит в тумане,
в том же, еще голубом,

и стародавняя тема
примет иной оборот...
Лермонтов. Облако. Демон.
Крыльев упругий полет.

И, словно судно к причалу
в день возвращенья домой,
вновь устремится к началу
свет фиолетовый мой.

Над домами, домами, домами

голубые плывут облака,

Вот они и останутся с нами

на века, на века, на века.

 

Только пар, только белое в синем

над громадами каменных плит...

Никогда никуда мы не сгинем,

мы прочней и нежней, чем гранит.

 

Пусть разрушатся наши скорлупы,

геометрия жизни иной,

оглянись, поцелуй меня в губы,

дай мне руку, останься со мной.

 

А когда мы друг друга покинем,

ты на крыльях своих унеси

только пар, только белое в синем,

голубое и белое в си...

 

Борис Рыжий, 1996