Пришёл в относительную норму.
Перечитал Воннегута.
Приехал домой.
Пью пиво.

Хотел позвонить бывшему;
но решил не звонить.

Глупо вчера получилось, так пусть глупо — и закончится.

Давно не помню, чтобы я был настолько зол и потерян. Эх, Лёшка.

Говорю пареньку за рулём, давай на Третье, 300. Даю 300. Проехали всё Третье по кругу. Давай на МКАД, вот ещё 500. Мальчик обязательный; написали круг почёта вокруг МСК по МКАД. Денег у меня кончилось.

Я послал нахуй своего бывшего.
Он пообещал никогда в ответ больше не писать мне на почту.

* * *

— Алекс, поди нахуй, гад.
— ...

И вышел, как Мария-Антунетта.

Бллятть пиздец. Я щас проездил 2.000 рублей на такси.
— Мне на Новослободскую. — Приехали.
— Давайте ещё 300, проедем по Третьему. — Проехали.
— А за 500 по МКАДу? — Угу.

Мяу. Денег вообще не осталось. Кто виноват? Бывший, разумеется.

Я обретаю спокойствие, глядя на дорогу.

Господа, мы не поедем в Петербург. Мы поедем в Киев. Там мы посмотрим на Днепр, на Софийский собор, на дом где жил Булгаков, а потом ненавязчиво убьём одного мелкого, вонючего, навязчивого 16-сантиметрового тараканишку, и, усталые, но счастливые, вернёмся домой как раз к ужину.

Кто готов принять участие?

Да, в телевизоре принимают СМС по полтора доллара за шт. по внутреннему курсу, и летит бесконечная лента признаний в любви, по полтора доллара за шт. по внутреннему курсу, в то время пока рядом кривляется какая-нибудь тупая смазливая блондинка, и с интонациями клинической идиотки пищит, виляя бёдрами: шлите нам СМС! О, как круто, что вы послали нам СМС!

У меня нет телевизора; я ненавижу СМС; но я всех люблю.

Я люблю всех своих бывших (первого, полуторного, и второго, который самый настоящий бывший — остальные два куда-то проебались), я люблю своих постоянных читателей, я люблю всех, кто пишет мне комментарии — кроме тупых смазливых блондинок с вильлявыми бёдрами — а особенно я люблю вот того человечка рядом (тс-с, это секрет); люблю всех-всех-всех. Вотъ.

Я люблю людей, они ведь такие интересные, разные, разнообразные, и загадочные, как картины голландских художников времён открытия Америки.

Люблю. Люблю. Потому, наверное, пока и жив.

Вот попробуйте на клавиатуре набить — в пустоту, в никуда — люблю. люблю. люблю. И прислушайтесь к ощущениям. Вы станете сильнее, добрее, живучее, выносливее. Если не получается, напишите "люблю" раз шесть, восемь, девятнадцать — пока не получится.

А если у вас всё-таки не получается, то вы упырь и вас надо расстрелять. Хм.

Виделся с бывшим; опоздал на час; зашли в Макдональдс;
чай, чизбургер; я с отвращением смотрел, как он ест;
у меня за пазухой тёплое пиво; всё выбешивает,
сводит с ума, давит; вокруг тупые ряхи;
нервные авто; визгливая музыка — ...

Да и не в нём дело.

Говорить не о чем; всё неопределённо, размывчато, гниловато,
как труп, пролежавший пару недель в болоте;
как склизкая холодная манная каша;
как дохлая медуза в лимонном желе —

Устал бежать;
Присел на обочину;
Тронь, взорвусь.

Если бы рабство ещё официально существовало,
за сколько бы вы меня купили, и для каких целей?

Я сегодня злой, бешеный и неуправляемый. Гррр.
Ужасно хочется поругаться, погрызться.
Кому хочется того же, просим сюда.

Почти_новая_горжетка написала про крем и дисциплину. Счастливая женщина. Я при слове "дисциплина" хватаюсь за револьвер, молоток, или вантуз — что окажется под рукой — Хуяк, хуяк! Пиздец дисциплине. Ненавижу дисциплину. Слово латинское, хорошее, но неправильное. КПСС, СССР, дисциплина. Нахуй.

* * *

Prince — Cream.

Prince — My Name Is Prince (2006 version).

— Извините, пожалуйста, но не могли бы вы перестать кушать?
— Хрум, хрум. Что?
— Кушать. Вы ведь сейчас кушаете.
— И что с того? (громко цыкает зубом).
— Я скоро выйду, и тогда можете кушать, сколько влезет.

Угораздило же меня сдуру поймать авто, вместо старого доброго метро.

Алекс, Алекс, вернись, и всё будет хорошо...

А можно я кого-нибудь убью по дороге?
И принесу домой их кровавый череп?

Мне нужно застрелиться.
Так будет, блятть, проще.

Впрочем, со мной тоже спать нельзя, потому что я постоянно ворочаюсь, засыпаю, просыпаюсь, переворачиваюсь и сворачиваю хребтом простыни в морские узлы. Все, с кем я спал, об этом пожалели, особенно после 2004 года. Это когда бывший стал совсем окончательно бывшим. Я становлюсь в позу бегуна на старте, эмбриона в чреве матери и просто засмущавшегося прохожего, засунувшего себе между ног зонтик. Я рычу и кусаюсь. Мне снятся сны. Я брыкаюсь и ругаюсь во сне. Иногда пытаюсь кого-нибудь убить; тогда важно разбудить и не дать себя придушить. А то были случаи — прекрасный такой человек трясёт мною в воздухе, и вопрошает: ты зачем хотел меня придушить? А мне просто приснилось. Я что, виноват, что ли. Ну, вот так вот, да. Иногда случается.

Женщины, оказывается, тоже храпят.
Только нежнее — гррр-хрюм, —
— извините, это моя транскипция.

Другие женщины горестно вздыхают во сне
детскими голосами — уммм... почти что горестно.

Совсем не то что мужыки — гр-хр, гр-хр, гряяях-хыр-хыр.

Нет, женщины храпят гораздо изящнее.

(завтра меня будут убивать)
(но ведь это правда)
(пощадииите!)

Когда друзья спят, то хлюпать носом стрёмно. Чтобы не разбудить. Приходится лазать пальцами и мучать салфетки. А иначе сопли полезут нахальными сталактитами. Это некрасиво. Но я всё равно гад, потому что эта клавиатура тарахтит, как ревматический трамвай, и, наверное, её стук слышно аж на первом этаже. А ещё, я четыре дня не был дома и счастлив. Можно ведь и мне хоть маленький кусочек убогонького счастья?

— Вова, а можно тебе невежливый вопрос?
— Да, конечно, можно.
— Я тебе нравлюсь как парень?
— Да, разумеется, нравишься.

До этого я водил пальчиком по шахматной доске его пресса,
и даже пробовал на упругость его налившиеся вены рук.

* * *

Спокойно, господа, спокойно.
Я ведь всё равно люблю бывшего.

Я его видел сегодня; люблю безумно.

И, разумеется, буду любить всегда.

* * *

В честь чего и обозначенная ниже ужасная кошмарная чудовищная убийственная депрессия, которая наступит завтра. А в честь обладателя идеального пресса и выдающихся вен никакой депрессии не наступит никогда; не заслужил. Вотъ.

Тиха и нежна и опасна ночь, как героиня глупого романа начала века; тупо мигает светофор, и трёхэтажные домишки, построенные пленными фашистами, молчат чёрными стёклами; и даже в супермаркет меня не пускает недобитый эсэсовец таджикский грузчик, позвякивающий ключами от решётки — закрыто!

От расстройства, в другом магазине, на глазок путаю дизайн — я ведь слепая курица —
и вместо Xольстена набираю целую кучу какой-то дряни с непроизносимым названием,
и понимаю это только когда кассир пробивает неправдоподобно низкий итог.

Пере-пробивать она отказывается.

А на улице опять пленно-фашистские дома, холодно, и в воздухе виднеются редкие, сухие снежинки,
как выпавшие, ставшие ненужными, запятые из погибшей нации деепричастных оборотов.

Грустно, грустно.

А две или три снежинки сели мне на реснички.
Я их не стряхивал, но они всё равно — растаяли.

Ох, намучился сегодня со своими студентами — они две недели не занимались (отчётность сдавали или налоговая приезжала, не помню) — многое забыли. Устроил им кровавую баню курс повторения. Оказалось, всё-таки помнят. В общих чертах.

А вот что управление глагола может быть причиной
полной перемены смысла — забыли. Например:

We should stop smoking — Мы должны перестать курить.
We should stop to smoke — Мы должны остановиться, чтобы покурить.

Счастье — это сидеть ночью на берегу пруда, смотреть на летучих мышей, и чтобы вокруг не было людей, шумела вдали Ленинградка, плескалась рыба. Капелька вишнёвого варенья на кончик языка проглатывается сразу, а на берегу пруда можно сидеть много часов. Правда, детям нужно ночью спать =)

Любовь. Я не могу сказать, что я счастлив, когда я обнимаю бывшего в постели. Да, тогда хорошо. Но я знаю, что это кончится, что он уйдёт. Это счастье, беременное несчастьем. Оттого и пронзительно, и горько. А потом я нажираюсь в хлам и впадаю в депрессию, потому что большое счастье ушло и не вернётся.

А пруд и летучие мыши всегда остаются с тобой. И интернет. И друзья, которые пишут про капельку вишнёвого варенья на кончике языка пятилетней племянницы.

Вот сменили человечков рядом с именем, а зря. Я не против того, что мальчики теперь все голубые, вместо тёмно-синего, но розовый у девочек меня бесит. Потому что, к примеру, на моём мониторе он выглядит скорее как светло-красный, и я автоматически начинаю подозревать, что все девочки — криптокоммунистки, этакие Веры Засулич, Коллонтай и Крупские; даже Семерка_бубён и Divo_Divnoe_II.

В полнолуние я больше всего боюсь сломаться. Хрустнуть, и превратиться в знак >. Или <. Вместо |. Здесь точка может обозначать и луну, и какашку. Или слово "привет", как у инопланетян из романа Курта Воннегута.

* * *

В русской раскладке вместо точки часто попадаешь пальцем по литере Ю. В английском Ю означает "ты". Или "вы", в зависимости от контекста. Круг, точка — тысячезначные символы. Даже так — многотысячезначные. От пулевой отметины до змеи, пожирающей собственный хвост. От первобытного колеса до орбиты спутников связи. В английском point — точка — также изначает "смысл". А full stop — точка как знак препинания — означает "полная остановка". Окончательная остановка.

К чему это я... Что-то про секс хотел написать. Но забыл. Напишу лучше, как одной такой же тёплой полуночью, какая была сегодня, я быстро шёл по газону — решил срезать угол — и смотрел влево, не появится ли оттуда автобус, потому что мне нужно было на него успеть. Автобус появился, и в этот момент я на полном ходу, во весь рост, врезался в фонарный столб.

Шёл я быстро, и ударился больно — всем корпусом — голова, колени, грудь — даже звёздочки мультяшные из глаз брызнули. Пока приходил в себя, автобус благополучно умчался дальше вдаль. Как же я ржал. Над собой всегда приятнее смеяться, чем над другими; других-то всегда немного жалко. А себя — нет.

Нет ничего смешнее падающих людей — наверное, потому что нам в этот момент нравится осознавать себя умнее и сильнее упавшего — так же как зевакам рядом с трупом умершего на улице от сердечного приступа приятно осознавать, что они-то ещё живы.

Все мы падали; я вот один раз упал со стула, точнее, вместе со стулом, сдавая зачёт в университете. Сидит Вова, раскачивается на стуле, отвечает преподу, слышится грохот, и препод Вову больше не видит, потому что Вова оказывается под столом — не рассчитал равновесие.

Но это подростковый возраст, это не считается.

В детстве мне запомнились два падения: один раз я ехал на велосипеде, а сбоку внезапно вырулили Жигули; я резко вывернул руль, врезался в дерево (липу) и свалился в придорожную канаву, в результате чего у меня оказались ободраны оба колена, оба локтя, и болел бок, а велосипед стал похож на число 88. Пришлось брести пешком через весь посёлок, ведя велосипед за руль, сдавленно всхлипывая от обиды.

Во второй раз я рассорился с одним из друзей и с другим другом пошёл в лес лазать по деревьям, и с дерева тоже свалился, да так, что отшибло дыхание и я едва смог встать (дети, никогда не лазайте на ёлки, слышите?). Разумеется, виноватым был назначен поссоренный друг — "это всё Коля виноват! если бы он не был таким идиотом, мы бы не пошли лазать на ёлки!". Угу, железная логика.

А кто как падал в детстве?

Fliegerabwehrkanonen — немецкое название зениток; снаряды взрывались на определённой высоте — иначе, не попав в цель, они падали бы обратно на немецкие города. Вот фото, как это выглядело на высоте.



Впрочем, это не помогло немецким городам, многие из которых были сожжены. Не разбомблены, а именно сожжены — когда огонь охватывает целый город, горение поглощает весь кислород на улицах, и люди если не сгорают, — задыхаются — это же относится к подвалам и бомбоубежищам. Именно поэтому несущие стены строений остались, а остальное — разрушено.

view

Что есть хорошая книжка? Хорошая книжка — как удар по морде. Остальное неинтересно. Совсем недавно мне по морде дал Ричард Олдингтон ("Смерть героя"). А сейчас — Курт Воннегут, "Бойня №5".

И это тот случай, когда я всегда готов доставить другую щёку.

Надеюсь, все читали "На западном фронте без перемен" Ремарка? Наверное, это уже отдельный жанр — национальный военный роман. Взгляд на войну со стороны каждой из воюющих стран. В этом смысле Воннегут — американский Ремарк (а Олдингтон, соответственно, британский).

Непонятно одно — а где русский национальный роман про Первую мировую? Со второй мировой всё понятно — вонючие коммунисты так долго доили высохшие соски коровы по имени Победа, что молока от неё уже не дождёшься.

Хотя была книжка — читал в детстве — про парня из причерноморского городка, от которого ушла любимая девушка и уехала в Петербург, началась война, и парень ушёл воевать, потом попал в войска, прорвавшие блокаду Петербурга, разузнал её адрес, пришёл, а она мёртвая, заледеневшая, сидит за роялем, и на волосах серебрится иней. Книжка была чудесная, но я не помню названия и кто автор.

Катя пригласила меня вчера вечером, равно как и какого-то паренька, типа звукорежиссёра. Я имел глупость дать волю великомосковскому шовинизму (парень из Челябинска), показал, типа, мизинчиком — но вот это ведь, это же провинция, а потом заметил, что у него типично геевская футболка. Для справки: она и правда типично геевская. Катя пыталась нас развести по разные стороны ринга, но безуспешно. Последовали предложения пойти выйти, и прочее (хотя уже выходили, вынося Катино ненужное кресло; я сначала пытался разрубить его (кресло) топором). Далее пили пиво на кухне.

— Катя, я не буду спать здесь — по нему (парню из Челябинска) видно, что он меня убить хочет. Придёт ночью и придушит. — Опровержения не последовало.

Но я напился и остался, и даже пока челябинец ушёл спать, поддерживал разговор, потому что интересно было. Потом пошли спать, но я не помню. Пришла катина мама или кто-то ещё, и со страшными глазами не дала никому спать, чуть ли не буквально вытаскивала подушку из-под уха, стаскивала одеяло, Кати в доме уже не оказалось, чтобы защитить и дать поспать, и в итоге я и парень вместе оказались на улице, охуевшие и ничего не понявшие.

— Где мы?
— Я ебу.
— Что это за улица?
— Кажется, проспект Мира.
— Чертовски хочется курить. Пойдем вот на ту остановку.
— Ты забыл, что я всё-таки готов тебя убить. Давай.

Пожали руки и разошлись посередине, кажется, газона.

Как я ехал в трамвае, истории лучше не знать.
Это было долго, скучно, нудно, и невыносимо.

Вдобавок где-то проебались наушники и мобильник.

Рональд и Реджинальд Крэй вошли в историю как легендарные лондонские рэкетиры, налётчики, грабители и поджигатели. Рональд попал в газеты, когда стала известна его сексуальная связь с политиком, лордом Робертом Бутби (бароном Бутби). Вот так вот, господа — гей, это вовсе не обязательно писклявый юноша с крашеными волосами.

Правда, красавчики?

"Дамы и господа, вы никогда не задумывались о природе снобизма?
Каким образом получилось так, что в один прекрасный день вы (мы, они)
проснулись и решили, что вы (мы, они) лучше других?"

Господи, Люда, неужели это не очевидно?
Мы лучше других, потому что мы лучше.
Мы всегда были лучше других,
и всегда будем.

Снобство — это хорошо.

Ты — кака.
Я — совершенство.
Ах, вот так?
Да, вот так вот.

Азбука пещерного времени.

Господа, повторяю ещё раз, если хочешь убить себя — идешь в тихий угол (в Москве можно предположить Измайловский или Битцевский парк), и тихонечко там вешаешься/утопляешься/отравливаешься, или что там кажется привлекательным.

Неправильный путь совершения суицида: сначала завести форум/дневник/сайт с подробными описаниями, почему ты хочешь покончить жизнь самоубийством, потом долго общаться с комментаторами, почему ты хочешь это сделать, и как именно ты это собираешься сделать, всё с иллюстрациями и подробными пояснениями, а потом залезть на табуретку с петлёй на шее, только потому что вся эта кодла комментаторов от тебя этого ожидает.

Или хуже — нечаянно споткнуться и опрокинуть табуретку и таки удавиться.

В общем, дети, не надо так делать, это мерзко.

В 1940-1950 годы в Англии был рукописный журнал. Если бы мне сказали, что обложку каждого номера можно украшать вручную вышитой льняной тканью, то а позвонил бы в скорую психиатрическую помощь (убедившись, что рядом нет ножей), но это и правда так было.

Самое интересное, что это был женский журнал, который назывался Co-operative Correspondence Club, и писался от руки, про кошмарные опасности пребывания на солнце, особый рецепт йоркширского пудинга и зависимость пола будущего ребёнка от качества женского оргазма, а также преступное влечение замужней женщины к семейному доктору (да, да, её отправили на лечение электрошоковой терапией, без шуток).

Фантастика. Причём на полях специально оставлялось место для комментариев (комментов) читательниц, потому что рукописный журнал не мог издаваться большим тиражом — одна и та же копия циркулировала среди разных женских читателей. По истечении месяца главный редактор, женщина, собирала все копии, разрезала их на кусочки, по статьям, и рассылала статьи обратно авторам.

Оставались только обложки с вышитыми розочками, и аббревиатурой ССС.

Я серьёзно. Материал взят из The Guardian Review.