Кажется, я ещё не рассказывал про своего полуторного бывшего — полуторного потому что я вроде бы его любил, но это было недолго и когда он снова обнаружился зачем-то, то стало ясно, что я не испытывал к нему никаких чувств. Но в моей жизни он был, я его помню, поэтому я его поместил между первым и вторым бывшими — то есть, он стал полуторным.
Он был массивным натуральным мужиком с автомобилем и дачей в Подмосковье; наполовину грек, наполовину украинец; с татуированными руками, голубыми глазами, и особым пристрастием к оральному сексу, которым мы обычно занимались у него на даче жаркими летними днями; мне очень нравилось смотреть, как он старается; как солнечные лучики играют на его вспотевшем лице; как он языком... не будем вдаваться в порно.
А потом мы строили баню. Когда он обнаружился года через два, он так и сказал — баню-то строили вместе с воффкой, вот я и подумал, где же воффка? — и как раз в ту ночь я понял, что не люблю его. Один раз меня чуть не убило листом шифера, свалившегося с банной крыши. Но когда баню достроили, спать вместе было клёво — чистенькие, распаренные, нажравшиеся пива с креветками.
Один раз проснулись, а счётчик сгорел — мог быть пожар, и мы могли сгореть.
Один раз я проснулся оттого что он прыгал у меня на хую, — прыгал и приговаривал "Ну вот совсем никакого удовольствия. Ну правда, никакого удовольствия. И чего в этом люди находят?" И прыгал, прыгал. Я, признаться, аж перепугался — чего это с ним стряслось.
Я особенно любил мыть его машину. Я вообще люблю что-нибудь мыть.
Он пил только водку, но запрещал мне курить. Я пытался куда-нибудь заныкаться за баню, чтобы покурить, но он всегда распознавал запах, и говорил, — что, опять курил? не подходи ко мне, не приближайся! — и рассказывал, как курил сам в молодости, а потом бросил, и с тех пор ненавидит табак. Окурки мне приходилось хоронить в маленьких ямках, чтобы он не видел.
* * *
А потом он перестал звонить. Я сел в поезд и приехал на станцию, но я не знал, как добраться до дачи, и поймал случайно попавшегося московского жёлтого таксиста; подъехал к воротам по-имперски, с пивом и сигаретой в зубах, на жёлтой московской Волге, и долго кликал его. Он вышел, вытаращил глаза — я ещё был в белых джинсах — белое на жёлтом фоне — и сказал "ты что, с ума сошёл? у меня тут жена, дети".
Я знал, что дача — это его святилище, и что жену он ненавидит, а детям лет всего по 12, и вообще, я своими криками, и таксист гудками Волги произвели столько шума в подмосковном захолустье, что туда сбежались бы все в радиусе пары километров, если бы было кому сбегаться. Я сказал, ОК, сел в такси и уехал; таксист бесплатно довёз меня до МКАД потому что ему всё равно нужно было возвращаться в город. По дороге я страшно нажрался.
* * *
А сейчас я даже не помню его имени.
Имени этого, полуторного, бывшего.
* * *
Он позвонил через два года, встретились. Он променял Мазду на Волгу; я по старой памяти согласился ехать на дачу, париться в бане. Он снова запрещал мне курить. Был октябрь. В бане я замёрз. В постели я задал себе вопрос — а кто этот мужчина с голубыми глазами, массивными бицепсами, и размытыми татуировками?
Оделся, вышел на крыльцо курить. Окурок щелчком послал в неизвестность. У дома стояла белая Волга, а не серебристая Мазда. Падали первые снежинки. Покурил ещё. Вернулся в постель, спать с незнакомым мужчиной. Именно спать, а не заниматься сексом. На следующий день он отвёз меня в Москву на своей белой Волге. Всю дорогу я и он — молчали.
