Когда мы свергали СССР, мы не этого хотели.

Одним шрамом больше.
Не в глаз, а в бровь.

Иду-иду на блины. Быстро-быстро.
Снег под ногами хрусть-хрусть.
Впереди молодой человек;
говорит по мобильнику.

Я, хрусть-хрусть.
Молодой человек пугается.
Я обгоняю молодого человека
на один метр, или на полтора,
и... неописумые движенья
рук и ног в воздухе, и я
в позе эмбриона лежу
на том, что должно
было бы быть
асфальтом.

Должно. Было. Бы. Быть.

Неспешный молодой человек говорит в мобильник: "щас, погоди секунду", и протягивает мне руку — пока я изображал Плющенко в стиле экстремального вождения, он уже успел пройти разделявший нас метр — я с радостью протягиваю ему руку, как Адам Богу, и он обратно восстанавливает меня в прямоходящее положение. Поблагодарил его, и дальше побежал, хрусть-хрусть.

Только потом обнаружилось, что в итоге сего спектакулярного падения разбил левую бровь. Впрочем, она совсем не болит, и всё нормально. Но этот молодой человек мне очень понравился. Обязательно расскажу про него бывшему. С соответствующими приукрашениями. Такая искренняя у него была улыбка.

Люди иногда такие хорошие, что плакать хочется.

А вообще я всё ещё счастлив. Блины были просто шикарные.
И эти простые проявления доброты. Надо, надо быть добрее.

Одиночество — это когда только ментам интересно,
где ты живешь и как тебя зовут.

Ещё большее одиночество — когда даже ментам неинтересно.

Окончательное одиночество — когда тебе самому
неинтересно, где ты живёшь и как тебя зовут.

* * *

Я не одинок. Щас вот кое с кем карты гугля рассматривали.
А потом поеду на блины, потому что сегодня масленица;
к понедельнику надо добить перевод журнального текста,
а завтра встречаться насчёт перевода текста из книжки.

Студенты только подвели — один нажрался, а второй
уехал на какую-то выставку, как сказала секретарша.
Зря я храбро сражался с вагонами и пассажирами метро
всю дорогу с севера города на юго-восток. Вздох.

Как будто нельзя было позвонить.
Я ведь так мучительно просыпался.

Наверное, Бог меня любит, потому что
как раз когда выходил из офиса,
пригласили на блины. Ура.

* * *

Горяченькие блины, истекающие сливочным маслом,
хрустящие песочным сахаром, сочащиеся густым вареньем —
мечта Винни-пуха, и к чёрту предубежденья против сладкого!

* * *

Наверное, я счастлив;
Наверняка, я счастлив.

Метро, кольцевая линия, спят ещё-не-совсем-бомжи, мужчина и женщина; как всегда, в конце вагона; она ему на колени склонила голову, и светлые волосы свисают и колышутся водорослями; он тоже загнулся над нею, лёг лицом ей на спину, и, будто защищая, левой рукой её обнял за талию, а правой иногда теребит ей волосы; тоже спит, но тревожно — полу-просыпается, чуть вздёргивается, когда вагон кидает из стороны в сторону, успокаивающе теребит ей волосы, хоть она и не замечает, потом его голова всё равно, всё ниже, мелкими рывками, нагибается, и во сне инстинктивно подергиваются пальцы его рук — то снова потреплет ей волосы, которые и так болтаются у него между колен, то кисть руки дёргается легонько, приласкать пустоту, то ещё нежнее обнимет другой рукой за талию; так и едут — она спит, он охраняет, или думает, что охраняет, — ... — кто бы их сохранил...

Черчилль мне очень нравится — уродливый и умнейший толстяк, циник и алкоголик, который спас империю.

Вот, к примеру, вообразите картину: Когда Черчилль поправлялся от пневмонии в Марокко, он на прогулке не мог взобраться по особенно крутой и скалистой тропе: Диана Купер обернула вокруг его пуза скатерть для пикника и обвязала его верёвкой. Один из детективов и сын доктора Морана поднялись наверх и потянули его на верёвке вверх, в то время как сам доктор Моран и Дафф Купер толкали его снизу (вероятно, уперевшись руками в премьерскую гигантскую задницу — прим. ГУВХ). Другой сопровождающий отдельно нёс его сигару.
(с) Jonathan Fenby, The Guardian Review (перевод мой).

Вообразили? Премьер-министра сверхдержавы тянут на верёвке, как чушку, и ещё снизу подталкивают, я рядом шествует специальный помощник, который несёт его сигару. Представляю, сколь нежно и почтительно он эту сигару нёс — держа, наверное, двумя пальцами (в форме буквы С) и подальше от себя, чтобы никто не заподозрил его в паре быстреньких затяжек.

Значится, так. На завтра назначается генеральная, окончательная и безоговорочная капитуляция помывка всего и вся, включая тапки, настольную лампу, кошку, и, возможно, маму с рамой. И кто ещё под руку попадёт — дворник, участковый, польский водопроводчик, мускулистый волосатый торс юзера Sadismos, и неосторожные соседи. Я завтра буду страшен и неудержим. Я обещаю. В сети, наверное, тем временем, никак не смогу появиться.

А ещё в СССР были смешные почты, часто в одном помещении с банком сберегательной кассой, которые тоже зачем-то имели номера. В Советском союзе была вообще мания всё пронумеровывать: Гастроном №27, Сберегательная касса №89, Пункт приёма посуды №62. Удивительно, что они Политбюро не пронумеровали, а то было бы "Иванов С.А., член №14", или там, страны Варшавского договора — Венгрия №8.

В помещении советской почты почему-то почти всегда были пальмы в кадках, или, в крайнем случае, развесистое алоэ, так что за ними даже работников почты было не всегда видно — я знаю одно отделение в Кузьминках, где, чтобы увидеть тётеньку за окошком, нужно было становиться буквой Г, и пристально всматриваться сквозь тропическую растительность. И это было всего два года назад.

Далее, стены советского почтового офиса были обычно обиты лакированными рейками; цементный пол, запах сургуча и чернил; на столах стояли чернильницы и в гранёных стаканах стояли перья. Не птичьи, разумеется, а такие деревянные черенки, куда с одного конца вставлялись металлические собственно перья.

Разумеется, эти перья все были в ужасном состоянии, а столы все заляпаны чернилами, но это никого не волновало. Как, помните, Шерлок Холмс в Собаке Баскервилей — Почему гостиница? — Ватсон, собственное перо редко доводят до столь безобразного состояния.

Был ещё сургуч, что всегда меня ужасно волновало. Из романов Дюма и прочих беллетристов даже в самом нежном возрасте я знал, что письма запечатывают сургучом — "графиня с тревогой глянула на печать, и дрожащими пальцами сломала сургуч". В Советском союзе, правда, сургучом обычно запечатывали не письма, а посылки и бандероли, и у меня была целая коллекция печатей с посылок от родственников, за которые я сражался с родителями, как Атос, чтобы они их не разламывали, а аккуратно срезывали.

Я до сих пор неравнодушен к сургучу — я не знаю, из чего его делают, и это придает ему ореол таинственности и декадентства. Опять же, в сказке Андерсена было что-то про сургуч, из которого сделали головку для сломавшейся иголки и превратили её в позорную булавку. Что-то в таком духе — я плохо помню сказки. Перечитать, что ли.

Ну и, разумеется, марки. Советские "художественные" марки были достаточно уродливыми — всякие там космонавты и члены так и непронумерованного Политбюро, зато обычные, стандартные марки были шикарные. Небольшие, стандартной формы, "Почта СССР", с мелко прорисованными рабочими и колхозницами и исчислением в копейках; я даже собрал коллекцию начиная с выпуска 1961 года, и она у меня до сих пор есть.

При отправке заказного письма марки нужно было лизать и приклеивать, а тётенька в окошке гасила их штемпелем — железным стержнем длиной сантиметров 20, который в конце изгибался и там был собственно штамп — она размахивала и лупила по маркам, "бум! бум! бум! бум!", и выдавала квитанцию размером с билет на автобус, на которую тем же штемпелем делала такой же, но отдельный, последний "бум!".

Если стоять в очереди, а в ней стоять приходилось всегда,
только и слышались эти "бум-бум-бум-бум, ... бум!" =)

В английских газетах сказали, что "Arbeit macht frei" — нацистский лозунг. Не фига не нацисткий, а нормальный такой лозунг. Я вот сегодня работал — учил своих студентов. И получил немножко денег. И это сделало меня немножко более свободным.

Ждал автобуса. Автобус приехал и не остановился, а сразу проехал вперёд метров 50, до светофора. Я добежал до кабины водителя и начал стучать в двери ботинком, чтобы он пустил меня, наконец, внутрь. Тут загорелся зелёный свет, и эта сволочь глухая и слепая так и уехала. На прощание дал ему отличного пинка где-то позади заднего колеса, и чуть не поскользнулся при этом, но с удовлетворением отметил, что оставил ему вмятину. Глухая сволочь всё равно уехала. Был зол; потом подумал, что, может, водителя жена сегодня бросила, или там, дача сгорела.

Поймал маршрутку, ехал с двумя девочками-эмо. Эмо всю дорогу хихикали и умудрялись общаться, не выпуская из рук мобильных телефонов. Обе они бешено эсэмэсились и при этом успевали что-то между собой обсуждать. Пару раз включали хрипучую, крикливую полифонию и хихикали ещё громче.

Доехали, вышли.

На подходе к метро Автозаводская замигал внутренний red alert: лёд! Встал, решил покурить и подумать пути обхода. Пока курил, впереди с воплями шмякнулась одна из девочек-эмо, один мальчик-школьник (на которого за это тут же наорал родной отец), и пизанская башня танко-образная пенсионерка. Плюнул, выкинул бычок, пошёл в обход.

В вестибюле метро какая-то дура в полосатой шубе нагло прорвалась сквозь турникеты. Тётка в будке заорала: "Шуба! Эй, шуба!" Ого. "Женщина", само по себе кошмарное обращение, уже не годится.

— Эй, шарфик!
— Слышь, свитерок!
— Алло, кардиган!

Foto (с) Jackie Baier.



view

Магда снова переехала. В Выхино. В советскую девятиэтажку, изуродованную снаружи разнобойными остеклениями балконов, а изнутри творчеством подростков, и, ввиду морозов, их самоличным присутствием на лестничных площадках.

Пьяный Гектор сидел на кухонной табуретке, тупо созерцая фаянсовое блюдечко и красиво разложенные на нём бутерброды с сыром. — "Пытаешься понять, что это такое?" — съязвила Магда и несильно пнула его тапком в бедро, — "Это бутерброды. С сыром. Сыр делают из молока, а молоко делают коровы. Ешь, чучело".

Гектор ничего не ответил, только засопел и отодвинул от себя блюдечко.

— Ну ты гондон, — рявкнула Магда.

— Просто я всё ненавижу, — прошептал Гектор.

Магда встала из-за стола и принялась расставлять тарелки в сушке,
которые и так бы прекрасно высохли, — "Хочешь, покатаю тебя по городу?"

— Город я тоже ненавижу. — Тарелка с бутербродами снова подвинулась к краю стола.

— Ты мне напоминаешь мужа, — Магда оставила тарелки, села обратно, заложила ногу за ногу, — тупой эгоистический алкоголический инфантильный идиотский нигилизм. И скверноблядие притом. Мутное тупое мужское якобы-интеллектуальное скверноблядие. Я бы таких, как ты, топила бы в реке. И продавала бы билеты заранее. И оставь, блятть, в покое блюдце!!!

Сквозь тонкую деревянную дверь донёсся дружный хохот подростков с лестничной площадки, как если бы снималась очередная серия "Аншлага".

— Поехали. В город. На МКАД. Куда хочешь. Давай.

* * *

— Вот что именно тебя так бесит, дорогой?, — спросила Магда, выруливая на МКАД у Жулебина, — что именно тебя гнобит, сводит в гроб, съедает печень и отравляет жизнь?

— Ну, для начала, мы все умркрхкх.... умрём, — Гектор подавился шампанским, которое забило ему пеной носоглотку, — далее, меня всё отвращает и бесит. Вокруг мерзость и мразь. И некуда, ик... идти. — откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша.

— Не уйти и не уехать, угу, — Магда вжала педаль газа, и автомобиль резко набрал скорость, — а как ты раньше-то с этим боролся? Когда всё доставало, все заёбывали, и впору застрелиться а-ля Ленский?

— Ленский не стрелялся. Его убил Онегин. Случайно. — Гектор отдышался и с ненавистью посмотрел на шампанское, — когда меня доставали, я обычно говорил, "я ем". Или "я занят". Однажды, когда родители целый день орали, и не было спасения, потому что жрать нечего было, году в 1992-ом, они меня зае... Хм. Замучили. Типа, почему я денег не приношу и чем-вообще-хз-занимаюсь и что меня давно-надо-давно-пора сдать на мясокомбинат на сосиски, или в Академию Наук как учебное пособие, говорящее или в качестве скелета.

— Хм. Ты и так ходячее пособие по анатомии скелетов.

— Спасибо. Так вот, я им отвечал, что читаю Гая Юлия Цезаря. Ну, ты знаешь, папа у меня был профессор по античным делам, но он к тому времени убежал успокаиваться к комку. Там продавали спирт Рояль. Это ведь он мне имя дал.

— Рояль? И причём тут цезарь? У меня только бабушка говорила, "я не Юлий Цезарь, чтобы несколько дел сразу делать", когда злилась; это же всё мифы и выдумки.

— Мать ненавидела меня за то что я не стал великим математиком. И когда я отвечал, что читаю Цезаря, он ехидно спрашивала, "в чьём изложении?". Я отвечал, "В его собственном". Она не верила и я показывал ей обложку, где было написано "Гай Юлий Цезарь. Записки о галльской войне". Она ужасалась великому имени и успокаивалась. Хотя бы на время. Потом требовала показать, что это не порнографический роман, о чём она подозревала по картинке с голым воином на обложке. О научности книги она судила по наличию комментариев и трескучих еврейских имён редакторов. Когда комментарии и еврейские имена обнаруживались в достаточном комплекте, она успокаивалась окончательно.

— Совсем окончательно?

— Нет, конечно. Только до тех пор, пока не возвращался папа после общения со спиртом Рояль у комка на перекрёстке.

Магда заржала и снова надавила на акселератор.

Gaius Sallustius Crispus пишет:
Когда сенат, как я уже говорил, одобрил предложение Катона, консул, сочтя за лучшее не дожидаться ночи, поскольку за это время могло произойти что-нибудь неожиданное, приказывает тресвирам приготовить всё необходимое для казни; сам он, расставив стражу, отводит Лентула в тюрьму; преторы поступают так же с другими заговорщиками. В тюрьме, если немного подняться влево, есть подземелье, называемое Туллиевым и приблизительно на двенадцать футов уходящее в землю. Оно имеет сплошные стены и каменный сводчатый потолок; его запущенность, потёмки, зловоние производят отвратительное и ужасное впечатление. Как только Лентула спустили туда, палачи, исполняя приказание, удавили его петлёй. Так этот патриций из прославленного Корнелиева рода, когда-то облечённый в Риме консульской властью, нашёл конец, достойный его нравов и поступков. Цетег, Статилий, Габиний и Цепарий были казнены таким же образом.

(Из изложения провалившегося заговора Сергиуса Катилины)

Как представишь себе это подземелье, где в числе прочих сгинули Филипп V, последний царь Македонии, и Югурта, мерзкий царь Нумидии, так аж страшно становится.

Римляне были низкорослыми; ещё Цезарь писал, что, к примеру, галлы с презрением относились к римлянам именно из-за их низкого роста, в то время как неизвестный автор "записок об африканской войне" отмечал громадный рост и физическую красоту наёмников-галлов, падших на поле боя.

В силу этого можно заключить, что Туллиево подземелье было размером с большую комнату в современной многоэтажке, или даже меньше, и, при отсутствии электричества и особого энтузиазма к уборке среди рабского персонала, за многие века действительно невероятно провоняло; склизкие камни помнили сотни казней, которые можно было счесть за милость, если принять во внимание что некоторые пленники, типа царя Югурты, погибали там не от удушения петлёй, а от обычного голода.

Мне представляется, что голодная смерть не всегда была намеренной. У римлян не было института многолетнего тюремного заключения с трёхразовым питанием и постоянным персоналом надзирателей. Скорее, иногда о пленниках просто забывали, пока тюремщики веселились в Сатурналии или другие обще-римские праздники. А потом приходили на рабочее место и обнаруживали, увы и ах, распухший труп.

* * *

С Югуртой, впрочем, отдельный случай. Советские историки просто утверждали, что "нумидийский царь Югурта много раз подкупал сенаторов и трибунов", выставляя его при этом чуть ли не борцом за свободу своего народа, и делая акцент на продажности римского сената.

Впрочем, советские историки не упоминали, каким образом Югурта стал царём: дело в том, что он был незаконнорожденным сыном нумидийского царя, который, тем не менее, официально его принял и усыновил наравне со своими двумя законными сыновьями, Адгербалом и Гиемпсалом. Последнего Югурта коварно убил, а Адгербала разбил в битве и осадил в крепости, хотя Адгербал был кроткого нрава и вообще был склонен к поэзии — его письма римскому сенату не опозорили бы и Шекспира. Но продавшийся за деньги Югурты сенат Рима наплевал на Адгербала, которого Югурта тоже жестоко казнил.

Вот вам советский "борец за освобождение от римского ига".

Впрочем, он всё равно в итоге умер от голода в описанном выше подземелье.

Как всегда, под утро смутные терзания, желания, и ощущение вины. Но больше всего хочется печени трески. Я печени трески уже сожрал столько, что подозреваю, что траулеры в Кёнигсберге и Владивостоке только на меня работают, но всё равно хочу ещё и ещё. Печени трески. Странные желанья, странные устремленья.

Печень трески — это песня, услада и радость. Это изысканный вкус, непривычная форма, удивительная сочетаемость. Но лучше всего — с картохой и огурчиками. Или томатами. Римский разврат за 60 рублей. За 2 доллара. Такого нет даже в США. В Америке за 2 доллара можно купить разве что брикет мороженых куриных ножек? отрезанных от перекормленных гормонами кур. В Америке нет печени трески. И в Англии нет, я спрашивал. И в Европе нет.

А в России есть. Впору устроить триумф на Красной площади и построить специальную триумфальную арку. Не в честь императора Рима, а в честь печени трески. И её доступности сенату и народу Рима москвичам.

Почему-то именно под утро всегда хочется печени трески, а если её нет в магазине, я воспринимаю это как личную обиду — как если бы они выбежали из-за прилавка и наблевали мне за шиворот или подложили какашку в почтовый ящик вместо очередного выпуска журнала Ships Monthly. Только потому что у них нет печени трески. Гады. Ненавижу. Но я знаю, где всегда есть печень трески. И я щас туда пойду.

Насколько хорош английский язык. Что в русском — маяк, тошнотворное утреннее советское радио, созвучное со словом "маяться", и бедный замаянный чекистами Маяковский: своим составом слова ничего не говорит, английское light-house — дом света. Ну разве не чудесно. Правда, лучше бы писать его через дефис, потому что сочетание согласных "ghth" выглядит достаточно коряво. Но — дом света! Даже так можно, с заглавных букв: Дом Света.

Я бы хотел быть смотрителем маяка. Спал бы днями, когда маяк и так хорошо виден, а ночами, под вой ветра и плеск волн и перещёлкивания автоматического оборудования, читал бы книги и сидел бы в интернете; и вокруг никаких людей, никакого ужасного метро и чудовищного Правительства Российской Федерации.

Я бы ел свеже-пойманную рыбу и не узнавал бы новостей, если бы не хотел их узнать, и, даже, наверное, прикормил бы пару чаек. Со мной жила бы собака, которая лаяла бы на дельфинов и скулила бы из-под кровати во время штормов, и пара бесстрашных кошек, которые регулярно царапали бы собаке нос и от обилия рыбы были бы жирными, с лоснящейся шёрсткой, довольными жизнью и весьма своевольными и дерзкими.

Раз в месяц прилетал бы вертолёт с месячным запасом соли, спичек, и газет, и от его стрекотанья кошки вместе с собакой прятались бы в ужасе под кровать, а я расспрашивал бы пилота о новостях на планете и в особенности, не умер ли президент Путин от желудочных колик и дурных предзнаменований, и не лопнул ли Петросян, и какие при этом были побочные разрушения.

От постоянного беганья вверх-вниз по винтовым лестницам у меня пропала бы пивное пузо и выработалась бы весьма привлекательная фигура, и жопка как две половинки арбуза, но я не особо страдал бы от невозможности кого-либо очаровать; скорее, я бы радовался жизни и солёному ветру и спокойствию и что ничего страшного не может случиться, кроме как если на мой маяк вдруг наедет какой-нибудь круизный лайнер, но таких случаев в истории маяков не было, хотя один раз на маяк свалился вертолёт.

Вокруг меня было бы море, много пароходов, ветер и брызги и море;
как же это было бы увлекательно и интересно, но — несбыточно.

Гы, а по ночам мне бы снилось что у моего маяка
терпит крушение танкер с пивом =)

Я нажрался в сопли и потому не могу быть вменяемым.

Рассказ: бледная дряблая немка купила виллу на западном побережье Италии. И судорожно пьёт мультивитаминки, но у неё обнаруживается рак. Неоперабельный, чудовищный, ужасный, убийственный рак. Think Litvinenko. Вот она, бедная, мается по комнатам своей виллы. Особенно по ночам — просыпается и шарахается по балконам и террасам, распугивая летучих мышей, шароёбится при луне из атриума в перистиль; но, будучи немкой, сохраняет самообладание в остальное время суток и вообще пытается сохранить лицо на публике, когда ходит в скромный местный супермаркет, чтобы запастись йогуртами и рукколой.

И вот, в одну из беспокойных ночей, она забредает на балкон над бассейном, в котором ей ни разу и мысль даже не пришла искупаться, и замечает мускулистого загорелого парня. Голого, совсем голого. Это обязательно. Загорелая кожа, рельефные мускулы, и член от которого Останкинский мясокомбинат убежит в ужасе в полном составе в Сибирь, включая сосисконабивочные станки и колбасонаматывательные агрегаты, и генерального директора в комплекте, как его там зовут.

Она тихо стонет и не осмеливается приблизиться, в то же время ощущая непреодолимое воздействие рака и зловещие смертельные метастазы в рёбрах, позвоночнике и черепных костях.

Мускулистый Адонис с формами, приводящими в ужас Останкинский мясокомбинат, оказывается гастарбайтером из Румынии, который случайно обнаружил вроде бы заброшенную виллу, — ведь немка экономила электричество и не включала свет — и решил искупаться, а потом ещё раз искупаться, и привык. Тем более что сама немка в бассейне не купалась, потому что не умела плавать.

В это время хозяйка виллы, затаив дыхание, смотрит на него сквозь закрытые жалюзи, и испытывает — ну, что-нибудь она испытывает. На третью ночь она решает угостить купальщика вермутом. И оставляет на бортике бассейна пол-литра Мартини и коническую рюмку на тонкой ножке. И оливок в блюдечке. Как ёжику оставляют молочка в плошке. И потом трепетно, в сумраке нарочно погашенных огней, наблюдает, как румынский Адонис с удивлением обнаруживает Мартини и оливки и рюмку, и уничтожает первые два айтема с помощью третьего, небрежно болтая кошмаром-и-ужасом Останкинского мясокомбината в приятной голубой воде бассейна.

Немка наблюдает это ещё несколько дней, поставляя необходимое количество Мартини и оливок на бортик бассейна, а на седьмой день делает себе чай, и дрожащими склеротическими пальцами кидает в себе рот несколько десятков таблеток Люминала в тёмной, нераспознаваемой кухне. Запивает их чаем. Скушивает несколько йогуртов из холодильника. Дожидается скорого вечера. Смотрит на румынские мускулы сквозь тёмные жалюзи. Смотрит на переливающиеся мускулами тело. Смотрит. Он пьёт вермут. Она отправляется спать. Не зажигая свет. Сворачивается клубочком, комочком. Подтягивает колени к груди, и одеяло натягивает поверх спины и плеч. Когда её найдут мёртвой, пусть думают, что она умерла в счастии и неведеньи.

Мне было пять лет, и я только начал ходить в школу, когда один учитель обнаружил, что я не вижу, что написано на доске. Мальчик, с которым я сидел за одной партой, прошептал мне в ухо: "твои глаза испорчены". В те детские годы, пока дефект зрения не исправили очками, я мог узнать лицо человека только если я был к нему совсем близко. Телевизор был для меня радиоприёмником с мигающим пятном, цвет и интенсивность света которого просто сопровождали звук, чтобы лучше донести настрой. До пятилетнего возраста я верил, что все вокруг меня воспринимают окружающий мир так же, как я.

Я помню набор кругленьких стеклянных линз, и металлические щелчки, которые слышались каждый раз когда окулист их менял в тяжёлой железяке на моей переносице, спрашивая, "Как видно? Лучше или хуже?". Я помню пронзительную отчётливость букв на его проверочной таблице, которые вдруг появились из расплывчатой мглы. Окулист сказал, что мои очки будут готовы только через неделю.

В один из дней моей последней недели размывчатых лиц и смутных очертаний вещей, я с друзьями перебрался через ограду охраняемого коттеджного посёлка рядом с морем в Триполи, рядом с тем местом где мы жили. Нам нравилось играть в футбол на безукоризненных безлюдных газонах. Для нашего поля мы выбрали луг, который переходил в склон холма, за которым было несколько вилл; этих вилл не было видно за холмом.

Когда настало время разбиваться на команды, случилась очередная ссора: какая команда взяла бы меня; к тому моменту я уже смирился с тем, что из меня никогда не получится хороший футболист. Меня обычно ставили вратарём, и, поскольку я редко видел мяч вовремя, мне не всегда удавалось его перехватить; большую часть игры я проводил в поисках округлого размытого белого пятна, каким я видел мяч. Мы начали играть и я неуверенно подпрыгивал и дёргался в воротах, когда мяч, как снаряд, пролетел мимо меня и скрылся из поля зрения. "Он за холмом", сказал один из друзей.

Когда я добрался до вершины холма, я увидел очертания людей, который сидели на террасе одной из вилл. Я сбежал по склону, надеясь, что они помогут мне найти мяч. Когда я добежал достаточно близко, я увидел, что двое мужчин сидели в садовых креслах примерно в метре друг от друга. Двое других, более внушительных мужчин стояли позади сидящих, один из которых был крупнее и чернее другого. Он помахал мне рукой, чтобы я подошёл. Чем ближе я подходил, тем чернее и страшнее он мне казался. Тогда я увидел мяч — он был как раз под его креслом. Из-за своего размера, этому мужчине было трудно нагибаться, но в итоге он ухватил мяч и притворился, что бросает его мне, после чего усмехнулся. Когда я подошёл, чтобы забрать мяч, он резко бросил его себе за спину и схватил меня. Тогда он громко рассмеялся, и я увидел его жирный красный язык. Я расплакался. Он посадил меня себе на колено и стал гладить меня тяжёлой ладонью по спине; с каждым его движением плетёное кресло поскрипывало под его весом. От него волнами исходил удушливый запах одеколона.

Внезапно он надул щёки и выпучил на меня глаза. В обе его ноздри можно было всунуть по засушенной фиге. Именно тогда я узнал более светлого мужчину в другом кресле. Это был наш Вождь. Полковник каждый день смотрел на нас со стены класса. Теперь полковник Каддафи тоже смотрел на меня. Я не знал, куда девать свои руки. "Как тебя зовут?" — спросил человек, на чьём колене я сидел. Когда я не смог дать ответ, он посмотрел на Каддафи и сказал, "как мило".

Я услышал, что один из моих друзей окликает меня по имени. Чёрный человек улыбнулся и приложил ладонь лодочкой к уху, как будто он пытался услышать голоса моих друзей. Меня снова окликнули по имени. "Хишам", сказал он, "Твоё имя Хишам", и засмеялся. Полковник Каддафи тоже попытался засмеяться. Мужчина позади полковника, с Калашниковым за спиной, наклонился и дружелюбно глянул на меня сверху вниз. Вождь приказал одному из охранников принести мяч. Я схватил мяч и побежал обратно на холм, в спешке вытирая слёзы, чтобы добежать до вершины холма и сбежать вниз к нашему футбольному полю без слёз. Когда ребята спросили, почему было так долго, я пожал плечами и пнул мяч так высоко, как только мог.

Спустя несколько дней, уже в очках, я смотрел телевизор, от которого теперь не мог оторваться, когда начались новости, и на экране появились те самые двое мужчин среднего возраста, с которыми мне пришлось пообщаться в день футбольной игры. Они сидели рядом; впрочем, в этот раз в помещении и без телохранителей, и я услышал, как телеведущий объявил их имена: Вождь и Иди Амин; Иди Амин, который забрал у меня мяч, сидел в своём кресле, и глядел на меня через стеклянный экран телевизора.

(с) Хишам Матар, (с) The Guardian Review. Перевод мой.

Иди Амин, полковник Каддафи.

... пропевшему песню петербургским коммуналкам.

Когда я родился, папа с мамой жили в московской коммуналке в Старопетровском проезде на Войковской, в доме 12 корпус 6, в шестикомнатной квартире где жили пенсионеры, алкоголик и семья азербайджанцев, и где вообще не было никакой ванны и горячей воды в придачу.

На громадной кухне было шесть кухонных столов — современников дома (1936), одна газовая плита и одна раковина с маленьким латунным краном (я звал его "крантик", равно как и собственный орган размножения, потому что на кухонный кран был зачем-то надет отрезок резиновой трубки, что делало его похожим на, и из обоих устройств — латунного и моего — иногда проистекали жидкости).

На громадной кухне также было не менее громадное количество тараканов — во время одной особенно яростной облавы, когда в попытках их, тараканов, аннигиляции, был даже снят стенной шкаф, среди прочих особей обнаружился таракан-альбинос: по форме обычный рыжий пруссак, но — белый, чуть ли не полупрозрачный. Его я убил с особенным удовольствием.

Хм, вот вам почва для обвинений в ксенофобии — тараканы изначально враги, но необычного врага вдвойне хочется уничтожить, потому что он и враг, и нестандартная особь притом. Таракана-альбиноса я убил, кажется, дуршлагом.

В нашей коммуналке потолки были три с половиной метра, в комнатах громадные чугунные батареи, и с одной стороны дома окна выходили на забор цементного завода, а с другой стороны на такой же пятиэтажный корпус того же года постройки, но под номером "дом 12, корпус 5". Полы были дощатые, с такими щелями, что в них иногда проваливались уроненные советские монеты и неосторожные домашние животные; домашних животных, впрочем, держать не позволялось, а то в результате был бы ад и армагеддон и перестрелка с участковым.

Не знаю, как в других коммуналках, но в нашей интеллигенты не разводились. Баба Нина не могла стать интеллигентом в силу рабоче-крестьянского происхождения и наступившей с возрастом глухоты; азербайджанскому семейству невозможно было объяснить значение слова "интеллигент", даже если объяснять с момента смерти Черненко и до двухтысячного года, а алкоголик фанател от фильма Чапаев и иногда гонял по коридору с веником вместо сабли, приводя в ужас коренных москвичей — моих родителей, которые в сущности были интеллигентами, но были чересчур заняты своими делами, чтобы задумываться о своём статусе. Мама воевала со своим начальником лаборатории и руководством Академии Наук в целом, в то время как папа водил любовниц в ту самую комнату в коммуналке, пока мама была на работе, а я игрался в кубики в детском саду.

Остальное про ту коммуналку я уже писал года два назад; и сейчас всё равно все шесть корпусов дома 12 по Старопетровскому проезду снесли и построили многоэтажки.

Я люблю евреев. И не люблю тех, кто отрицает факт Холокоста.
То, что ниже — не провокация, а аргумент.





view

Gay Urban Gothic.


view

Лентяй прислал подарок: слово "помощьниться" в каком-то резюме. В смысле, "помощница". Я бы душу продал за скан оригинала. Новый глагол в великом и могучем секретарском. Языке.

Сегодняшний МК тоже отличился, хоть и не так спектакулярно — астронавтка. Я долго перечитывал по буквам, и всё равно мерещилось слово "травка". Как насчёт "космонавтка" и "аргонавтка" для полноты ряда? А, ещё "танатонавтка" (special for Ibiza). История тоже хороша — американская Терешкова влюбилась на орбитальной станции в американского Титова, а американский Титов полюбил другую, и именно эту другую влюбленная американская Терешкова пыталась то ли убить, то ли покалечить — тёмная история, сэр (с).

Я бы эту МК-шную бабу, у которой пальцы поднялись напечатать слово "астронавтка", взял бы за ухо, да и вывел бы на мороз, чтобы она там стала безработонавткой и бомженавткой, а также плаконавткой и сопленавткой, после чего сослал бы в Сахалинскую областную думу (тоже весёлые ребята) на вечное поселение в качестве бессменной помощницы младшей уборщицы, и в трудовой книжке записать: "швабронавтка".

Я люблю евреев.

Кто как летает во сне?

Ну-у, я летаю низко — жопку видно. Обычно обнаруживается, что сила притяжения резко уменьшилась, и, оттолкнувшись ногами, можно приземлиться километра этак через два. Или подпрыгнуть и теребить ладошками, чтобы оставаться в воздухе. Воздух ощущается как вода, только не мокрая, и я не столько летаю, сколько плаваю в воздухе, как угорь или дельфин.

Я никогда не умел плавать; когда в Одессе мальчик с которым я лишился всякой девственности неожиданно, со спины, столкнул меня с пирса, я камнем пошёл ко дну — даже помню, что дошёл чуть ли не до дна — и почему-то в сознании была только одна мысль — колхозные тракторы. Те самые, 1920-х годов, с открытыми кабинами, которые так любила показывать советская пропаганда. Чёрно-белая картина: советские тракторы. И больше ничего.

Потом включился инстинкт выживания, и я начал бешено теребить лапками, чтобы всплыть наверх. Наверное, повезло и в том, что меня столкнули в момент вдоха, когда лёгкие были наполнены воздухом, поэтому у моего тела была естественная плавучесть. Не знаю, как это по русски, в английском — bouyancy. Я начал двигаться вверх; тракторы пропали, я увидел заросшую ракушками стенку пирса, которая всё быстрее уходила вниз, в то время как я всплывал наверх. Выплыл.

Вот и во сне я летаю именно так — скорее, всплываю — кажется, невероятно медленно, как в воде.

А про то что вся жизнь в момент смерти перед глазами проходит — чушь и ерунда. У меня вот были тракторы. Когда сердечный приступ был, вообще ничего не было. В общем, врут. Или сами себе придумывают невесть чего.

* * *

Интереснее другое — я часто во сне вожу автомобиль. Мой опыт в этой области — несколько часов, когда один мой любовник (и хороший друг) учил меня водить на своём Мерседесе у нас в парке, но в густой траве пряталась какая-то железяка, и я на неё наехал, в итоге Мерседесу оторвало глушитель и друг влетел на 600 тогдашних баксов ремонта, в силу чего уроки прекратились. А во сне я нормально вожу, и даже иногда лихачу, и мне это ужасно нравится. Даже лучше, чем летать.

Муклы — зловещие русские Барби.
view

Сейчас вот смотрел на себя в зеркало — а готов ли я за любимого жизнь отдать — не получил ответа. Рожа вроде моя, волосы по плечам, борода, а в глазах ответа нет. Грустно стало и невыносимо.

С другой стороны, кто громче кричит, тот тише плачет — в реале по-разному может развернуться; и, приди случай, когда нужно, тогда может быть всё выйдет по-другому, а не как в благоустроенном городе с зарплатами и регулярным автобусным сообщением и бомбилами по 100 рублей. Что тогда? Когда приходит выбор да или нет? Тогда, наверное, да — слишком стыдно будет жить потом.

Выбор, выбор — ключевое слово. Ключевое слово, ключевое дело.

С третьей стороны, может получится и так, что всё зря. Впрочем, тогда решать уже не мне. И не ему. Его я всегда исключаю. По-всякому бывает. Но всё равно решение будет такое же. Хочется надеяться. Римляне помогут. Мало удовольствия быть современным. Я сделал свой выбор — он. Хотя он даже об этом не знает. Точнее, знает, но не рассчитывает. Может быть, эти рассуждения придётся применить на практике. Это определённо лучше, чем сдохнуть от воспаления лёгких в больнице, или что там ещё бывает.

Всякого рода конкурсы красоты суть дрянь, если не сказать хуже. Ладно, что все глазеют, кто не попадя — у всех есть свои слабости — но что думают те, кто выставляют свои фото на всеобщее обозрение? Я не понимаю, о чём они думают.

Чего? Они? Хотят?

Восхищения? А зачем? Восхищения обычно хотят те, кого комплексы заели, вкупе с паранойей и манией величия. Тело — тельце — бренно и непостоянно. Гордиться телом или личиком... Красота не извиняет. Это просто бонус, который кому-то достался, а кому-то нет. Об этом вообще нет смысла говорить, не то что обсуждать или сравнивать. Хорошо, если она есть, но конкурс красоты — это идиотское извращение изначально.

Разумеется, внешность нельзя игнорировать — это всегда плюс, если человек тебе симпатичен, и минус, если отвратен — но это никак, ни с какого краю, не критерий.

Даже в café society, где все меряются брэндами одежды и предпочтеньями в коктейлях, и то больше смысла — по крайней мере, брэнды и коктейли нужно выбирать самостоятельно — это не то, что тебе мама с папой передали с генами.

Даже конкурсы культуристов более осмысленны — потому что культуристы именно на эти конкурсы работают, а на них, в свою очередь, работает индустрия спортивных журналов, биологических добавок и прочей дряни — но всё равно в итоге это конкурс достижений, а не данностей.

* * *

Красота, в конце концов, это всего лишь биологическое средство дать понять потенциальному партнёру, что от него (неё) у тебя будет здоровое потомство. Всего-то. Красота — это что-то типа рекламного плаката здоровых генов. Биллборд, стикер, бегущая строка.

* * *

Кто видел моего бывшего, все говорили, "какой страшненький!" Но он — мой бывший, самый любимый и непревзойдённый. Я могу про него написать поэму и некролог, воспеть его как героя и уничтожить как последнего негодяя, и притом в лицо. Что бы он делал на подобном конкурсе? Что бы я делал? Конкурсы красоты так же нелепы, как состязание, у кого больше в карманах использованных автобусных билетов или соревнование за самую большую козюльку из носа.

* * *

Хуже того, современное общество, помешанное на красивых картинках из глянцевых журналов, реально думает, что красота что-то даёт. Любят не за красоту, уж это я точно знаю. Приедет какая-нибудь нахема (в нарицательном смысле уже можно включать в словарь Ожегова) в Куршевель, настрижёт с олигархами пару сотен тысяч евро, а что она в 30 лет делать будет? Со слезами умиления перечитывать свой дневник и пересматривать фотки — вот какою я была?

* * *

Я сам в 16 был ого-го какой мальчик. И что мне это дало? Ни-че-го. Кроме разнузданного секса, который сейчас, оказывается, и не нужен вовсе. Точнее, бесполезен и бессмыслен. Пост-фактум. Даже вспомнить толком нечего, кроме как где любовь была. А её, родимой, было ой как мало.

* * *

В общем, конкурсы красоты вызывают у меня чувство где-то между жалостью к бездомным котятам и состраданьем к девяностолетним старушкам в переходах метро.

Вчера на совершенно ровном месте поскользнулся и упал на на осколки разбитой бутылки. Рука снова изрезана. В безымянном пальце застрял крохотный осколок, и только сегодня он вышел наружу с маленьким фонтанчиком крови, когда я мыл руки. Терроризм окружающей средой моего скромного тельца успешно продолжается. Причём всё глупо как-то. Ладно бы, я пьяным в реку свалился или с троллейбусом столкнулся (реки не было, троллейбус был); можно было бы хотя бы похвастаться. Так нет же, всё строго на бытовом уровне. Кошка оцарапала запястья как будто я собирался кончать жизнью (а я и не думал, я просто хотел кошку потискать, уж больно она смешная дура). Лбом чихнул о барную стойку — шрам так и остался. Теперь вот левая рука выглядит так будто я ею как минимум витрину ГУМа разбил, а не у входа в метро поскользнулся. Хочу в барокамеру, как Майкл Джексон, а-а-а!

Основное ощущение — хочется быть как можно дальше от того, что происходит вокруг, что случается на улицах, и, самое главное — от всего, о чём говорят, о чём пишут; от всего, что makes the news. Давайте договоримся, это — там, а я здесь, или наоборот; и чтобы никаких лобачевских с их пересекающимися параллельными прямыми. У меня ещё три четверти записок Цезаря о галльской войне не прочитаны. Римляне — мои воображаемые друзья, а с мёртвыми не стоит состязаться, ради собственного же блага.

В до-христианском Риме был следующий способ проклятия: на тонкой свинцовой пластине вырезывали имя проклинаемого, и рисовали кинжал с крылышками. Затем пластину ночью прибивали гвоздём к дверям проклинаемого, и проделывали это три раза; причём третий раз — в полнолуние, и подкрепляли проклятие сексуальным соитием с человеком, который тоже ненавидел проклинаемого; ненависть сообщала проклятию необходимую силу. Последнее, что слышала жертва — свист летящего в воздухе призрачного, но убийственного кинжала, в то время как убийцы могли предоставить претору железные алиби на момент убийства.

Хм, забыл, к чему это... А! к тому, что давайте я буду здесь, а всё остальное — там; наплевать на реальность, пусть она там идёт своим чередом; дальше будет больше римлян и всех кто вместе с ними жил. Если повезёт, найду ещё побольше этрусков.

Всего лишь защитные механизмы. Привет Архимеду. Хоть и враг.

Прочитал у Цезаря: "Они знали по опыту, что корабельными носами повредить неприятелю нельзя, а если они и устанавливали на своих судах башни, то они не достигали высоты неприятельских корм, и, таким образом, обстрел их с более низкого пункта был не вполне действителен, тогда как галльские снаряды били с большей силой." — и не понял, что за "башни" римляне строили на кораблях.

Впрочем, гугль нам помог: ниже приведена картинка как раз с такими башнями. Впрочем, если Цезарь досадует, что башни "не достигали высоты корм неприятельских судов", то какого же размера были корабли у галлов? Античные "Титаники"?

В английском языке, кстати, бак — носовая часть корабля — до сих пор называется forecastle, или, в буквальном переводе, "передний замок".

* * *

Гай Юлий Цезарь о войне на море
и оснащении галльских судов.
Записки о Галльской войне.

Надо сказать, что их (галлов) собственные корабли были следующим образом построены и снаряжены: их киль был несколько более плоским, чтобы легче было справляться с мелями и отливами; носы, а равно и кормы были целиком сделаны из дуба, чтобы выносить какие угодно удары волн и повреждения; рёбра корабля были внизу связаны балками в фут толщиной и скреплены гвоздями в палец толщиной; якоря укреплялись не канатами, но железными цепями; вместо парусов на кораблях была грубая или же тонкая дублёная кожа, может быть, по недостатку льна и неумению употреблять его в дело, а ещё вероятнее потому, что полотняные паруса представлялись недостаточными для того, чтобы выдерживать сильные бури и порывистые ветры Океана и управлять такими тяжелыми кораблями.

И вот когда наш флот сталкивался с этими судами, то он брал верх единственно быстротой хода и работой гребцов, а во всём остальном галльские корабли удобнее приспособлены к местным условиям и к борьбе с бурями. И действительно, наши суда не могли им вредить своими носами (до такой степени они были прочными); вследствие их высоты нелегко было их обстреливать; по той же причине не очень удобно было захватывать их баграми. Сверх того, когда начинал свирепеть ветер и они всё-таки пускались в море, им было легче переносить бурю и безопаснее держаться на мели, а когда их захватывал отлив, им нечего было бояться скал и рифов. Наоборот, все подобные неожиданности были очень опасны для наших судов. (...)

Одно только наше приспособление оказалось очень полезным — острые серпы, вставленные в шесты и прикреплённые к ним, приблизительно вроде стенных серпов. Когда ими захватывали и притягивали к себе канаты, которыми реи прикреплялись к мачтам, то начинали грести и таким образом разрывали их. Тогда реи неизбежно должны были падать, и лишённые их галльские корабли, в которых всё было рассчитано на паруса и снасти, сразу становились негодными в дело. Дальнейшая борьба зависела исключительно от личной храбрости, в которой наши солдаты имели тем больший перевес, что сражение шло на глазах Цезаря и всего войска, и, следовательно, ни одно сколько-нибудь значительное проявление геройства не могло остаться незамеченным, ибо все ближайшие холмы и высоты, с которых открывался вид на море, были заняты нашим войском.

Когда реи, как мы указали, бывали сбиты, то по два и по три наших корабля окружали один неприятельский, и солдаты, напрягая все силы, старались перейти на неприятельские корабли. Когда, таким образом, было взято с бою несколько кораблей и варвары заметили, что против этого все средства были бессильны, они поспешили спастись бегством. Но когда они уже повернули свои корабли в направлении ветра, вдруг наступило на море такое безветрие и такая тишина, что они не могли двинуться с места. Эта случайность особенно содействовала окончанию всего предприятия: гоняясь за неприятельскими кораблями, наши захватывали их один за другим, так что изо всей их массы только очень немногие достигли при наступлении ночи берега после сражения, продолжавшегося приблизительно с четвёртого часа дня до захода солнца. Это сражение положило конец войне с венетами и со всем побережьем.

Впрочем, при вторжении на британские острова Цезарь сел в лужу, потому что понятия не имел об океанских приливах и отливах:

В ту же ночь случилось полнолуние; а этот день обыкновенно вызывает в Океане сильнейшие приливы, что нашим не было известно. Таким образом, единовременно и военные корабли, на которых Цезарь организовал переправу войска и теперь приказал вытащить их на берег, заливало волнами, и стоявшие на якоре грузовые бросало в разные стороны бурей, так что у нас не было возможности ни управлять ими, ни подавать, где нужно, помощь. Значительное число кораблей разбилось, остальные же, лишившись канатов, якорей и прочих снастей, сделались непригодными к плаванию; а это, как и надо было ожидать, вызвало большую панику во всем войске.

.

Когда волнуюсь, беру себя за горло. Не с намереньем придушить себя, нелюбимого, а просто так, от ужаса. Горло тёплое такое, и там внутри какие-то кости двигаются, когда сглатываешь. Слюну. Пиво. Никотиновые сопли. Whatever.

Горло тёплое и шевелится. Или что-то внутри него шевелится, какие-то хрящики. Это внушает священный ужас к таинствам живой материи, на которой я незаслуженно паразитирую. Вот когда берёшь себя за подмышку, или за бицепс, или за поясницу, такого священного ужаса почему-то не возникает. Наверное, потому что подмышки подконтрольные. Захотел — сжал; захотел — разжал.

А с горлом такого не получается.

Главная опасность постройкам древних была не в землетрясениях и не в варварах, а в обычных пастухах, которыt растаскивали камни себе для хижин. Также крайне опасны были римские папы, которые постоянно хотели себе то новые дворцы, то новые конюшни, то новое ещё что-нибудь, и камень брали откуда поближе — ага, из римских развалин. Папы-то все умерли в своих новых дворцах, а их лошади умерли в своих новых конюшнях, а мы теперь можем увидеть подлинные постройки римлян только разве что на гравюрах Пиранези, потому что к настоящему моменту от них них (римских построек, а не пап) ничего и не осталось.

Кстати, вот сам маэстро Джованни Баттиста Пиранези.



Рим, форум, восемнадцатый век.
Остатки храмов Юпитера и ещё кого-то.