Магда снова переехала. В Выхино. В советскую девятиэтажку, изуродованную снаружи разнобойными остеклениями балконов, а изнутри творчеством подростков, и, ввиду морозов, их самоличным присутствием на лестничных площадках.

Пьяный Гектор сидел на кухонной табуретке, тупо созерцая фаянсовое блюдечко и красиво разложенные на нём бутерброды с сыром. — "Пытаешься понять, что это такое?" — съязвила Магда и несильно пнула его тапком в бедро, — "Это бутерброды. С сыром. Сыр делают из молока, а молоко делают коровы. Ешь, чучело".

Гектор ничего не ответил, только засопел и отодвинул от себя блюдечко.

— Ну ты гондон, — рявкнула Магда.

— Просто я всё ненавижу, — прошептал Гектор.

Магда встала из-за стола и принялась расставлять тарелки в сушке,
которые и так бы прекрасно высохли, — "Хочешь, покатаю тебя по городу?"

— Город я тоже ненавижу. — Тарелка с бутербродами снова подвинулась к краю стола.

— Ты мне напоминаешь мужа, — Магда оставила тарелки, села обратно, заложила ногу за ногу, — тупой эгоистический алкоголический инфантильный идиотский нигилизм. И скверноблядие притом. Мутное тупое мужское якобы-интеллектуальное скверноблядие. Я бы таких, как ты, топила бы в реке. И продавала бы билеты заранее. И оставь, блятть, в покое блюдце!!!

Сквозь тонкую деревянную дверь донёсся дружный хохот подростков с лестничной площадки, как если бы снималась очередная серия "Аншлага".

— Поехали. В город. На МКАД. Куда хочешь. Давай.

* * *

— Вот что именно тебя так бесит, дорогой?, — спросила Магда, выруливая на МКАД у Жулебина, — что именно тебя гнобит, сводит в гроб, съедает печень и отравляет жизнь?

— Ну, для начала, мы все умркрхкх.... умрём, — Гектор подавился шампанским, которое забило ему пеной носоглотку, — далее, меня всё отвращает и бесит. Вокруг мерзость и мразь. И некуда, ик... идти. — откинулся на спинку сиденья, тяжело дыша.

— Не уйти и не уехать, угу, — Магда вжала педаль газа, и автомобиль резко набрал скорость, — а как ты раньше-то с этим боролся? Когда всё доставало, все заёбывали, и впору застрелиться а-ля Ленский?

— Ленский не стрелялся. Его убил Онегин. Случайно. — Гектор отдышался и с ненавистью посмотрел на шампанское, — когда меня доставали, я обычно говорил, "я ем". Или "я занят". Однажды, когда родители целый день орали, и не было спасения, потому что жрать нечего было, году в 1992-ом, они меня зае... Хм. Замучили. Типа, почему я денег не приношу и чем-вообще-хз-занимаюсь и что меня давно-надо-давно-пора сдать на мясокомбинат на сосиски, или в Академию Наук как учебное пособие, говорящее или в качестве скелета.

— Хм. Ты и так ходячее пособие по анатомии скелетов.

— Спасибо. Так вот, я им отвечал, что читаю Гая Юлия Цезаря. Ну, ты знаешь, папа у меня был профессор по античным делам, но он к тому времени убежал успокаиваться к комку. Там продавали спирт Рояль. Это ведь он мне имя дал.

— Рояль? И причём тут цезарь? У меня только бабушка говорила, "я не Юлий Цезарь, чтобы несколько дел сразу делать", когда злилась; это же всё мифы и выдумки.

— Мать ненавидела меня за то что я не стал великим математиком. И когда я отвечал, что читаю Цезаря, он ехидно спрашивала, "в чьём изложении?". Я отвечал, "В его собственном". Она не верила и я показывал ей обложку, где было написано "Гай Юлий Цезарь. Записки о галльской войне". Она ужасалась великому имени и успокаивалась. Хотя бы на время. Потом требовала показать, что это не порнографический роман, о чём она подозревала по картинке с голым воином на обложке. О научности книги она судила по наличию комментариев и трескучих еврейских имён редакторов. Когда комментарии и еврейские имена обнаруживались в достаточном комплекте, она успокаивалась окончательно.

— Совсем окончательно?

— Нет, конечно. Только до тех пор, пока не возвращался папа после общения со спиртом Рояль у комка на перекрёстке.

Магда заржала и снова надавила на акселератор.