to sat-nav one's way to, as in: The world is equally
wasted on Coleen, who on a jaunt to St Tropez
unerringly sat-navved her way to McDonald's.
(с) The Observer Review.

Кто догадается, что означает это чудесное слово? =)

UPD: на мультитран.ру этого слова нет.

UPD2: жаль, если это слово пропадёт —
такой потенциал для иронического использования, к примеру:

After the twelfth beer, he encountered some
difficulties sat-navving his way to the loo.

Глубокой ночью снег на пустынной улице — одиночество в каждом снежном комочке — следы — кто-то здесь недавно прошёл — это так только в первые дни, потому что зимой снег из свидетеля превращается в грязного, коварного врага — а пока что, как первая влюбленность — чистый, тонкий, нежный — притворяется что прикроет собою грязь, защитит тебя от уличной мерзости. Троянский снег, нельзя ему верить, но так ведь иногда хочется. Что же делать; пойду его потопчу, смешаю с грязью, а потом мои каблуки будут плакать его рыхлой плотью на коврике в прихожей.

Сегодня приснилось, что пишу повесть про гея (не себя), маленького такого, крепенького, деятельного — который совращает сначала женщину лет 40, чтобы в итоге добраться до её сына лет 16, потом всё это вскрывается, женщина выгоняет сына из дому, сын кончает жизнь самоубийством; гей прокрадывается в кассу казино, где работает охранником, чтобы украсть всю дневную выручку и сбежать из этого города, но там, в казино, его уже подстерегает женщина, которую предупредил о планах гея один вокзальный бродяжка, которого накануне гей снял за 20 баксов на вокзале и влюбился в него, и рассказал ему о своих планах, чтобы убедить его уехать с собой — бродяжка вычислил женщину через интернет и всё рассказал её за дополнительные 20 баксов — короче, женщина подстерегает гея и расстреливает в гея весь заряд из своего большого блестящего магнума как раз в тот момент, когда сейф раскрывается и доллары сыплются на ковёр; на шум прибегает охрана и убивает женщину на месте, изрешетив её в дуршлаг, принимая её за грабительницу, в результате чего полтора миллиона долларов оказываются безнадёжно испорчены кровью и пулями, из-за чего хозяин казино кончает жизнь самоубийством, потому что он теперь банкрот, потому что это был его последний шанс, и потому что он должен был отдать эти полтора миллиона боссу мафии, который его иначе всё равно убил бы, но босс мафии тоже застреливается потому что вокзальный бродяжка оказывается его незаконным сыном, и босс не может перенести того факта что из его спермы рождаются предатели, а расследующий дело полицейский комиссар бросается с моста потому гей оказывается его братом, а он сам всегда хотел быть геем, но не мог себе этого позволить, а погибшая женщина оказывается его бывшей женой, которую он любил в школе, но которая его тогда отвергла, после чего он стал в душе геем а внешне брутальным полисменом; аутопсия даёт результат, что женщина была беременной то ли от гея, то ли от комиссара, и в итоге оказывается, что всю историю рассказывает этот самый нерождённый ребёнок, который всё-таки родился усилиями агентов генной инженерии.

Не надо рук, я в Кащенко сам дойду.

В Москве сгорел шестипалубный пароход.
Как же зверски я хотел бы там быть.

Читаю в новостях про смерть Туркменбаши; не верю своим глазам —
и как раз в этот момент в наушниках включается песня, гы, Metallica — Die, Die, My Darling.

Как всегда, в жизни всё рифмуется.

Интересно, а туркмены теперь обратно переименуют месяцы в январь, февраль, и далее по списку? А то помнится, январь у них называется в честь (гипотетического) отца Туркменбаши, а февраль — в честь его (опять же, гипотетической) мамы, а апрель, кажется, в честь хлеба, и ещё какие-то безумные переименования. Или наоборот, в честь него переименуют ещё и какой-нибудь ноябрь?

Самый скверный НГ был у меня году в 2001 или 2002, когда ещё была жива бабушка; у меня был очень срочный перевод и очередной раздрай в личной жизни; я до одиннадцати вечера просидел за компьютером, бешено тарабаня по клавишам, а потом просто отрубился; проснулся уже через час от чудовищной какофонии — на улице под окном все принялись орать и палить пиротехнику, а мама с бабушкой за стеной включили на полную мощность гимн советского союза — его тогда как раз только-только вернули обратно. Бешеный рёв безумных глоток.

* * *

Иногда хочется послать смс бывшему, на английском, потому что на иностранных языках обычные пошлые признания выглядят не столь пошлыми — но нельзя — потому что он просто не поймёт — не знает он никаких языков. Ощущение такой беспомощной немоты.

Беспомощная немота и в чувствах тоже — слишком много уже сказано-сделано, и все стандартные формулировки истёрлись в пыль. В тридцатый раз говорить по сути одно и то же — зачем? Молчим, молчим. Не говорим.

В Англии маленькая драчка — обозреватели газет против блоггеров. Одна тётка сказала, что блоггеры пишут более интересные рецензии на книжки, чем профессиональные критики — и понеслась. Я читал, ухохатывался — ну чисто разборки у Нахемы или у Дивы Дивной — обозревателя Рэйчел Кук назвали shit sandwich — "бутерброд с говном". Аргументы в диапазоне "а в твоей последней книжке цитаты неправильно приведены" — "а ты вообще сериалы по телевизору смотришь, чё с тобой разговаривать" — особо отличился редактор одной воскресной газеты, написавший той самой тётке язвительное письмо, что теперь, мол, книги этой тётки ни за что рецензировать не будут. Тётка обиделась и тут же скопировала письмо в свой блог, мол, полюбуйтесь. В общем, клочки по закоулочкам. Только симпашек им не хватает до полноты картины. А ведь взрослые люди, с шестизначными окладами в фунтах стерлингов.

blogosphere — блоговая биосфера.

bloggeuse extraordinaire — издевательский эпитет одной тётки применительно к другой тётке.

От себя предлагаю англичанам варианты новых слов:

blogobabble — бурчание в дневниках на тему других дневников

to be at bloggerheads with smb — вести персональую войну, один блог против другого

blogdog — "кусачий" дневник, или его автор

blogshed — кровавая резня в комментах

the stumbling blog — дневник или автор, из-за которого дерутся другие авторы

to do it bloggy-style — 1) заниматься сексом в комментах 2) устроить шумную бессмысленную свару.

Господи, скорее бы 11 января и всё как обычно.

Да, пора впадать в панику. Я ненавижу Новый год и связанную с ним истерику. Я ненавижу пиротехнику, и китайцев до кучи, откуда эта пиротехника берётся. Я ненавижу орущие толпы. Я вообще ненавижу орущих людей. Я сам могу устроить нехилый дебош, особенно на пару с калибаном, или кто ещё готов, но при этом никто никогда не будет орать "ура" сиплыми голосочками. Я ненавижу всю это новогоднюю шелуху. Я ненавижу гимн России в его сегодняшнем советском варианте (привет, гауляйтер Путин), я ненавижу самого Путина, и ненавижу телевизор как главный инструмент его власти. И ещё я раздельно и независимо ненавижу — Путина и телевизор, хотя, наверное, имело бы смысл их соединить в один государственнический микро-чип — пускай себе попискивает из-под ёлки, — "дорогие россияне!" — тьфу блять убить готов.

Скорее, пожалуйста, скорее 11 января.

— Возьми.
— Я не могу.
— Возьми, пожалуйста.

Чемоданы в багажник Паккарда, с женой на переднее сиденье — chauffeur уволен. Рывками по брусчатым набережным амстердамских каналов; трудно крутить руль без гидропривода; позади остаётся особняк с тысячами картин прошедших веков; вдалеке слышен грохот от немецкой артиллерии; резко вывернуть на пирс, на всякий случай рукой по карману — билеты на месте? — бегом, бегом, чёртовы чемоданы — каюта как винный подвал — Паккард остался на пирсе, и даже ключи в замке зажигания.

Ночь, качка, духота. Сто лет искусства, и вот так.
Нужно дышать. Наверх. Темно. Темно. — А-а-а-а!

Сломана шея.

Время.

— Стюард!
— Да, мадам.
— Мой муж ушёл на палубу, и его всё нет.
— Сейчас мы его разыщем, мадам.

Темнота.

Крик.

Сломан позвоночник. Стюард упал в тот же открытый люк на палубе парохода, но труп беглого мёртвого еврея смягчил его падение, и стюард остался жив.

Еврея звали Жак Гудстиккер. Во время оккупации в его галерею явился лично Герман Геринг, и ходил, пухлым пальчиком указывал, какие картины забрать лично для себя, а какие пустить на продажу во благо третьего рейха.

Я не вижу себя в этом мире.

Я даже сначала не понял, где есть что, и вообще на что похоже это судно.
Isthmian Lines. SS Steel Apprentice. Судя по расцветке, на военной службе.


Isthmian Lines, SS Steel Director.

.

.

Господа, приколитесь: mrparker удалился.

Дал у себя ссылку на мою запись про то, что он, "кажется, влюбился",
процитировал зачем-то стих Пушкина — я щас нашёл ссылку в яндексе,

И — удалился.

Паркер, вернись! Как же огород без пугала-то?

UPD: Я передумал.

Паркер! Не возвращайся никогда! Спрячься под юбку к своей бабе и никогда оттуда не вылизай! (в смысле, не вылезай!) Наймись в Кремль подтирать слюни Путину и выносить горшки за Сурковым! Мой колёса думским мерседесам! Сторожи Слиску, чтобы её снова не обокрали, или саму не уворовали и не обесчестили! Подстригай Грызлову усы, и выскребай грязь из-под ногтей Павловского! Только никогда! — слышишь, никогда! — не возвращайся в ЖЖ!

the Noughties — двухтысячные, по аналогии с the Nineties — девяностые, the Eighties — восьмидесятые. и т.д. Образовано от английского nought — "нуль", с отдельным подтекстом "дикие, неуправляемые", по созвучию с naughty.

Globish — Global English, как язык, отдельный от собственно английского — лишённый метафор, идиом, сложных слов и пр. — я бы его назвал "оскелеченным" английским (язык, от которого остался только скелет) — собственно, как раз то, чему учат на всяких идиотских курсах по всему миру.

Latinisation — превращение инглиша (или глобиша) в универсальный язык, наподобие латыни в древнем мире.

Coca-colonisation — кока-колонизация, экспансия американской культуры; термин впервые появился в 1960-х, но недавно я впервые встретил его в газетной статье — значит, термин жив.

So, what's this Globish revolution?
(с) The Observer, Sunday December 3, 2006.

I say tomato ... you say red, round fruit. Increasingly, people across the world use some sort of English, but it is not the Queen's. Robert McCrum, Observer Literary Editor, reports on why Globish — English-lite — is becoming the universal language of boardroom, the net and politics.

Jean-Paul Nerriere is the kind of high-flying Frenchman at which the Grandes Ecoles excel: cosmopolitan, witty, voluble and insatiably curious about the world around him. Formerly a naval commander, then a businessman, he is the proud holder of the Legion d'Honneur. In his blue blazer and cravat, twinkly Nerriere cuts a dashing figure, seems much younger than his 65 years and occupies a surprising place in contemporary European culture.
Now retired in Provence, the defining moment of his career occurred in the late 1980s. As a high-flying vice-president of IBM in America, Nerriere was put in charge of international marketing and on company trips to Tokyo and Seoul he did what Frenchmen have to do in the global marketplace: communicate with the locals as best he could in his heavily accented English. It was then, in 1989, that he had a life-changing revelation.

In scenes reminiscent of Lost in Translation, Nerriere noted that his conversation with the Japanese and Koreans was "much easier and more efficient than what could be observed between them and the British and American (IBM) employees who came with me". A thoughtful man, with a fascination for the exploits of Nelson, he noted that this observation of non-Anglophone English communication applied to "all non-English-speaking countries".
Then Nerriere came to his radical, perhaps revolutionary, conclusion: "The language non-Anglophones spoke together," he says, "was not English, but something vaguely like it." In this language, he noted, "we were better off than genuine Anglophones". This language, he decided, "was the worldwide dialect of the third millennium". In a moment of pure inspiration he called it "Globish" (pronounced "globe-ish").

Globish is not "pidgin" or "broken" English but it is highly simplified and unidiomatic. Nerriere observes that in Globish you could never say, "This erstwhile buddy of yours is a weird duck who will probably put the kibosh on all our good deeds." That might make sense in Acacia Avenue but it will not play in Buenos Aires or Zurich. In Globish you would express this as: "Your old friend is too strange. He would ruin all our efforts." Globish, says Nerriere, is "decaffeinated English, or English-lite".

The end of Babel is one of mankind's oldest ambitions, and Globish is its most recent expression. As long ago as the 1920s, the critic I.A. Richards formulated Basic English, an 850-word version of English, initially for use in China. Richards's initiative was followed in 1930 by the Swedish philologist R.E. Zachrisson who proposed another international language, essentially English, to be called Anglic, the basic drawback of which can be demonstrated in the Anglic version of a famous sentence: "Forskor and sevn yeerz agoe our faadherz braut forth on this kontinent a nuw naeshon, konseevd in liberti ..."

Still the dream did not die. In 1940 the British Simplified Spelling Society mounted a campaign for New Spelling, a cause enthusiastically taken up by George Bernard Shaw, who bequeathed part of his fortune to spelling reform. After Shaw such ideas lapsed but in the 1970s some cultural commentators began to write about Amer-English. That one did not stick either but now there was talk of English becoming the new Latin — a global tongue flourishing independently of its national origins.

In the aftermath of his Eureka moment, Nerriere began to codify a Globish vocabulary of 1,500 words (jpn-globish.com). He also produced a mission statement, Parlez Globish, first published in 2004, with translations in Italian, Spanish, Korean and (imminently) Japanese.

Parlez Globish, says Nerriere, "is not a manual. It develops and demonstrates a theory and gives only a beginning of the recipes required to make Globish work." Still, he concedes that the grammatical rules of Globish are based on English grammar. A typical conversation in Globish would be painful to a native speaker but might bridge the communication gap between, say, a Korean and a Greek trying to hammer out a business deal. "Chat" becomes "speak casually to each other"; and "kitchen" is the "room in which you cook your food". But "pizza" is still "pizza" because Globish recognises the word as international currency, like "taxi" and "police". Nerriere insists that, for all its simplifications, Globish is not a "me Tarzan, you Jane" version of English.

Nerriere himself is sometimes described as a remarkable man whose ambition is to promote global understanding between nationalities. He speaks passionately about his hopes for Globish as "an official language that would facilitate the life of everyone and put everyone on a par". He hopes that "some day it will be accepted as a viable alternative by the European Union or the United Nations".

He is emphatic that Globish is not a real language like German, French or Japanese. This, acutely, he defines as "the DNA of a culture". Although his ambition for Globish is that it should be a tool for international communication, he distinguishes it from Esperanto. "Globish is not artificial," he says. "It derives from the observation that some kind of English is spoken everywhere."

A good European, Nerriere describes Globish as a device that will "limit the influence of the English language dramatically". He says: "I am helping the rescue of French, and of all the languages that are threatened by English today but which will not be at all endangered by Globish. It is in the best interests of non-Anglophone countries to support Globish, especially if you like your culture and its language."

So, on closer inspection, Nerriere is inspired by old-fashioned French nationalism. He adds: "National languages like French could hardly complain: it (Globish) leaves them a great space in which to have a wonderful influence."

This is a line of argument that might appeal to the Academie Francaise whose initiatives to check the spread of "la langue du Coca-Cola" have meant abolishing borrowed words and inventing suitable French alternatives to hated Americanisms, for example "gros porteur" for "jumbo jet".

Worries about Coca-colonialism are not confined to France. In 2004 German conservatives proposed a language purification law to eliminate the bastard tongue known as "Denglish", which had co-opted vocabulary like "pickup", "flirt" and "nderwear", words often borrowed from Voice of America broadcasts. When he came to write Parlez Globish, Nerriere used Voice of America as a source for his non-Anglophone hybrid.

His book has hardly been reviewed, or much noticed, but the appearance of Globish marks a tipping point, another small step towards a supranational version of American English the reference points of which are anchored neither in the US nor the UK, the fulfilment of what some have called the "Latinisation" of English.

This moment has been a generation in the making. From the early 1980s, English and American culture has hovered on the brink of a universal non-Anglo-American expression, in language, culture, law, literature and even sport.

Today, possibly as a consequence of 9/11, the planet has arrived at what we might call the Globish revolution, a globalisation of Anglo-American culture as much as language in which "some kind of English" has become a universal global currency. By some calculations, indeed, as many as a billion people, nearly a sixth of mankind, now use English as either a first or, more prevalently, second language. This used to be known as "offshore English". Globish, "the international dialect of the third millennium", is a more apt description.

In the Globish revolution, South Koreans protest against North Korean nuclear testing with placards (in English) such as "Stop the nukes". In London, Islamic militants denounce anti-Muslim cartoons with English slogans ("Down with free speech"; "Vikings beware") outside the Danish embassy. In the world of Globish, the film of The Lion, the Witch and the Wardrobe is sold to international markets and the House of Lords rules on the use of torture in the "war on terror" using arguments the roots of which lie in the debates surrounding Magna Carta.

Globish means that today 80 per cent of the world's home pages on the worldwide web are "in some kind of English", compared to German (4.5 per cent) and Japanese (3.1 per cent). Nerriere also notes that, in the Globish revolution, the Goethe Institute now advocates promoting German culture through the medium of a Europeanised English.

His belief in Globish is practical. He says, "Globish does not want to be French or German. If you want to read Shakespeare or Harry Potter, learn English. If you want to do business, learn Globish. There is no competition. Each is a distinct concept."

Globish has spread into the export processing zones of the Far East, the sweatshops of Bangkok and Shanghai and the hypermarkets of Japan and Korea. All this goes hand-in-hand with the Globish package deal: mass consumerism and tourism are opposite sides of the same coin. In hundreds of thousands of daily transactions, the language of Thomas Cook employees, of MasterCard call centres and the Sheraton check-out desk will be Globish, the global dialect of No Logo capitalism, and a kind of universal No Lingo.

Twenty years ago, when I was working on the BBC documentary series The Story of English, we struggled to find modern terminology for English as a lingua franca. Globish is not only the mot juste, it also provides a stunning metaphor for that sometimes puzzling state of international culture and society for which terms like "Amer-English" or "Anglo-American hegemony" are inadequate. Globishness can be found in many guises, from the net to contemporary fiction. The 2006 Booker Prize, for example, was an archetypally Globish event. First, the result was broadcast, via the News at Ten O'Clock, to a BBC World audience from Mumbai to Vancouver. Next, two of the six shortlisted titles (In the Country of Men by Hisham Matar and The Inheritance of Loss by Kiran Desai) turned out to be fictional interpretations of, respectively, Libyan and Indian society. So far removed from the English literary tradition was Desai's winning entry that the British critic John Sutherland was moved to describe her work as "a globalised novel for a globalised world".

Desai is emblematic of a new Globish culture: educated in Britain and America, and at home in airport lounges or shopping malls, she wrote The Inheritance of Loss in the foothills of the Himalayas. She boasts on her website of feeling "no alienation or dislocation" in her transmigration between three continents. She has admitted she "tries to capture what it means to live between East and West". Desai asks: "How does the imbalance between these two worlds change a person's thinking and feeling? How do these changes manifest themselves in a personal sphere over time?" Or in a linguistic and cultural sphere?

Globish may be a metaphor, but it is not yet a reality. Booker prizewinners will continue to express themselves in varieties of British or Indian or Australian English. Dictionaries will continue to define British and American, and even Indian, versions of the language.

Outside the cloister, in the marketplace, such refinements will continue to break down. Even at the official level there is a new recognition of the role of English as a tool, not a vehicle for literature. The British Council, for example, has a World English Project that boasts of two billion new English speakers "within a decade". The project is the first to concede that these "English speakers" will probably use a version of the language far removed from BBC English, RP or Standard American English.

The author of a report for the project, David Graddol, notes that this will not be, "English as we have known it and have taught it in the past as a foreign language. If it represents any kind of triumph (for English), it is probably not a cause of celebration by native speakers." Graddol adds, in words quoted approvingly by Nerriere: "We are now nearing the end of the period where native speakers can bask in their privileged knowledge of the global lingua franca." In other words, the future belongs to Globish.

The internet also offers remarkable opportunities for Globish, and Nerriere says that it is ideally suited to global blogging. Working with two associates, Philippe Dufresne and Jacques Bourgon, he has now developed a handbook, Decouvrez le Globish (Discover Globish), designed to teach would-be Globish users to master the new language in six months, backed up by a piece of software (Glolexis).

"Globishness" also has sociocultural applications. Consider, for instance, the landmark House of Lords ruling on the use of torture in Iraq. Thirty terrorist suspects, fighting deportation to countries such as Algeria and Libya, had taken their case to the Lords in an effort to overturn a ruling by the Court of Appeal that "coerced evidence" (i.e. evidence obtained by torture), could be admissible in court. On 9 December 2005 all seven lords unanimously denounced the use of "coerced evidence". From the commentary surrounding this landmark ruling, two things stand out, both of them indicative of a new "Globish" consciousness. First, the language and precedents of the judgment were inspired by English common law of the 15th and 16th centuries. Lord Bingham, for example, declared that "English common law has regarded torture and its fruits with abhorrence for 500 years". Second, the law lords' choice of language and precedents was deliberate — to send an unambiguous signal to the American Supreme Court that the torture inspired by the so-called war on terror (Abu Ghraib; Guantanamo) was inadmissible in a civilised society. A rebuff to the British government, this was also an extraordinary rebuke to the Bush administration.

As one of the lawyers representing the defendants, Philippe Sands QC, put it: "We were aware that the judges recognised that the audience for this case was not purely an audience sitting in the UK, and that there was a global audience for the (House of Lords) judgment because the issue concerned Guantanamo and the prosecution of the war on terror." Sands says everyone involved "recognised that the judgment would resonate best internationally if it was based on English common law not a European treaty". It was considerations of "Globishness" that influenced their lordships to rule as they did.

The Globish revolution is neither wholly English nor American, but its DNA is inherited from both cultures. It takes inspiration from Alfred and the Anglo-Saxon Chronicle, from the Domesday Book, Magna Carta and the Pilgrim Fathers. Its roots can be traced to Caxton's printing press, to the Book of Common Prayer, the plays of Shakespeare, the Putney Debates and the Declaration of Independence. Globishness also resides in the FA Cup, the US Open, Friends, Doctor Who and Neighbours — and also in Jane Austen (Bollywood's Bride and Prejudice is the quintessential Globish movie). 9/11 has tipped global culture into a new dimension. In a world in which America is the enemy, war has given a pacific, neutral voice like Globish a new impetus in the 21st century. This, you might say, is the Globish village.

Many people have the feeling that they're not entirely free to act and are being manipulated by outside forces (some call themselves Marxists, others are diagnosed as schizophrenic).

(с) Philip French, The Observer Review, 03.12.2006

Многие люди полагают, что не имеют полной свободой воли, и что их действиями управляют внешние силы; некоторые из этих людей называют себя марксистами, а остальным доктора ставят диагноз "шизофрения".

(перевод мой)

Обожаю британские газеты.

Izdato на ЖЖ опять отжигает.

Есть ли в настоящее время не конъектурное издательство, которое реально оценивает автора и думает о русской литературе. Речь идет о старейшем писателе России Н.П.Плевако и его романе НОРД-ОСТ опускает бороду".

Могут ли издательства думать, и есть ли жизнь на Марсе?
И что такое "конъектурное"? Надо же, человек даже знает про существование твёрдого знака в русском алфавите, только вот с орфографией хреновая хромота вышла, и что такое, на секунду, "старейший писатель России"? Старейший писатель русской художественной литературы, насколько я знаю, Карамзин с "Бедной Лизой", лет за триста до Норд-Оста, который зачем-то "опускает" (хм?) бороду. Как может musical опускать бороду? И где пробелы между инициалами и фамилией "старейшего" писателя России?

Verdict: к стенке, расстрелять ежовыми колючками.

PS: кто правильно напишет "конъектурный", тому симпатия и любоффь.

"Люди прекращают верить в Деда Мороза" (с) somewhere.

Нельзя "прекратить" верить.
Можно — перестать верить.

Прекратить — что-нибудь делать.
А верить — это никак не "делать".

Так же как и "любить" — нельзя "прекратить любить.
Можно только "разлюбить", или там, "остыть".

Но — никак не "прекратить".

Гектор мёрз, сжимал лацканы пальто у горла, чтобы хотя бы не сразу простудиться. Напротив стояли три автобуса в полном вооружении габаритных огней; — "ну когда же, ну когда?" — мимо прошёл парень с девушкой; донеслись слова — "...на случай всяких стихийных бедствий типа пожара или беременности..." — наконец, один из автобусов всхрапнул, взревел, дёрнулся.

Скучный топот, скучный писк турникета — "Where do all these fucking people come from?" — тучная чёрная масса пуховиков и джинсов и супермаркетовских пакетов — на сиденье напротив уселся пухлый дядечка с бульдожьими щеками, вытащил из сумки пакет сырных палочек, с шуршаньем его распечатал, и начал есть — или, точнее, жжжрать — такими жадными, вожделеющими глазами глядя на пакет, каждый раз своими пухлыми пальцами-сосисками влезая в него, как в желанную влажную пизду — и жевал, хрустел, жевал, хрустел, тряся всею своей обвислой мордой, причмокивая сальными губами, оглядываясь с удовольствием по сторонам — Гектор сжался от отвращения, вперился глазами в грязное стекло — хрум-хрум-хрум, хрум-хрум.

Кажется, сырные палочки кончились. Быстрый взгляд; бульдожья морда с интересом читает надписи на пустом, сдувшемся пакетике, пытается узнать, что именно она только что сожрала, по инерции причмокивая и пережёвывая остатки сырных палочек, застрявшие в зубах. Гектор вздохнул. Осталось ехать ещё восемь остановок. Дядечка полез в сумку, долго шарил, достал новый пакет сырных палочек. "Гитлер был в чём-то прав" — подумал Гектор и попытался мысленно пересчитать остающиеся деньги, чтобы харкнуть никотиновой отрыжкой в эту морду и выйти наружу, поймать машину на оставшуюся дорогу; денег не хватало. Взамен Гектор пообещал себе больше никогда не есть свинину.

К мосту автобус опустел. Водитель охрип, рявкая в микрофон, "кнопку нужно жать вовремя, сволочи!", Гектор мысленно переименовал бульдожью морду в медузную слякоть, пока наблюдал процесс поднятия оной с сиденья; недоставало только звуковых спецэффектов, а именно, чавканья, хлюпанья и мерзостного бульканья — наверное, их глушил китайский пуховик, как модератор в пианино — освободившись от последних пассажиров, автобус погнал — вдоль трамвайных путей, по бетонным плитам — в центр, в центр — Гектор достал бутылку Хольстена и свернул ей крышку. Большую Академическую пролетели на бешеной скорости — на зелёный — "ой, хорошо" — подумал Гектор, отхлёбывая сразу треть бутылки — в животе затеплился приятный огонёк, и жить стало возможно.

В плавный левый поворот вписались хорошо, но на резком правом повороте к Тимирязевской академии, когда инерцией всё тело мотнуло влево, и пиво вылетело пенной дугой из руки, послышался дикий скрежет — пост-гармошечная часть Икаруса перевесила — автобус нехотя завалился на левый бок; заскрежетали форточки окон, открываясь об асфальт. Гектор почти осознанно успел подпрыгнуть, ухватиться за поручни под потолком; сильно ударился левым боком о потолок салона, потом встал на ноги — на квадратный кусок асфальта в открывшемся окне.

"Ты там живой?" — Водитель открыл дверцу кабины, ставшую чем-то наподобие крышки пожарного ящика или погреба — "Вроде да. А как теперь можно выйти отсюда?" — "Там люки должны быть в крыше. Вот ведь пиздец, да?" — "Пиздачей не бывает. Только в люк я не пролезу. Во-первых, я не знаю, как они открываются, а во-вторых, они всё равно слишком маленькие". Гектор посмотрел на ряды сидений справа и пластиковый потолок салона слева. Над головой были окна; форточки тоже открылись, видимо, по инерции. В неправильные квадраты грязного неба влетали мокрые снежинки. "Автобус на дизеле или на газу?" — спросил Гектор. "На газу", — ответил водитель, крупный мужик лет тридцати, вылезая из кабины — со лба и из носа у него текла кровь — "газовый баллон как раз слева от тебя, на крыше."

Гектор побежал по автобусным окнам в хвост салона. Стёкла лопались под ботинками, как хрусткий осенний лёд на лужах. С разбегу саданул ногой в заднее стекло. Стекло завибрировало, но не лопнуло. Гектор ещё раз пнул стекло, и ещё, и затарабанил по нему каблуками, как заяц по барабану. Безрезультатно. Оставалось ещё запасное пиво за пазухой — "хорошо, что я запасливый" — Гектор отошёл на полтора метра, и с разбегу швырнул бутылку Хольстена — бутылка взорвалась пенно-стеклянным вулканом; на стекле появилась крестообразная трещина. До свободы было ещё далеко.

"Блятть, я ненавижу эту страну" — пробормотал себе под нос Гектор.

В тему извращений — есть в Англии такая тётенька, Джулия Уилсон, которая ездит в метро, автобусах и пр., и смотрит, кто что читает. Заглядывая через плечо, запоминает номер страницы, потом идёт в книжную лавку, выискивает ту самую книгу, и читает — только ту самую страницу.

Потом выкладывает в своём блоге описание человека,
и текст с той страницы, которую он в тот момент читал.

К примеру:

Белая женщина, лет 20, чёрные крашеные волосы, крашеные много раз, на ней синяя куртка, голубые джинсы, чёрные мягкие туфли. прошитые розовыми нитками; что-то попало ей в глаз и сильно её раздражает; женщина напротив неё тоже начинает тереть глаза и я начинаю подозревать, что весь вагон метро начнёт зевать "по цепочке" — все мы, старающиеся рассмотреть что-то невидимое.

Книга: "Почему мужчины никогда не помнят а женщины всегда помнят", автор: Марианна Дж. Легато.

Стр. 29:

Одна из составляющих дружелюбного характера феромонов заключается в том, что они работают не просто на сeбя, но на, собственно, нас самих; феромоны, которые мы испускаем, повышают нашу сексуальность и сексуальную заинтересованность.

(перевод мой)

Вот это уже действительно извращение. Самое изысканное, изысканное до тошноты, извращение — квинтэссенция Reality TV и культа подглядывания. Куда там маркизу де Саду или мелким московским пидорасикам.

.

А ведь рыба не случайна — рыба имела множество упоминаний о себе (простите мой русский) в христианских текстах, и, не в последнюю очередь, в том месте, где Иисус обратил рыбу в вино, или наоборот, вино в рыбу, я точно не помню, но что-то там такое имело место быть.


Мальчик Юниус, который подносит еду.
Справа на каких-то полках — рыба.


Рыба, которая непонятно что делает.

Морская еда как античный фильм ужасов.
Смешно, но я до чёртиков боюсь раков и крабов.
И кальмаров. И осьминогов. У них же присоски.


Смешная мозаика от римлян — рыба на кокаине.
Иначе как объяснить эти воздетые к небу глаза.
И высунутые наружу розовенькие язычки.

Море, а-а-а!

.

.

.

Читателям предлагается ответить, почему на первых двух фото USS Madawaska размалёван странными зигзагами, а на фото 3 и 4 на белом фоне нарисован специально огромный американский флаг, и в чём тут противоречие?

Да, конечно, это одно и то же судно,
просто под разными названиями.

Артём, ты знаешь, (я знаю)!

USS Madawaska.


Пароход спущен на воду 20 июля 1907 года в Штеттине, назван König Wilhelm II. После вступления США в Первую мировую интернирован в Хобокене, Нью-Джерси, и переименован в "Мадаваску". Был во время Первой мировой вспомогательным крейсером и десантным транспортом. В 1922 году был переименован в "Грант" и во время Второй мировой был войсковым транспортом.

USAT US Grant.