В XVIII веке было модно строить в парках искусственные руины — романтика, лунный свет, "развалины Рима". Классический пример — грот Бове в Александровском саду. В Англии пошли дальше — строили сразу полуразрушенные дома, и в них жили.
Года два назад британские власти скинулись на ремонт и реставрацию одного такого георгианского павильона — начали составлять проект, подняли архивы — оказалось, вполне себе жилой дом изначально строился как будто в него авиабомба угодила — зато на первом этаже вполне можно было себе жить — и жили, курили трубки в креслах у камина, пили чай, читали "Таймс".
* * *
Если бы у меня был дом, то, разумеется, это была бы классическая русская усадьба, но с одной поправкой — там, в числе прочих, была бы комната без потолка, без крыши.
Нормальная комната, с паркетом, с обоями, с мебелью, с изразцовой печью, с фарфоровыми игрушками на комоде и картами на ломберном столике, с картинами в резных рамах на стенах, но — над головой — небо.
Чтобы в эту комнату падал дождь, ложился снег и павшие листья, а раскроешь дверь, и попадаешь обратно в тёплые комнаты, где жёлтая александровкая мебель, крахмальные скатерти, уютный запах воска и старого дерева.
И в той поднебесной комнате — никогда не делать ремонт, не мыть пол, не стирать пыль, только осенью листья выносить корзинами, иначе через пару лет ходить невозможно будет — а так пусть рассыхается мебель, пусть пучится паркет, пусть барашками облезает краска с картин и рам, пусть летом пауки плетут паутины в канделябрах, пусть летают шмели и комары, а зимой — снежинки; пусть сосульки и лужи среди резных сереющих изысков инкрустированного ампира — и, если очень повезёт, какая-нибудь птица сделает себе гнездо в складках ламбрекена.
Как хорошо было бы иногда с друзьями усесться за массивным рассохшимся столом, на скрипучих пыльных стульях; распугать пауков из канделябров, вставив в оные массивные свечи, и тихо сидеть, попивая кларет и поглядывая вверх, на хрустальные звёзды, внюхиваясь в запах тлена и упадка, в жалобное шуршание подгнивших штор и свисающих лоскутьями обоев, в сверест сверчков и шуршание многоножек в тёмных углах.
* * *
Наверное, уже рассказывал, как с моим первым бывшим вломились в заброшенную библиотеку научных трудов на одной из центральных улиц Москвы — давно, году в 1996 — и там были — мили и мили рыхлых, пухлых, полу-протухших бумажных папок с какой-то естествоиспытательской фигней, что-то типа "Особенности размножения фруктовых мушек в условиях Петропавловска-Камчатского", и все эти папки, все эти полки, все эти коридорчики и комнатки со стеллажами были густо-густо заплетены в паутину.
Обычная московская паутина московских же пауков, но в лейтенанто-риплиевских масштабах, густая и вязкая, как пушистая плесень в забытой на три месяца у батареи с мясным борщом — и — совершенно ни одного паука.
Ни живого, ни мёртвого.
Выдираешь папку с полки — слышится тихий-тихий треск. Паутина не хочет отпускать очередной опус магнум про петропавловских мушек или астраханских муравьедов или что там было — летит пыль, слышен тихий треск лопающихся нитей — и в руках папка; рыхлый картон, который можно мять, как очень тонкую сырную пластину для чизбургера формата А4 — внутри жёлтая бумага, прыгающие буковки допотопных пишущих машинок — фамилия автора всегда заглавными буквами — потом тексты, диаграммы на слипшейся порыжевшей бумаге — я не силён в естественных науках, и потому не помню, про что писали; помню, что непонятно было —
Самое смешное, что там был свет. В комнатках и коридорчиках было электричество, хотя и не всегда. Мы чиркали зажигалки, разыскивая выключатель — щёлкали — как правило, свет включался — лампочки, разумеется, тоже были тяжко заплетены паутиной.
— Но где же пауки-то?
Внимательно осмотрели всё это, хм, заведение, и нашли только в одном месте — дохлого паука — обычного домашнего паука — масенького, чёрненького, сухонького — наверное, его трупик весил меньше чем пресловутые 21 грамм человечьей души — хорошо, если бы в нем набралось хоть сотая грамма — больше пауков не нашли.
Ведь должны же были откуда-то придти эти полчища восьмиглазых, и проплести сотню миллиардов километров прозрачных нитей вокруг десятков тысяч всех этих папок, полок, шкафов, рабочих столов — мы насчитали как минимум шесть рабочих мест для советской интеллигенции — стол, стул, настольная лампа, какая-то дрянь на столе — и куда она потом исчезла, эта паучиная империя, куда они все ушли, и ушли ли они вместе, или разбрелись кто куда, или съели друг друга, и какого чёрта нужно было плести такую громадную, плотную, вязкую сеть — там, где и мух-то не бывает — между картонными папками и железными стеллажами — между ножками интеллигентских стульев, вокруг лампочек?
