Я всё злее, злее, злее. Ничто другое не помогает. Маленькие языческие проявления доброты не считаются, потому что после них — ещё только злее, злее, и снова злее, и ещё, и ещё. И зла-то ведь не хочется — хочется чтобы всё было мило и уютно: чай с булочками, ласточки в небесах, кузнечики в сирени — или даже цикады, я помню этих тварюг, как раз в сирени их и ловили, или в жасмине — такие здоровенные зелёные дяденьки — причём после поймания их совершенно невозможно было заставить стрекотать — они только угрюмо и вяло усами и ногами двигали, еду не брали, и вскоре зловонно дохли. Вот снова зло. Всё по-прежнему.