Хорошее словечко — hellbent. Например:

Why Lib-Dems are hellbent on
complete and total destruction.
(с) The Observer

Как бы это перевести на русский?

"Адски настроенный"?
"Адски страждущий"?
"Адски непреклонный"?

А если попытаться выстроить шкалу значений.

to try to destroy
to be willing to destroy
to do one's best to destroy
to strive to destroy
to be determined to destroy
to go to great lengths to destroy
to be adamant that it should be destroyed
to be hell-bent on the destruction of it

Страшненькое слово, hellbent. Фашистенькое такое.

Наверное, я выживу один. Не раз уже приходилось. И ведь жив же. Просто кое-кто не выметается из головы. Отказывается, и там остаётся. Что с этим делать, не знаю. Разве что убить. Так потом же всё равно буду помнить. Блять. Все мы какие-то искорёженные дети. Что, что с этим делать.

Привыкли, чтобы всё делать по-серьёзному.

Если резать, то по живому.

Что, что делать-то?

Раньше, лет пять назад, когда наступала безысходность, я просто шёл в самый лучший в Москве гей-клуб "Центральная Станция", который тогда был в двухэтажном старинном домике на Третьяковке.

Там всегда можно было у барной стойки поговорить с немцами и американцами, ни к чему не обязываясь, просто, просто так, — то что в английском называется small talk.

А потом можно было взять пиво, и сесть рядом с двухметровыми колонками, чтобы стеновые волны звука отдавались вибрацией в грудной клетке, а барабанные перепонки сворачивались барашками, чтобы не лопнуть, и стробоскопы били светом, и можно было отвлечься от мерзости бытия.

Конечно, крахмальная сорочка светилась в ультрафиолете. Рявканье в ответ на невинные и не очень предложения. Просто тогда помогало. А что сейчас может помочь, я не знаю. На том месте давно уже бизнес-центр.

А мне так нравились дореволюционные окошки, заложенные кирпичами, покрашенные салатовой краской, а в них Мартини и Мартелл, на полочках.

Espoir?
Харк.

Meine letzte Zigarette klebt in meiner Lunge
Meine Worte zittern Dir entgegen
Gedrängt mit Hoffnung und Angst
Wie versteinert siehst Du mich nun sitzen

Ausgeliebt — leer und krank
Ausgeblutet — ausgesaugt
Doch Deine Liebe fließt durch meine Adern
Ich bin nicht tot — nein — ich bin nicht tot

Noch immer höre ich Deine Stimme zu mir sprechen
Noch immer spüre ich Deine Lippen auf meiner Haut
Noch immer brennt in mir Dein Licht
Noch immer liebe ich Dich
Noch immer will ich Dich erleben

Will von Deinem Geist mich nähren
Will in Dir mich ganz verlieren
All Deine Schönheit — all Dein Glanz
Die Strafe Dich zu lieben — die Strafe meiner Liebe
Jetzt frage ich Dich — wo bist Du?
Wo bist Du jetzt?

Hoffnung in meiner Hand zerquetscht
Verzweiflung in mein Herz gesschlossen
Liebe in mir verspürt
Lügen und zarte Worte von Dir gehört
Meine Lebensuhr verstellt — zerschlagen
Die Erinnerung verdammt
Und Dich stets geliebt

Noch immer höre ich Deine Stimme zu mir sprechen
Noch immer spüre ich Deine Lippen auf meiner Haut
Noch immer brennt in mir Dein Licht

Ah, bitte, bitte, komm zurück
Ah, bitte, bitte . . .

не уходи. вернись.
но незачем.
нет нужды.
излишне.

Sind meine Hande blind und stumm,
Sind meine Augen alt und schwach?

— Я не понимаю, как можно заработать за час 500 рублей, и в тот же вечер их пропить.
— А я понимаю. И делаю так. Что ты знаешь про мою жизнь, Магда? Только то, что я тебе рассказывал.
— У тебя, дорогой, и так всё на лице написано. Без очков прочитать можно.
— А твоим лицом камни можно колоть. Или города взрывать. Ты — оружие массового поражения. В советское время тебя поставили бы на вооружение, вместо ракеты "Сатана".
— Гектор, заткнись в жопочку, незамедлительно, а то плохо будет.

Гектор послушно заткнулся, затянулся сигаретой, потянулся на пассажирском сиденье. Зачем-то потыкал пальцем в приборную доску, как будто пробуя её на прочность. С нарочитым интересом принялся рассматривать чахлый пейзаж за окном — пропылённые рощицы по обочинам МКАД. Закашлялся, похрипел, снова закурил.

— Знаешь, Гектор, как я избавилась от него?
— Знаю. Плюнула, дунула, уехала в Москву.
— Там было немного по-другому.
— I've heard it all before.
— Что?
— Ладно, скажи.

— Просто однажды я проснулась утром. В ярости. Он был на работе, но он был в моём мозгу. Речь, глаза, походка, кожа, волосы, мускулы, запах из рта, слова, пальцы, брови, брюки, туфли, крестик на шее. Я его любила. Да, любила. Но в то утро я проснулась с чётким ощущением — выметайся из моей жизни. Убирайся. Вышвыривайся. Пиздуй. Исчезни. Вон из моей головы. Растворись в пыль, в прах, в пепел. У.Х.О.Д.И.

— А в чём он провинился-то?
— Ни в чём. Просто он с самого начала был не мой.
— И что с того? Как ты определила?
— Я больше не могла так жить. С ним в одном городе. Нет.
— Дальше я знаю: ты заперла квартиру, села вот в эту машину, и выехала на Московское шоссе.
— Да. И всё это время он был там, в моей голове. Его лицо. Его голос. Всё время. Всю дорогу.
— А сейчас-то прошло уже это, лицо, голос, в твоей голове.
— Тебе честно ответить? Нет, конечно. Он всё ещё там. И, наверное, навсегда уже там останется. Молодость бывает только раз, а мне уже 37.
— Магда, брось. Твоё же любимое выражение, "дунул-плюнул-и-пошёл".
— Что ты понимаешь в этом, ебливый щенок.
— Иди нахуй, Магда.
— Иди нахуй, Гектор.

За окном пролетел поворот на Профсоюзную.
Слева подрезала серебристая "Ауди".
На горизонте заходил на посадку самолёт.

* * *

Im Lieben neu erwacht,
Und erwacht ganz-neu im Lieben...

В колонках играет: Lacrimosa — Stolzes Herz

Если правду говорят,
что от любви до ненависти один шаг,
то я уже занёс ногу для этого шага.

Хорошо, что дождь.
Промочил ноги.

Работал
на автомате.

Как всё коряво,
серо, безвыходно,
необратимо, подловато.

Всё будет хорошо
Всё будет плохо
Всё уже никак.

А что в будущем.
Тишина, пустота, деньги.
Квартира, секс, подзатыльники.
Подзатыльники — после того как уже.

Я не могу и там и сям.
Не могу сидеть на заборе
и смотреть, что там происходит.

Сегодня сказал — можно тебе просьбу? — Можно — Не рассказывай мне, что где и с кем. И, самое главное, не рассказывай мне, как. Потому что от этого больно.

Вроде бы обещал.

А что в будущем?
Опция: озвереть.
Опция: сломаться.
Опция: убиться фпду.

— ...

Молчание хуже ножа

* * *

Самое сложное — я же из-за те6я и начал пить в промышленных масштабах, и ты же спрашиваешь — "отчего ты спиваешься?" Из-за тебя, из-за того вечера на морозном январском тротуаре Новослободской улицы. Только вот беда — тебе же этого в глаза не скажешь. Только если иносказательно. Но ты делаешь вид, что не понимаешь. Тебе это неудобно и неприятно. Ты советуешь начать жизнь заново. Но. Без тебя меня нет, а значит, можно замучить своё тельце всеми доступными средствами. Без тебя Москва пуста, как стручок от горошка. Зачем ходячая, говорящая, изображающая эмоции кукла в виде моего тела, если тебя нет, и даже когда ты есть, ты чужой и колючий? Когда тебе говорят что-то, что тебе не подходит, не вклеивается в твою картину мира, ты просто делаешь вид, что этого не было сказано, что это не имеет к тебе отношения.

Когда ты не смотришь в глаза, отсутствие взгляда режет напополам.
Просто не глядя, можно изрезать человека в кусочки.

Без тебя — пустота. Хоть сто тысяч фильмов Антониони, хоть легион романов Диккенса. Искусственная красота. Вот бы умереть за тебя. Спасти из пожара. Вытащить из ледяной воды.

Нет, ты предпочитаешь — я не скажу, что ты предпочитаешь.

А что в будущем?
Я не знаю, что в будущем.

Я буду любить тебя всегда, как любил, с того самого вечера, и не предам тебя, сколь жесток и безжалостен ты бы не был; просто ты такой один — и ты знаешь то, что я тебе сказал сегодня ночью.

И пока буду тебя любить, буду пить. Ты же можешь мне сказать, "Ради меня, не пей больше" — и я остановлюсь. Но ты же этого не говоришь. У тебя все карты в руках — ты знаешь это пять лет — и ради тебя я не буду пить. А пока что вот так. А пока что я буду убивать себя, осознанно, и имею на то право, потому что я долгое время обманывал себя, что могу без тебя жить. Натянутый, как маска, обман; притворство, ложь.

Что, что делать.

Пойти здохнуть, вот что.

Блять я в бешенстве. Мобильник снова уехал в Тверь, хотя обещали вернуть вовремя. А ведь надо делать дела — уроки, переводы, все дела — теребить лапками надо, а то никто ведь не даст денег за просто так. Долги возвращать, билеты покупать, сигареты курить, бутерброды кушать. И любовь, конечно. Чёрт бы побрал эту суку любовь. Извращенка, садистка, любовь. Убить бы её в овраге. И ещё, чёрт бы побрал мерзкую шлюху надежду.

"Ля-ля-ля, всё может быть хорошо, а может быть и плохо, но зато я с тобой, ты главное надейся" — говорит надежда — а потом — "упс, извини, не получилось".

Ну, спасибо тебе, уродская гадина надежда.

Ненавижу свои чувства.

Ненавижу свой алкоголизм.
Ненавижу свой drinking habit.
Ненавижу себя за то, что в тот вечер
пошёл в то место, и встретил там того, кого.

* * *

Почему полное взаимопонимание, полное доверие — спускаясь с трёхсотметровой скалы по верёвке, я доверил бы держать верёвку только ему — почему столько всего общего, родного, понятного, но — вот в этом месте СТОП?

Мне и секс-то уже не нужен нифига; накушался, спасибо.

У меня в жизни было море секса. Миллионы мужчин и парней. Все они прах и дрянь и пустота рядом с тобой. Я знаю, что никто из них — никто, абсолютно никто — не может быть тем, кем ты есть для меня — и не прошу ведь многого — только скажи, что любишь меня, хоть немножко, хоть с краешку, хоть иногда, хоть чуть-чуть, хоть на полградуса Цельсия.

Или, наверное, это я виноват.
Эгоистичный тупой дурак.

Нет, нет, я не буду вешаться, я переживу.

Примечание внутреннего голоса: "угроза самоубийством —
самая распостранённая форма манипулирования".

Я не хочу не хочу никем манипулировать.
Я не буду вешаться, или стреляться, или зарезываться.

Просто до смерти хочется хоть малюсенького кусочка чистой любви.
Чистой, взаимной, чтобы улыбнуться, и обнять за плечи, и знать, что —

— не напрасно.

Ну вот. Уже снова отвратительно светло.
Проснусь, прибегу, позакрываю.

Но его — люблю.

Даже если накручиваю, даже если сам себя убеждаю, — так бывает — даже если зря, впустую, как бывает — даже если так. Нет выбора. Выбора нет. Выбор — это если фотки в почту, или фары по рядам девушек в пригороде Химки. Или прочая потребительско-супермаркетовская дрянь и пошлость. Но. Если делаешь выбор, ты за него ответствен. Выбор сделан давно; хотя есть мысль, что окончательный разбор полётов будет делаться на Страшном Суде. Дурак, дурак — я отмазываюсь от ответственности.

Херня, чушь, ложь, ветошь.

Но я верю, что выбор сделан верно.

Я люблю его.
И всегда любил.

С тех пор, как в первый раз увидел.

Легион сомнений сейчас сожрёт меня, как саранча.
Но что-то останется. Что-то остаётся.

Я люблю его.
Я всё сделаю ради него.

Сделать что-нибудь, что будет ему в пользу.

А что-то есть в немцах. Links-zwei-drei-vier, links-zwei-drei-vier. Вытаптывают слабость, отметают ненужное, просчитывают риски. Качество, опять же, отменное. Мобильнику Сименс лет восемь, наверное — до сих пор заряжается за 15 минут, батарейки хватает на четыре дня. Когда СМС приходит, меня чуть кондрат не хватает, до чего пронзительно орёт. Я же говорил, что у меня в роду немцы. Прадед был поволжским немцем (не тот, который повесился на чердаке — тот был эстонцем), причем с самой немецкой профессией, часовой мастер. Расстреляли в 1938, конечно.

А вот прабабушка была русской — условно, конечно, потому что на четверть испанка, на четверть цыганка — смешно, да? Не просчитала риски, вышла замуж за немецкого врага народа. А дочка вышла за эстонца. А внучка вышла за наполовину осетина, наполовину старовера, и безотцовщину причём, — Это мой папа. На старых фото — шкодливый костлявый пацан с хулиганскими глазами.

А я родился застенчивым и нелюдимым. Люблю поляков и евреев. Точнее, поляков не люблю как класс (язык грубый, и вообще, а ну геть под двуглавое крыло!), но одного шляхтича, графского потомка по прямой, любил. Взаимно и бурно; всякое было. Если признаться, из-за шляхтича во взаимной любви и разочаровался — сначала тебе говорят, что к тебе неконтролируемое влечение, и всякое такое, и ты, дурак, ведёшься на секс на кладбище в грозу и прочие изыски, а потом, спустя года два, оказывается, что нифига ты шляхте не нужен. Завяли крокодилы и всё такое. Нечестно и неинтересно.

Собственно, после этого я люблю только для того чтобы любить, и это один человек, и мне неважно, ответная любовь или нет — главное, она есть, и он это знает, и я это знаю, и ЭТУ любовь я не отдам. Конечно, никогда не говори "никогда" — но пока в моих силах, я — ...

Разумеется, он наполовину еврей. Но он лучше всех евреев, русских, азиатов, и англо-саксов, взятых вместе и возведённых в квадрат. Англо-саксы вообще вызывают рвотный рефлекс сразу. Азиаты шикарные любовники, но в голове у них пусто. Горячий ротик против понятия "цивилизация"? Дайте, пожалуй, второе. Азиаты, они какие-то первобытные. Инопланетные горячие ротики. У них есть понятие чести, они отличают bad от good, но — какие-то они чужие. Я не понимаю, что ими движет. С азиатами просыпается какое-то римское пренебрежение к варварам. Они, конечно, люди, но ...

Про русских не буду говорить, потому что хорошего мало есть чего сказать, а плохого говорить излишне. Русских разных видел. Прибалты, те же, что в моей крови есть — такие жадные мелочные сволочи, а. Из личного опыта, а не из газет. А в 2000 году был у меня некоторое время грек-украинец. Честный мужик, хоть и украинец, нечего сказать. Трудно отделить личное от объективного.

И чего это я завёл речь о национальностях. Дурь и дрянь.

Links-zwei-drei-vier; links-zwei-drei-vier.

На самом деле, в самой глубине души, я люблю Англию.
И англичан. Британцев. Вот бы Алекса туда отвезти.

Хотя, если ему нужно, я останусь здесь.

* * *

Вот! говорили, — "чтобы обрести мотивацию, тебе нужен кто-то, за кого ты будешь ответствен". Я отвествен за него. Я всё сделаю для него. Зарабатывать деньги, теребить лапками, шуршать ушками — для него. Собственно, уже. Гр-р.

Keine antwort — "нет ответа" — это немецкое выражение я знаю с 1997 года,
когда мой первый бывший начал становиться, собственно, бывшим.
Мобильников тогда не было, и я звонил ему с уличных автоматов.

Лето, жарко, телефонный автомат, звоню.
Нервы, конечно, куда же без них.

Гудки.

Нетерпеливые пальцы жмут кнопку LANGUAGE.
После десятого гудка автомат отказывается звонить,
и пишет "нет ответа" на всех европейских языках.

НЕТ ОТВЕТА
NO ANSWER
AUCUNE REPONSE
KEINE ANTWORT

Что-то там было про обучение грамоте по уличным вывескам;
а десять лет назад можно было учиться языкам по уличным телефонам;
теперь есть мобильные телефоны, интернет, магнитные карты, что-там-ещё.

Но учиться уже не хочется.
Научился уже.

На телефонах.

Ich liebe dich.
Keine antwort.

So.

Burnt-out. Capsized. Broken.

В тяжелое для него время Сван дал себе клятву, что когда разлюбит Одетту, когда ему уже не страшно будет рассердить её или дать ей почувствовать, как страстно он её любит, он доставит себе удовольствие и выяснит с ней, — просто из любви к истине, как некий исторический факт, — спал ли с ней Форшвиль в тот день, когда он, Сван, звонил и стучал в окно, а ему не отворяли, а она писала потом Форшвилю, что к ней приходил её дядя. Но столь важный для Свана вопрос, выяснение которого он откладывал только до того времени, когда пройдёт его ревность, утратил в глазах Свана всю свою важность, как только он перестал ревновать.

Утратил, впрочем, не сразу.

Он уже не ревновал Одетту, но тот день, когда он напрасно стучал в дверь особнячка на улице Лаперуза, всё ещё возбуждал в нем ревность. В силу того, что ревность, пожалуй, отчасти напоминает заразные болезни, очагом, источником которых является, по-видимому, в большей мере местность, дома, чем люди, предметом ревности Свана была не столько сама Одетта, сколько тот день, тот час утраченного прошлого, когда он стучался к ней в дом. С известным правом можно сказать, что этот день и этот час сохраняли последние черточки влюбленного человека, каким Сван когда-то был и которого он обретал в себе вновь лишь благодаря им. Его уже давно перестала тревожить мысль, обманывала ли его Одетта, обманывает ли она его теперь. И все же несколько лет подряд он разыскивал прежних слуг Одетты — таким упорным было его болезненное любопытство к тому, спала ли Одетта с Форшвилем в шесть часов, в тот, такой уже давний, день.

Потом и любопытство прошло, а расследование все-таки продолжалось. Сван по-прежнему пытался выяснить то, что его уже не интересовало, ибо его прежнее "я", пришедшее в полный упадок, всё ещё действовало машинально, под влиянием тревог, до такой степени обветшалых, что Свану уже не удавалось вызвать в воображении тоску, когда-то, однако, настолько сильную, что, казалось, она не пройдёт никогда и только смерть любимой женщины (хотя, как это будет видно из дальнейшего, смерть, жестокая повторная проверка, нисколько не уменьшает мук ревности) расчистит преграждённую дорогу его жизни.

* * *

Однако выяснить когда-нибудь случаи из жизни Одетты, из-за которых Сван так страдал, — это не было единственным его желанием; он держал про запас другое — отомстить за эти муки, отомстить, как только, разлюбив Одетту, он перестанет бояться её; и вот наконец ему представился случай осуществить второе желание: Сван любил другую женщину, которая не давала ему поводов для ревности, и которую он всё же ревновал, оттого что не способен был любить по-иному, и как любил он Одетту, так любил и другую. Этой женщине не нужно было изменить Свану для того, чтобы возродить в нём ревность, — достаточно было, чтобы по какой-нибудь причине она оказалась вдали от него — ну хотя бы на вечеринке, — и чтобы, по-видимому, ей было весело. Этого было довольно, чтобы в душе его ожила тоска, этот жалкий, сам себе мешающий нарост на его любви, — тоска, удалявшая Свана от того, что она в себе заключала (потребность в истинном чувстве, которое эта молодая женщина питала к нему, сокровенное желание наполнить собой её дни, желание проникнуть в её сердечные тайны), ибо между Сваном и той, которую он любил, тоска набросала несдвигающуюся груду былых подозрений, относившихся к Одетте, или, быть может, к какой-нибудь предшественнице Одетты, и дававших возможность постаревшему любовнику познавать нынешнюю возлюбленную не иначе как сквозь прежний, собирательный фантом "женщины, возбуждающей ревность", в который он произвольно воплотил новую свою любовь. Впрочем, Сван часто считал эту ревность виновницей того, что он верил в измены воображаемые; но тогда он вспоминал, что ведь и Одетту он выгораживал таким же образом — и зря. Вот почему, что бы любимая женщина ни делала без него, всё перестало казаться ему невинным.

Но когда-то Сван дал себе клятву: если он перестанет любить ту, которой впоследствии суждено было стать его женой, что ему тогда и во сне не снилось, то со всей беспощадностью выкажет ей равнодушие, наконец-то искреннее, и отомстит за беспрестанные удары по самолюбию; теперь же в этом орудии мести, которое он мог применить без всякого риска (что ему от того, что его поймают на слове и лишат свиданий с Одеттой, без которых он прежде не мог жить!), — в этом орудии мести он уже не нуждался: вместе с любовью исчезло и желание дать почувствовать, что он разлюбил.

(с) Марсель Пруст, "В поисках потерянного времени".

Info to sort out —
SS America.
SS United States.


SS United States in her hey-day.


This picture shows the way American ships had to sail during the WWII, before the US joined the Allies. Germany wasn't scrupulous about torpedoing ships, and Americans had to paint their flags and the words USA in huge letters on both sides of the ship. At night, these insignia were highlighted with powerful spotlights, yet German sometimes delighted in sinking an American ship, provided they knew they could get away with it; that implied there had to be no survivors to tell the story.


До сих пор существует. Который десяток лет. Особенно бесят канаты — синенькие, синтетические.
Конечно, лайнеру конец. Но... синтетика. Ужасно. Хищные лианы плазменного века.


* * *

SS America, present day.


SS America / SS American Star, broken into two.

SS America / SS American Star у берегов острова Фуэртевентура — одного из островов большой Канарской "четвёрки".

SS United States, Филадельфия, июнь 2005 г.

Последнее фото (с) here.

More abandoned ships — here.

.

Прибрался. Вымыл посуду. Заварил чай. Покурил. Лёг спать. Прибежали ночные кошмары. Нажужжали мухами, наскрипели паркетинами, нашуршали газетными страницами. Плюнул, рявкнул, зевнул, оделся.

Не могу в этой квартире спать.

Вспоминается детство. Уж сколько я его уничтожал-уничтожал. Сегодня тоже четыре мешка с ветхими "меморабилиями" на помойку вынес. Не помогает. Не выбрасывать же мебель. Натуральное дерево; жалко.

А ещё мыть окна, красить рамы и двери, клеить обои.

Первая старушка: Что молчишь-то?
Вторая старушка: Я не молчу, я просто тихо говорю.
Первая старушка: А я плохо слышу.
Вторая старушка: Ну тогда давай просто на небо смотреть.

(с) overheard.ru

Вдруг до смерти захотелось белого вермута.
Вот ни с того ни с сего, совсем на голом месте.
Желаниям иногда позволительно исполняться.

Белый вермут.
Белый вермут.
Литр, литр.
Персики.

Алекс.

Грустно.
Хорошо.

На Болотной площади одновременно зажглись фонари и потемнело небо. Понеслись сизые облака, и ветер сдул мусор со скамеек. Шуршливые магазинные пакеты носятся по гравиевым дорожкам в темноте, как большие белые перепуганные кролики. Флаг у посольства Евросоюза, обычно свисающий синей тряпочкой, гордо взвился, и затрепетал, как на корме парохода. Мрак, тучи, огни. Прохлада. Всё будет хорошо.

Наверное, дело не только в белом вермуте.

Есть такая философская кошка, которая бывает либо живой, либо мёртвой, либо и тем и другим — или наоборот, ни тем ни другим — в общем, у неё проблемы с жизнью и смертью. Называется кошка Шлезингера, или Шпенглера, или Шопенгауэра, не помню точно. Как-то она называется.

А вот подумалось — если кошка может быть и живой и мёртвой одновременно, то нет никаких препятствий к тому чтобы она была одновременно кошкой, соколом, кузнечиком, кенгуру, и акулой. Этакий супер-мега-гига-ультра травоядно-млекопитающе-насекомоводоплавающий стрекочущий хищник. И при этом все его проявления — кошка, сокол, кузнечик, кенгуру, акула — бывают одновременно и живыми, и мёртвыми, и даже ещё неродившимися. И при этом пребывать одновременно в воде, в земле, в воздухе, в вулканической лаве, и в безвоздушном космическом пространстве. И всё это — в один данный момент времени.

Наверное, такие звери водятся в 12.893-мерном пространстве.

В четверг, 21 марта 2002 года, около двух часов дня я вошла в крупнейший в Европе ресторан "Макдоналдс", рассчитанный на 840 посадочных мест. Этот ресторан находится на Пушкинской площади в Москве.

— С кем я могу поговорить об устройстве на работу? — спросила я молодого мужчину с табличкой "Миша" на рубашке, скучающего в зале ресторана. Миша оказался менеджером заведения. Он сделал приветливую улыбку и предложил заполнить анкету. Пока я писала, он сообщил, как часто я должна буду мыть туалеты лучшего в мире ресторана. Выходило, что каждые 15 минут.

— Что вы будете делать, если в туалете встретите своего знакомого? — спросил меня Миша. Читать далее

Был сегодня по делу на Воронцовской улице. Там есть ресторан. Дворянский особняк, или, скорее, целая усадьба — а в ней ресторан. Дорогой и хороший, судя по параду авто на тротуаре и шуму фонтана во дворе. Два швейцара. Один в казачьей форме, другой в белогвардейской.

Никогда не могу там спокойно мимо пройти. Я в большой степени живу в прошлом, и белогвардейская форма на швейцаре, который машет руками, помогая припарковаться кабриолету с нуворишескими детками — это двойная ложь, двойное оскорбление.

Мало того что надевший форму мужик надел её только ради зарплаты и чаевых, не имея никакого отношения ни к Белой Гвардии, ни к дворянству — он надел её, чтобы прислуживать. В этом и есть двойное оскорбление. Оскорбление русских офицеров, которые в Париже водили такси и работали официантами. Они этого не хотели; им это пришлось. И они водили такси в гражданской анонимной одежде. Любой из них скорей бы застрелился, чем стал бы открывать двери в мундире Российской империи. А вот мужики напялили мундиры — и вперёд, "чего изволите?".

Меня бесит профанация. Герба, в первую очередь. Костюмов, выражений, слов, образов — во вторую очередь. Прошлое собственной страны надо уважать. Вместо этого оно превращается превращается в сундук с тряпками для шутов и халдеев. Тот же Газманов, со своей обезьяньей рожицей, и то нажился на Голицыных и Оболенских, под чьи имена отплясывали тупые пьяные потомки убийц царя, дворянства, духовенства.

В этом контексте, есть такая идея.

У всех есть двойники. Так вот, открыть ресторан "Кремль". Стены красно-кирпичные, с зубцами. Насчёт названий блюд можно придумать. В официанты набрать двойников Путина, Фрадкова, кто там ещё (крысы все на одно лицо, sorry). В центре зала положить восковую тушку Ульянова, а вокруг постамента пустить бегущую строку с последними высказываниями президента.

Салфетки в цвете триколора.
Счёт подаётся на гербовой бумаге.
В туалете играет гимн СССР. Нон-стоп.

* * *

Или, к примеру, открыть пивную "Берлин'45". Песни Марлен Дитрих, по радио речи Геббельса, в меню пиво и сосиски прямо из Мюнхена, специально зафрахтованным самолётом каждое утро. Официанты — штурмовики в коричневых рубашках, менеджеры — гауляйтеры, бармен — фюрер, а уборщик — еврей в робе с жёлтой звездой. Швейцары у входа, разумеется, эсэсовцы в скрипучей коже.

Для Москвы, думается, будет без проблем достать оригинальные мундиры. Но ведь нельзя. Взвоют газеты, сбежится телевидение. То есть, Российскую империю можно превращать в ресторанный балаган, а врагов-гитлеровцев нельзя.

Если уж играть в прошлое, то играть по-честному, а?

to pull up one's socks — встретилось в тексте, причём по контексту должно было значить что-то типа "успокоиться, вытереть сопли". Только было непонятно, причём тут носки. А потом щёлкнуло в голове — у детишек, которые в истерике катаются по полу, и льют слёзы в три ручья, носки часто сползаются в гармошку — идиома обрела законченный и безупречный смысл.

Контекст? Писатель написал биографию Генри Джеймса, но когда книга была почти готова, оказалось, что другой писатель только что выпустил свою биографию Генри Джеймса, причём её выдвинули на Букера. Вот первому писателю и посоветовали в газете — того-с... подтянуть носочки и не плакать.

Клёво.

Англичане — невротики. Держатся-держатся, а потом как взорвутся. И пишут об этом в газетах. Не стесняясь в выражениях. Ещё в университете у нас был отдельный предмет — английские газеты. На первом же занятии нам сообщили, что британские газеты — самые злые и безжалостные газеты в мире. Походя заметить что-нибудь наподобие "Мистер N., помнится, начинал свою карьеру с составления рекламных слоганов, к каковому занятию он просто обязан незамедлительно вернуться, потому что его последняя пьеса это самый кошмарный кусок дерьма со времён королевы Виктории" — плёвое дело. К примеру, что написали в The Observer Review про "Пиратов Карибского Моря 2", я не могу перевести на русский. Или, точнее, могу, но по доллару за строчку, потому что это что-то. Это шедевр. (А что Орландо Блум задрот и деревянный столп, это я и раньше знал, но так опустить бедняжку, это надо было родиться британцем).

Язвительная_Жужа просто нервно грызёт залитую слезами клавиатуру от нечеловеческой зависти. И это не бульварная пресса, а респектабельные национальные издания.

Комментаторы (commentariat, in newspaper-speak) регулярно атакуют всё, что раздражает типичных невротиков: реалити-ТВ; громкие разговоры по мобильным телефонам в общественных местах; взрослые люди в кроссовках и трениках; идиотские вопли по застреленному в Германии медведю; постоянные опоздания поездов; пошляческий рекламный язык; камеры скрытого наблюдения; идиотизм бюрократии, правительства и парламента; Клифф Ричард, etc.

Причём это не громкий постоянный падонкаффский лай. А вот если достало. А вот если реально достало. Я действительно узнаю себя. Я тоже ненавижу, когда кто-то рядом громко лялякает по мобильнику, или когда мусоровоз грохочет контейнерами под окном в 6-30 утра, или когда в гостях ненароком увидишь рекламный ролик по ТВ.

К чему это всё... Хочу в Англию, вот.
Там хотя бы можно быть среди своих.
(за минусом футбольных фанатов).

Вчера попытал счастья.
Для начала утюгом.
Потом паяльником.

* * *

U2 — Numb.

U2 — Hold Me, Thrill Me.

Не буду больше никого любить;
если что-то и получится,
то все равно...

По ночам буду просыпаться,
приопираться на локоть;
с пытливым подозрением
вглядываться в лицо
того, кто рядом.

Good-good bye, bye, bye.

.

Ambience.


It fucking hurts.
It fucking hurts.
It fucking hurts.
Yes, it does.