Интересно, а как часто сейчас семьи обедают вместе. за одним столом? Я задумался, и смог припомнить от силы 2-3 случая, когда мои родные собирались за столом — в основном, празднованья нового года. и всякая такая ерунда.

В детстве меня кормили немного странно — бабушка обычно выискивала меня в дачных кустах, пшеничных полях или где ещё мы хулиганили в нашем подмосковном посёлке, и на месте требовала, чтобы я незамедлительно съел вот эти бутерброды с паштетом, или вот эту сосиску с пюре и горошком. Через пять минут удовлетворённая бабушка уносила пустую тарелку, а я с друзьями возвращался обратно к увлекательному раскапыванию муравейников и закапыванию собачьих черепов.

В раннем подростковом возрасте я вернулся в Москву, и, когда приходил из школы, дома никого не было. Я делал бутерброды с тем что было и устраивался в кресле читать Шолом-Алейхема и Чехова. Вечером приходила мама и кормила меня пшённой кашей или капустным супом. Иногда наутро в школе меня тошнило.

В университете я познакомился с чудесной лапшой Роллтон. Из всего что продавалось в университетской столовой, это было единственное, что можно было есть. Наверное, дикая радость от того, что что-то горячее заливается в мой желудок, настолько сильно впечаталась в подсознание, что я до сих пор обожаю эту лапшу и самолично изобрёл несколько рецептов с её участием. Господа, это не выбор. Это условный рефлекс, заложенный в 17 лет, и я побаиваюсь его искоренять.

Позднее я привык питаться с шашлычных лотков, блинных палаток, макдональдса, и развил в себе феноменальную способность к пищевым отралениям. Крохотного кусочка несвежего огурца достаточно, чтобы я свалился в жестоком отравлении дня на два.

Домой я себе обычно покупаю яйца, гречку, молоко; колбасу, сыр, масло; шпроты; делаю бутерброды, омлеты, и ем их обычно лёжа, а-ля римляне, притом непременно читая книжку и запивая еду чаем. Сибаритство, да. Даже в самом жестоком рабочем графике, к примеру, в посольстве, я всё равно и утром перед уходом на работу, и вечером. на отдыхе ел только лёжа. Нравится мне так, и всё.

А вот за семейным столом никогда не приходилось сидеть. Семья наша всегда была склочная и злопамятная, все со всеми перецапались, или просто перестали писать, когда я ещё титьку сосал, так что — только если в гостях, у друзей, среди близких мне людей — вот там за столом тепло, хорошо, и забывается прошлое.

Как всё хорошо было поставлено у викторианцев — крахмальная скатерть, сервиз. столовое серебро, перемена блюд; светский разговор, салфетки, десерт. Хм, я на таком обеде давился бы каждой ложкой супа, каждым кусочком жаркого. Нет ничего отвратительнее, чем смотреть, как едят другие, и при этом есть самому. Пропадает всякий вкус, всякий аппетит. Не могу есть на людях. Только если пить чай.

Пойти, чтоль, и правда купить шпрот, почитать "Иудейскую войну", пожирая балтийских рыбок на хрустком свежем хлебе, запивая йогуртом, закуривая Уинстоном, а потом выключить свет, и думать, глядя в свет огней за окном, пожёвывать случайно оставшийся шпротий хвост, как жвачку Juicy Fruit, и вспоминать прошлое, оплакивать настоящее, подозрительно вглядываться в будущее.

Иногда на улицах меня преследует запах ванили. Такой ванили, какая не бывает в обычном мороженом, а какой-то другой, особой, отдельной ванили. Отчего же нет ванильных сигарет?

На антресолях нашлась книжка Лиона Фейхтвангера "Иудейская война", 1940-лохматого года издания. Причём почему-то в переплёте от Герцена. Я разбирал антресоль, смотрю — Герцен, — собрался уже его в помойку швырнуть, к остальному мусору, но не удержался, раскрыл. А там — Иосиф Флавий, император Тит и Иерусалим в огне. Вот так вот, да.

А с переплётом надо будет что-то придумать.

Жесткач из снов в температуре:

Каменная шахта, наподобие колодца. Широкая, метров 7 в диаметре. С одной стороны лестница, чтобы карабкаться. Не обычная сварная, из прутьев и скоб, а тщательно выкованная, с украшениями. На каждой перекладине — тонко подогнанная проскальзывающая стальная трубка, покрытая короткими, но острыми и прочными шипами закалённой стали. Шипы расставлены очень часто, так что вся трубка, составляющая перекладину лестницы, напоминает мохнатый стальной валик. Этот стальной игольчатый валик свободно прокручивается, когда его касаются.

В стене колодца, прямо за лестницей, широкий жёлоб, закрытый красивой кованой решёткой того же металла, что и лестница. По жёлобу бешено хлещет вода.

Парень — голый, очень красивый, атлетический грек лет 25, уже на середине лестницы. Он бешено, отчаянно пытается карабкаться вверх и руками и ногами, но перекладины прокручиваются и под ступнями, и в хватке его ладоней, попутно сдирая шипами кожу и мясо. Вода быстро прибывает. Он ещё бешенее карабкается вверх, пытается хвататься руками за стойки лестницы, где нет шипов, но всё равно шипастые цилиндры прокручиваются; они давно содрали кожу и большую часть мяса с его ступней; на руках тоже осталось совсем немного. Он карабкается; шипы исправно крутятся, когда за них хватаются; исправно сдирают всё, что могут содрать; вода поднялась совсем уже близко.

Продранные до костей кисти рук больше не повинуются, ступни ног упёрлись в шипчатый валик бесчувственными, но ещё живыми костями. Валик перекатывается; ноги автоматически удерживают равновесие, перекатывая валик между носком и пяткой. Шипы выгрызают сотни мелких костяных осколков из обеих стоп. Сухожилия в локтях и коленях на пределе; пока держат; подрагивают, будто их колют иголками.

Вода доходит до пояса. Оказывается, она тёплая. Герой, сточивший свои руки и ноги за двадцать метров лестницы — сначала до мяса, потом до костей, потом почти уже и кости наполовину — не принимает решения; не думает, не хочет, может больше. Просто отпускает вертлявые шипы сначала руками, чтобы поймать тот чудный момент, когда неспешно спиной падаешь в воду — потом и ногами, уже безвольно, потому что телу дан импульс назад, в воду, прочь от лестницы. Ступни соскальзывают с шипастого валика, который прокручивается им вслед, как бы на прощание; с шипов слетают крохотные ошмётки кожи.

Тело медленно погружается вглубь шахты колодца. От растерзанных кистей рук и ступней ног тянутся густые ленты крови, как если отказ от борьбы снял внутренний запрет на кровотечение. Красивое мускулистое тело, чьи руки и ноги неприятно посверкивают в полумраке зубовной белизной лучевых костей, неспешно, по спирали, уходит всё глубже и глубже; сознание погасло. На самой дальней глубине о теле позаботятся.

А наверху, в ярком свете средиземноморского солнца, серебряные монеты поменяли руки.

Гектор проснулся совсем рано на куценьком диванчике на кухне у Магды. Хоть болели ноги и таз от скрюченного спанья, настроение было отменное, глаза ясными, а желудок нетерпеливыми подёргиваньями настырно требовал два йогурта и один апельсин, желательно сицилийский. В квартире было прохладно; Гектор отправился в прихожую поискать какое-нибудь шмотьё, чтобы погреть кости. В стенном шкафу в числе прочего обнаружился горчичного цвета почти новый китель. Более того, китель пришёлся аккурат впору; Гектор удивился; не удержался, чтобы не покрасоваться в форме, хотя бы и в ржавой ванной комнате малогабаритки в Отрадном.

Когда Гектор изображал героические позы перед расслаивающимся советским зеркальцем размером с половину газетной страницы, у него родилась неуместная и даже рискованная идея. А пусть завтрак Магде приготовит Гитлер! Может, Магда раньше и не видела этого кителя. Квартира съёмная, живёт она тут не так давно... А что? Просыпается Магда (она вчера проиграла спор с третьей бутылкой Кампари, и теперь, наверное, нескоро встанет), а ей фюрёр выносит яишницу с помидорами, тосты с сыром, и ароматный кофе! Гектор аж подпрыгнул. Кампари или не Кампари, а шушунить надо побыстрее.

Усики из обувного крема. Знаменитый на весь мир задротский зачёс на одну сторону. Теперь немецкий акцент. Пф! Пф! Штрудель! Шницель! Нихт! О, чёрт — нос! С таким носом в фюреры не берут. Впрочем, так даже смешнее. Вместо галифе — потянутые, проеденные молью треники, которые едва не лопнули на длиннющих ногах Гектора; в итоге он являл собою смесь еврейского фюрера (до пояса) и спившегося советского танцовщика массовки ГАБТ (ниже пояса), притом обутого в тапочки с зайчиками.

* * *

Марта просыпалась долго и мучительно. Ей снились мужественные ангелы в клёпаных косухах, которые летали вокруг неё по эллипсоиде и всё повторяли ей какие-то странные звуки. Не понимая этих звуков, она улыбалась байко-ангелам в ответ, в надежде завоевать их расположение без изучения архаических языков. В итоге ангелы разлетелись и остались только звуки — рявкающие, рыкающие, бурчащие, незнакомые. Магда встревожилась и окончательно проснулась.

На кухне Гектор, в тапочках-зайчиках, в трениках и в кителе, раскрыл все кухонные шкафы и, пытаясь найти кофе, тренировался: "Майн Дойчлянд! Слюшать фсем! Настоясчий, натюрлих, германец, никогда, НИХТ! НАЙН! нейн тринкен натюрлих кофе! Дас ист непатриотитшно! Люфтваффе, Вермахт, Кригсмарин — фот кому нушен натюрлих кофе! Хотшет ли реал-ариентц отнять натюрлих-кофе у пилота, у штурмана, у танкиста? Найн! (на пол свалилась пачка с мюсли) о, тщёёёрт! этот презренный инглише мюсли! итак, смотрим дальше... геген цу ауген. Вас ист дас? Фуй, чечевица! Германцы! Майн фольк! Смотрите на большевицкую чечевицу! Хозяин дома — предатель рейха! Тьфу, блять. Так, что тут дальше. Горох. Гретшка. Шайсе. Фак.

Произнося речь перед воображаемой нацией, Гектор настолько воодушевился что не заметил, как заспанная Магда встала у него за спиной в дверном проёме, и стала смотреть на него с подозрением, удивлением и даже некоторой неприязнью.

"Итак, майн фольк! Кайне коффее. Его, наш любимый кофе, сожгли большевицко-жидо-масонско-английские варварские вандало-гунны на всех просторах данной кухни. Хотя, аттандэ, май пипл, кажется, я вижу коробочку вон в том углу... Йа! Йа! Кофейный напиток! Тринк! Натюрлих ариенцерн найн дриннкт натюрлих коффее, мы будем пить... будем пить... ЭРЗАЦ КОФЕ!!!!!!!

Магда от неожиданности заорала: А-а-а-а-а-а-а!

Для любого заспанного человека неожиданнный переход от бубнящего "будем пить... пить..," к рваному, хлёсткому эсэсовско-парадному выкрику, где пародия на немецкий акцент реально обратилась в рубленые тевтонские гласные — шок. Вопль Магды тоже не остался бес последствий — Гектор подпрыгнул от испуга, поскользнулся, ударился головой о стиральную машину и застыл на грязном линолиуме в позе сильно мутировавшей морской звезды. Картонная коробка с кофейным напитком "Колос" (содержание кофе 15%) вылетела из руки и прлетела по всей кухне, добавив в пейзаж исламский полумесяц цвета молотого цикория.

* * *

Когда всё успокоилось, и разъяснилось, и снова разъяснилось, и было взаимно обещано всё что можно было обещать в таких случаях, Гектор всё-таки выторговал себе право орать ЭРЗАЦ-КОФЕ! своим диким, неизвестно откуда прорезавшимся немецким голосом, в некоторых, особо обговоренных случаях. Нельзя было не признать, что он так научился обрубать гласные и зазубривать интонацию, что в исполнении Гектора название безобидного напитка превращалось чуть ли не в приказ о массовых расстрелах. Впрочем, перед остальным немецким Гектор был бессилен, как жук-навозник перед Стоунхенджем. Магда, когда оставалась одна, тоже иногда тренировалась, надеясь достичь того уровня зверской, бешеной, беспощадной агрессии, что слышалась в исполнении Гектора. "ЭРЗАЦ-КОФЕ! ГР! ХР! РРЗ! ЭРРРЗАЦ! КФ!" — нередко доносилось из её комнаты, когда она оставалась дома по причине нехлебных дней. Этим выражением, его скрытой масс-мердерной энергетикой, она надеялась отпугивать опасных пассажиров.

Эта странная простуда имеет один побочный фактор: мозг напрочь расторможен.

Очень много снится чернухи. Если бы доктор Менгеле одним глазком заглянул бы в мои сны, он побледнел бы, задрожал бы, пронзительно завопил бы и в слезах бросился бы скорее сдаваться в советский плен.

Но кое-что запоминается и хорошего —
вот это записано со сна почти дословно:

* * *

Итидзё и его сын Такеши красили железный профильный обвод, выгнувшись, как два разновозрастных вопросительных знака, но наверх влезть было нельзя, потому что это была стеклянная крыша подземной оранжереи господина Онисоборо. Отец — кистью покрупнее, на шаг впереди, смело крыл краской большую часть железной каймы и внешний край. Сын же красил мелкими частыми мазочками тот край обвода, который примыкал непосредственно к стеклу, тщательно следя, чтобы ни одна самая крохотная капелька краски не попала на стекло. Когда первая длинная сторона была готова, сын спросил:

— Папа, а зачем так тщательно следить, чтобы ни одна капля краски не попала на стекло?
— Потому что когда господин Онисоборо спустится в свою подземную оранжерею, он посмотрит вверх, и увидит на фоне неба пятнышки краски. Его чувство прекрасного будет оскорблено.

Такеши промолчал. Он очень хотел спросить отца, а почему же тогда на стёклах и так полно других, давних пятен и потёков — разве они не оскорбляют чувство прерасного господина Онисоборо? Однако Такеши так ничего и не спросил, потому что не хотел подвергать отца опасности — в дом господина Окиноко был в двух шагах, и окно второго этажа было открыто. Кто-нибудь мог услышать, как он перечит отцу, и донести об этом в специальную полицию.

"Ни один настоящий японец не вырастит сына, который будет спорить с отцом, а также препираться, противоречить, и даже подвергать сомнению то, что говорят старшие!" — вспомнил Такеши яростное выступление императора по радио, услышанное пару недель назад — "Такой японец недостоен жить в Японии, и недостоин жить вообще! Только ярость и алмазная дисциплина помогут нам создать Великую Японию, которая будет править миром!" Такеши поёжился и снова посмотрел на отца, который принялся за следующую сторону обвода.

Когда Итидзё и Такеши закончили третью сторону, они столкнулись с проблемой. Угловой стык обвода крыши оранжереи почему-то разошёлся. Более того, там внутри была большая жирная гусеница, которая занимала всё пространство щели — возможно, она только недавно там застряла. Итидзё подумал, подобрал тонкую сухую палочку, наколол гусеницу, как сосиску на вилку, отнес в дальний угол сада, примерно в трёх метрах от оранжереи, и бросил у забора. Тут же отчаянно залаял хозяйский пёс, и господин Онисоборо моментально показался на балконе:

— Что ты делаешь, а? Воруешь? Или яд собаке хочешь подсыпать?
Итидзё с трудом нагнулся и поднял наколотую на палочку гусеницу.
— Я всего лишь убил гусеницу и не знал, что с нею делать.
— Гусеница? Гусеница! Какой кошмар! — запричитал господин Онисоборо, и, повернувшись в сторону балконной лвери, принялся истерически вопить: "Исико! Исико! Там гусеница! Исико, скорее сюда!"

Исико, видимо, всё поняла, даже не приближаясь к господину Онисоборо, и он ещё орал в тёмную глубину раскрытой балконной двери "Исико!", когда она на цыпочках уже прошмыгнула под балконом с миниатюрным веничком, миниатюрным ведёрочком и ещё более миниатюрным совочечком в руках, и так яростно глянула на Итидзё, что тот бессознательно выронил из рук несчастную гусеницу, которая моментально скрылась в ведёрочке (с применением совочечка и веничка, разумеется — но вне пределов воспрития обычного человеческого глаза).

Отец и сын закончили покраску обвода подземной оранжереи господина Онисоборо ближе к вечеру. Сам господин Онисоборо вышел к ним, чтобы расплатиться; он всегда расплачивался сам, чтобы ещё раз подчеркнуть, насколько он выше других. В его глазах, такая радость стоила пару йен, которые мысленно можно было вычесть из суммы сделки, и таким образом, сделка становилась ещё более выгодной.

— Хорошая работа, — растягивал слова господин Онисоборо, пересыпая монеты из одной ладони в другую, — и какой славный мальчик! Но эта гусеница, эта ужасная гусеница...

Итидзё почтительно молчал, Такеши просто молчал.

— И этот проблемный угол, когда же он мог случиться? — продолжал переживать господин Онисоборо, — придётся нанимать кого-нибудь нанимать его чинить.

— Мы могли бы... — начал Итидзё, но господин Онисоборо резко прервал его, — Вы маляры, а не клепальщики и не сварщики. Вот твои деньги. — Он одним движением высыпал в руку Итидзё горсть медных монет, — Вот когда закончат сварщики, будет для вас работа. Приходи заново покрасить починенный угол крыши. Правда, боюсь, мне придётся разрубить медную монету надвое, чтобы заплатить за такую маленькую работу.

Господин Онисоборо, не прощаясь, развернулся и ушёл в дом; тут же подскочил мажордом и выпроводил отца и сына за ворота. Итидзё и Такеши неспешно пошли по улице, глазами отыскивая харчевню, чтобы перекусить.

В колонках играет: Metallica — Die, Die, My Darling.

Друзья, спасибо за поддержку!!!

Простуда вроде бы идёт на спад. Температура попрыгала-попрыгала, как Бубка, и поуспокоилась на отметке 37С. Ничего страшного, ходить можно не по стенке, но в голове постоянно, во сне и наяву, вертятся какие-то образы. Разгадываешь судоку — видится колхозная драма — "Так четвёрка здесь пряталась!" — восклицает праведный председатель колхоза, обличая вороватого счетовода. Единица — Анискин; двойка — алкоголическая доярка. Тройка — рогоносец, И так далее. Целая пропагандистская СССР-овская кинокартина на поле из 81 клетки.

Или Вьетнам-1966. "Шеф, мы захватили вьетконговца!" — рапортует восьмерка по горизонтали, загнав в угол своего counterpart из вертикальной линии. Разумеется, финальное заполнение последних оставшихся клеток носит характер расстрела пленных.

Хм, может, всё-таки ещё 38 градусов, а не 37.

А ещё мучает мучительный, какого никогда раньше не было, кашель. Такое ощущение, что лёгкие пытаются самое себя вывернуть наизнанку, а снизу их ещё подталкивает желудок, и в знак солидарности с альвеолами и бронхами отсылающий чай и продовольственную помощь обратно в большой мир. Иногда страшно слушать собственные хрипы. Иногда минут по пятнадцать кряду. И при каждом кашелёчке (есть такое слово?) мозг протестующе и очень больно стучит древком швабры в свод черепа, изнутри, как в потолок комнаты.

Назло ему принял сегодня горячий душ, и ездил давать урок под аспирином. Мучил учеников текстом про ужасы северокорейских концлагерей и смертельные опыты над людьми, пока ученики не сказали "хватит". Не бойтесь — все ученики весьма взрослые люди. И английские глаголы в том текста были полезные. Щас аспирин, кажется, выветривается. Айда бабай, пожалуй.

Сила земного притяжения резко выросла, в разы; заплетаются ноги; язык едва ворочается. Ходить можно с огромным трудом, тихими-тихими шажочками, как будто продираясь сквозь канцелярский клей, который почему-то занял место воздуха. Бьёт озноб, крупной дрожью, постоянно мёрзну, сижу вот в свитере и кожаной зимней куртке, и всё равно холодно; пот мелкими таракашками бегает по телу — холодная потливая баня. Ни о чём не могу долго думать, всё катастрофически бесит, пустой желудок содрогается в голодных конвульсиях, однако один вид еды вызывает рвотный рефлекс. Так вот какая ты, температура под 40.

В таком состоянии смог съездить на другой конец города и дать урок английского, правда, половину урока я провёл, уперевшись лбом в стол.

Первая простуда за последние лет пять — раньше я гордился, что никогда не болею — и сразу вот так вот, наотмашь.

Ой, меня опять тошнит.

Относительно авторов, продающих свои книги на улицах, следует, наверное, добавить самое главное: нельзя серьёзно относиться к тому, что делаешь, что рисуешь, что создаешь; точнее, к конечному результату. "Труд всей моей жизни!" — вопль слабого, никчёмного человека, порабощённого собственным продуктом. Древние это очень хорошо понимали. Скользкая, скользкая грань; аж голова кружится, когда поскользнёшься. А потом черепом о бордюрный камень, бэнц!

Тут опять же не обойтись без старого доброго всем надоевшего Бога.

Который отвешивает всем кому сколько надо. Иногда слишком, иногда сплеча; иногда по недосмотру. И вот, человек, в силу того что ему по лбу ложкой на два раза больше досталось, чем соседу, пишет, или рисует, или что-там-ещё, чтобы выразить эту несправедливость вселенной. И, выразив, искренне считает, что всем без исключения остальным людям будет очень интересно про это узнать. Более того, такой человек становится рабом собственного страдания. Теряет самостоятельность. Факт страдания начинает господствовать над личностью как таковой.

* * *

Я никогда не понимал родственников жертв авиакатастроф и прочих несчастий, которые подают в суд чтобы получить компенсацию. Ну, получили сто-писят-триллионов-долларов за братика, случайно убитого ФБР, или сгоревшего в поезде метро, или замученного аргентинской хунтой. Отгрохали мемориал на могилке. Хорошо. А что дальше? Купил на эти деньги новый Вольво, помянул братика? Нажрался на эти деньги Мартини, помянул братика? Купил на эти деньги супер-мягкую туалетную бумагу, говорящую компьютерную яйцеварку, ультра-мега-плазменный телевизор — помянул братика?

Ладно, к чёрту.

Раньше в Москве встречалась картина: стоит человек и продаёт книгу. Свою. Стихи, или что-нибудь из истории сталинских репрессий. Как правило, это были серенькие мужички в очках, с бородками, советского, потрёпанного, и очень серьёзного вида. С картонной табличкой, "Продаёт автор". Как "Дипломы, аттестаты", или "Куплю золото и часы", Но — автор. Глаза в дальнюю точку. Будет вид серьёзный и несчастный, если настолько поверить в своё творение, что издать его за свой счёт, наверняка залезши в дикие долги, и искренне верить, что это будет продаваться, а потом понять, что потенциальные читатели гораздо более заинтересованы в пиве и сухариках и в том чтобы менты не поймали, чем в сталинских репрессиях и одах прекрасной незнакомке.

Интересно, а кто-нибудь хоть раз покупал такие книжки "от автора"? И что за книжки оказывались?

Самый вид этих авторов сразу же отпугивал от малейшего контакта. Мрачные, насупленные, в средней степени оцепеневшего отчаяния. Нет чтобы сесть на ступеньку, отхлёбывать Будвайзер, полистывать эпиграммы Пушкина, сдавленно хихикать над особенно смешными, и вообще наслаждаться лёгкостью бытия. А рядом поставить свою книжку, и табличку "Продаёт автор", и всем своим видом выражать разнузданную радость жизни и тотальное пренебрежение потенциальной аудиторией. Люди покупали бы книжку из простого любопытства — "как же так, вот ведь ему хорошо, что-то в нём есть".

Или, ещё лучше, продавать свою книжку там, где имеется в наличии целевая аудитория. Роман "Зловещее убийство семи юных девственниц в немецком замке" — у станции метро Чистые Пруды. Поэму "Я карманника любила, я карманника убила" — на Черкизовском, будь он неладен, рынке. Повесть "Как меня изнасиловали в пригородном поезде" — на Ярославском вокзале (или на Китай-Городе). Документальные нарративы "Что такое московские таксисты и как с ними бороться", а также "Как бомбить в Москве и выжить, сохранить автомобиль и при этом заработать денег" — продавать лучше в комплекте... В любом месте.

Газета The Guardian Review пишет про последнюю книжку по теории исследования счастья (без шуток, есть такое направление научных исследований), что счастливый человек — это человек на слонике.

То есть, автоматический слоник — это бессознательное, автоматическое, миллионолетнее. Самосохранение. Насыщение. Размножение. А человек на спине слоника — это сознание, со всеми своими заморочками, комплексами, предпочтеньями. Вот если между человеком и его внутренним автоматическим слоником нет противоречий, то тогда человек счастлив. И слоник тоже счастлив. И всё клёво.

Цитата неточная, но что-то в таком духе. Если нужно, я переведу статью целиком и выложу здесь. Ещё важно — для взаимодействия внутреннего слоника с наружным человеком нужны слова, чтобы мыслить, и принимать правильные решения, потому что человек появился на слонике только когда научился говорить и мыслить, а без слов нет мыслей — и нет человека, — и остаётся только автоматический слоник.

Далее в той же газете была рецензия на роман, в котором уставший от жизни человек удаляется в деревню и принимается каталогизировать букашек-таракашек, и вообще давать им имена, а попутно влюбляется в девушку и разговаривает с ней. И что-то она ему такое говорит, что уставший-от-жизни-человек бросает своих букашек-таракашек, долго думает, и приходит к выводу, что на самом деле Адам и Ева были изнаны из Эдема за то что начали давать имена всем растениям и животным, которые их в этом самом Эдеме окружали. Называть, составлять каталоги, завели картотеку с подробными описаниями... То есть, начали применять слова к окружающим предметам и тварям.

Вот так вот, да. Что-то в этом есть.

Называние — великая мистерия. То же крещение у людей. Или у кораблей — как назовёшь, так и поплывёт. Секретные имена Бога у евреев и арабов. Ласковые имена для любимых. Интернетовские ники. Писательские псевдонимы. Мания переименований при смене режима. Резонанс названий вин, автомобилей, вообще торговых марок. Это же пропасть, а не тема.

* * *

Если вернуться к вопросу о рае, Адаме и Еве — не такая уж неправдоподобная версия. Вот к примеру, завёл себе хомячков, сделал им садик; кормишь фруктами, овощами; и птички им поют, и цветы ароматы расточают, и бабочки крылышками машут.

Сидишь, смотришь на них, умиляешься.

И вдруг эти хомячки вооружаются блокнотами, авторучками, и вульгарною латынью; для начала именуют сами себя — homo sapiens — и потом давай навешивать названия фруктам-овощам-птичкам-цветам, да ещё и по ночам непонятно чем занимаются. И называют это, к примеру, coitus interruptus. И хихикают. И называют друг друга "птичкой", "рыбкой", "котиком". Тут кто хочешь не выдержит.

За шкирку таких хомячков, и в окошко. Пусть узнают, что такое курица замороженная, сельдь атлантическая, комары августовские, и крапива дачная.

Небось, мигом всю латынь позабудут.

Блондинка в аэропорту проходит контроль.

— Колющие, режущие предметы есть?
— Да, конечно.
— Какие!?
пожимает плечами...
— Стринги.

twist-tie — проволочка, которой закручивают полиэтиленовую упаковку продуктов, например, хлеба, или компонентов мобильника или другой мекогабаритной техники. Разговорные варианты: that twisty thing, twistie.

Мелочь, а приятно.

Друзья, помогите!
Как читается такая статья?

read

Если бы мысли могли убивать,
сейчас на месте Москвы
был бы лунный кратер.

После этих дней надо дать ангелу-хранителю хоть немного отдыха. Читал про сталинских расстрельщиков — 100, 200 человек в день, из нагана, в затылок, по документам — "агент по специальным поручениям". Так и писали в почётных грамотах. У всех в итоге либо шизофрения, либо алкоголизм. Пенсионеры, угу, союзного значения. Стреляли в затылки, а им рядом ставили ведро водки и ведро одеколона. Водку пить, а одеколоном обтирать торс — чтобы не пахло порохом и кровью и мозгами, когда возвращаешься домой к жене и детям.

Весело, весело мы жили в СССР. Но ведь всё равно остаюсь.
Чтобы не оставить землю коммунистическим уёбкам.
Интересно, а мой дед расстреливал в затылок?
С 1940 по 1977 в НКВД. И зачем он так пил потом, и во время.

Есть ещё мысль про то что после смерти. Вот, говорят, умираешь, а там всякие тоннели,
всякое такое бу-бу-бу, и родственники встречают, и, типа, всем щастье.

Для начала вопрос: у каждого есть мама, папа, два деды, и две бабы. У которых, в свою очередь, тоже есть мамы-папы-деды-бабы. И как они там все на том свете умещаются, если каждому человеку есть предки и дети, и все они друг друга любят. Вот если я люблю бабушку, то у неё же есть своя бабушка, и дедушка, причём не один, а четыре, и как они все будут успевать общаться, между поколениями. Это же будет галдёж, а не общение. А вот если я помру к чёртикам, то поколения прабабушек и прадедушек, если их придётся встретить, закидают меня потусторонними камнями, в искреннем негодовании, что я гей-алкоголик, и иногда сплю с языческими байкерами. Году этак в 1911 объявиться на Кренхольмской мануфактуре, и сказать деду, "Деда, я твой внук, я гей, я алкоголик, и правнуков тебе не видать, потому что я люблю еврея, но он меня не любит обратно, поэтому я шарахаюсь по городу, а до того попутно участвовал в развалении твоего любимого СССР, потому что СССР должен был умереть, деда, и не говори мне ничего напротив, и вообще я тут в пароксизме ненависти к гастарбайтерам и прибалтам, потому что прибалты ээ... ну ты, деда, не обращай внимания."

Гы.

Вот ведь будет весело, если и вправду его, деда, встречу.
Году в 1935 он был парень ой и ой, мужественные скулы, жгучие глаза. Я видел фотографии.

Я сейчас катастрофически повешусь.

На пустынных улицах нашего грустного, подмоченного города, терзаем смутным чувством вины и адреналиновым похмельем. Паллиатив: Depeche Mode, blaring headphones, Warsteiner.

Проснулся сегодня в лёгкой панике: где я?

Ответ: в квартире аризонского байкера-людоеда норвежского происхождения с бэкграундом советских спецслужб, с кучей трупов за спиной, с мускулами как с обложками Мen's Health, и с интимным департаментом которому позавидовал бы Пентагон со своими "Першингами". Взял с него обещание, что он никогда не будет меня убивать и тем более кушать. Хмурое утро, которое наступило в полпервого ночи, было облегчено ящиком немецкого пива. Под стелькой обнаружился 1000-рублёвый банкнот, который, по давнему подозрению, там обитал. Зовите меня Метценгерштейн.

На мобильнике десяток неотвеченных звонков, I'm really sorry, что я немного подвёл. Просто на сутки выпал из реальной жизни. Такого отрыва не было много лет. Болят руки; сам же просил показать приёмы переламывания костей.

В промежутке чуть не было убито шестеро москвичей и один владелец красной "шестёрки"; скажу честно, без моего ведома; также меряние шрамами на предплечьях, оральный секс "на слабо", ножи, и... моё, не расскажу.

Я ешё никогда не спал с человеком, который ел человеческое мясо. Людоед — не фигура речи, а прямое значение. Занятно сидеть с людоедом в ванной комнате и пить чай. Оба в полночное утро ломали голову, как нас угораздило познакомиться в безликом душном переходе метро, куда я забежал на минутку, а его бросило ко мне. Или взаимно бросило. На пустом месте в пять утра. Бросило, и всё.

Любовь? Разумеется, нет.
Просто так получилось. Слиплось, сбросилось, вставилось.

В комментариях было сообщение: открылась палатка "Русские блины",
просуществовала полгода, закрылась. Сейчас в ней шаурма — и очереди жаждущих.

Автор делает вывод: москвичи не любят блины, но любят шаурму.

<громкий вопль, вырезан внутренней цензурой>

Рассмотрим вопрос подробно:

1) Аспект выбора.

Я не видел ни одного человека среди знакомых, который ел бы шаурму (кроме себя самого). И то по крайней надобности, если единственная альтернатива — МакДо, который значительно хуже ста тысяч шаурм. (шаурмов? шаурмий?). Мой дневник полон душераздирающих описаний чудовищных по своей силе отравлений и от МакДо (рекорд — три дня один чай), и от шаурмы (рекорд — три дня на унитазе, извините за подробность). Но, когда подступает голод, — ага-ага, жёлтая сволочь в зелёной майке, но размером с Тадж-Махал — разум затихает и скукоживается в гипоталмусе, а пальцы сами нашаривают синенький полтинник в кармане джинсов.

Это если нет блинов. В 2001 году на Новокузнецкой делали блины с курицей, грибами и сыром. Этот горячий ломоть стоил 46 рублей. Есть его приходилось полчаса. И ни разу никто не отравился. Мой бывший чуть не женился на девушке Оле из подмосковного города, кажется, Дзержинска, которая выпекала блины, щедро ляпала начинки, шлёпала конечный продукт на картонную тарелочку, давала пластмассовые вилочку и ножичек, и пару салфеточек в придачу. И была не прочь поболтать, помимо того.

Года два назад всю торговлю на Новокузнецкой уничтожили, кроме пары салонов связи, пары киосков с пивом и сигаретами, и неизменного игрового зала.

2) Аспект технологии.

Блины выпекают при тебе, вместо заранее заготовленного мучнистого лаваша (ненавижу лаваш! мучная жевательная резинка). Всегда можно попросить подержать блин, чтобы подрумянился посильнее. Выпекать блин = зачерпнуть тесто + плюхнуть его на жаровню + размазать тесто по жаровне + перевернуть блин + положить начинку + плюс свернуть блин + переложить его на тарелочку + дать вилку-ножичек-салфетку. Посчитали действия? Правильно, восемь действий. Занимает минуты три, при хорошей сноровке.

Посмотрим на шаурму.

Подозрительного вида усечённый конус из прессованного мяса отживших свой век кур постоянно стругается; стружка лежит на якобы подогреваемом поддоне. Когда спрашиваешь шаурму, последовательность действий: расстелить холодный пресный мучной лаваш + насыпать остругов от конуса + салат + самый дешёвый майонез из литровой пластмассовой банки + ditto кетчуп + завернуть в пакетик + сунул в печку, более достойную рассказов Эдгара По, чем полночных московских улиц, вынул, улыбнулся потребителю, финиш. Вуаля, ваш обед готов! Сколько действий? Семь. Но какие все экономичные. Экономика должна быть экономной — это понимаешь, когда впиваешься зубами в холодный лаваш, холодный кетчуп, холодный майонез, и холодные куриные оструги, предварительно распутав полтора метра лавашевых полосок — как если распелёнывать египетскую мумию.

Просьба "разогреть нормально, чтобы было горячее" встречается бурным взрывом восточных эмоций на предмет "он и так горячий чего ты ещё хочешь чтобы я джигу станцевал что ли".

3) Аспект цены.

Блины делаются долго. Блины делаются не из готовых ингредиентов, разложенных на ссаной клеёнке, а выпекаются на месте. Для большинства наполнителей открываются отдельные упаковки — мёд, варенье, икра. На всём протяжении процесса руки девушки вообще не прикасаются к продукту. К блинам прилагается картонная тарелка, вилочки-ножики, которые тоже стоят денег. И, разумеется, блины невозможно делать из кошек и собак потому что просто не предусмотрено рецептурой.

Шаурма делается неизвестно где, неизвестно кем, и неизвестно из кого. То же самое про всякого рода "шашлык". Холодный лаваш заготовлен заранее. Приготовлен на протвешках в съёмных квартирах. Где вы в Москве видели тандыры? (тандыр — печь для делания лаваша. спасибо СССР за образование в области делания лаваша.) Тандыр — типа, глиняный купол без крышки, в котором разжигается огонь, а стенки раскаляются. Когда стенки раскалены, храбрые женщины размазывают пресное тесто изнутри, по стенкам тандыра; так получается лаваш. Признаться, мне плохо представляются таджикские женщины, размазывающие тесто по внутренней поверхности духовки электроплиты Indesit где-нибудь на съёмной квартире в Измайлово при температуре духовки 200 градусов.

Затраты — мясо (всегда можно взять на содержание собачечку или кошечку), лаваш из духовки, который жена приготовила, потому что она не человек, а детородно-лавашеделательный механизм (Пророк велел, а Пророк велик!) салат из Подмосковья, за который платят по 15 рублей за килограмм, а если не согласен, бейсбольной битой по башке, и иди ищи правды, старче; кетчуп и майонез из пятёрочки. Себестоимость — 11 рублей за порцию. Сан-пож-налог-инспекцию умилостивить за стопочку шайтанских денег. А Шаурма "свежая", "вкусная"! Продаётся за 60 рублей. И ещё в очереди стоят.

Почитал комментарии к постам про Черкизовский рынок. Неохота отвечать. Потому что все читают то, что хотят прочитать. И всегда есть возможность уцепиться за конкретное слово, привести словарное значение слова как аргумент, или просто написать какую-нибудь штампованную фразу про ценность человеческой жизни.

Не хочется приводить штампoванные же ответы про огрубелость и безразличие — да и незачем. Потому что все сразу бросаются обобщать, а вот обобщать-то как раз и не надо.

Чем отличаются китайцы, которым поотрывало ноги на Черкиз-базаре, от китайцов, искалеченных в автокатастрофах, погибших в пожарах, утонувших в реках, погибших от рук якудзы? Погибнуть от взрыва — мгновенная смерть — хотя бы не так мучительна, как сгореть заживо в автомобиле. В любом случае их смерть была не их выбором Оказались там волей случая, погибли волей случая, и нет в этом никакой трагедии.

Многие ли прольют слёзы, когда шесть человек погибнет в аварии? Многие ли рыдают у телевизора, смотря "Дорожный патруль" или читая криминальную хронику? Так, просматривают между курсом валют и прогнозом погоды. Только на российских дорогах каждый год гибнет население крупного районного города. Почему по ним никто не плачет, не пишет гневные статьи в газеты, не приспускает национальные флаги?

Про себя могу сказать, что однажды чуть не разрыдался над сообщением о том, что беспризорный пацан залез на трансформаторную будку и ему сожгло напряжением обе руки. Вот это действительно несчастный случай. В другом случае, когда две женщины с ребёнком оказались бездомными и четыре дня жили во дворе московского дома, я сразу же написал в газету, предложил разместить на пару недель, пока разрешится дело — ответа не было три дня, на четвёртый день пришёл вежливый отказ, что всё уже устроилось. Что ж, хорошо. Но вот вьетнамцам я бы не предложил. Потому что национальность? Нет. Потому что с ними нет общего языка. Что, они очень хорошо понимают превосходство, и отвергаются от него, когда московская домохозяйка чинно вынимает портмоне, неторопливо, по-имперски, ищет подходящий банкнот, чтобы расплатиться за кофточку, а в портмоне виден трёхмесячный доход для вьетнамской семьи из шести человек в Хо-Ши-Мине, и это не жена олигарха, а всего лишь жена водителя маршрутки? Что, они деревянные, гастарбайтеры, не имеют чувств? Имеют-имеют, полный комплект.

Попробуйте хоть с одним подружиться. Или просто поговорить. Ради эксперимента. Он будет смотреть на вас как на инопланетянина. Потому что он знает, что где и как.

* * *

Что касается снобизма и национализма, частично допускаю первое (ловил себя на таком, да), но отметаю второе. Вопрос не в национальности, а в образе жизни.

Если евреи начнут целиком снимать московские гостиницы и жить по 16 человек в двухместном номере, готовить похлёбку на костре, разведённом на балконе, и торговать дрянными майками, общаясь с покупателем с помощью калькулятора — я стану настоящим антисемитом.

Если финны будут шляться по московским улицам большими компаниями, громко гогоча, щипать прохожих женщин за груди, и при малейшей "обиде" для своего горячего чухонского эго пускать в ход ножи — я буду искренне желать, чтобы они убрались в свой промозглый Хельсинки.

И если я, русский, буду жить в Париже, а русские будут приезжать, глушить пиво на Трокадеро, лузгать семечки и орать "бля, братан!" так что будет слышно в саду Тюильри — я первый проголосую за то, чтобы такие русские катились бубликами до своего вонючего Sheremetievo.

* * *

Я не испытываю никакой колониальной вины за прошлое моей страны. Любой империи свойственно расширяться. Собственно, это закон бизнеса — компания либо расширяется, либо уменьшается, и точка стабильности просто отсутствует по определению.

Мне смешон британский комплекс вины перед бывшими колониями. Из британских газет: полицейскому комиссару приказали убрать со стола письменный прибор с национальным символом — гербом Св. Джорджа — потому что его можно было заметить с улицы через окно, и это могло быть неприятно британцам не-английского происхождения. Сказка про трёх поросят переписывается — поросята заменяются на овечек, потому что мусульмане считают свиней грязными животными и это может их оскорбить. Почти в каждом номере любой национальной газеты — покаянная истерика, как ужасна была Британская империя, как мы все виноваты перед бангладешцами и пакистанцами, какие мы были звери в Судане, какие мы были уроды в Бенгалии. И все послушно кивают головами — да, да, мы были звери.

ВОПРОС НЕ В НАЦИОНАЛЬНОСТИ. ВОПРОС В ПОВЕДЕНИИ.

Я вырос в обществе, в котором приняты определённые нормы поведения — и я считаю такое поведение нормой. Поведение, образ жизни, шкалу ценностей. И кто не вписывается в этот стандарт — я не испытываю к ним ни симпатии, ни особенного сочувствия. Ни особенной приязни, for that matter. Если алкоголики в пьяном угаре перережут друг друга, или триада устроит разборку с горой трупов, или подмосковная гопота устроит стенку на стенку с арматурой и кастетами — на здоровье. Это их мир, их разборки, их ценности, их сок, в котором они варятся.

Но вот если мне на дороге попадётся хоть гастарбайтер, хоть скинхед, хоть негр, хоть малайзийская рикша попадётся, истекающий кровью, или с сердечным приступом, или замерзающий в снегу — я сделаю всё, чтобы ему помочь, но после того, как приедет скорая и увезёт — всё, это не моё дело. Это его жизнь, его общество, и мне нет в ней места, равно как и наоборот.

Вот Шляпа приводил список запрещённых к использованию выражений. Добавлю свои три пфеннига — "Хозяйке на заметку". Когда слышу это выражение, впадаю в неконтролируемую ярость.

Что значит "на заметку"? Что такое "заметка"? Почему "на"?

Почему никто не говорит "таксисту на заметку", или "олигарху на заметку", или "алкоголику на заметку"? Почему именно хозяйке (хозяйке чего именно, кстати?). Почему у хозяйки есть "заметка", а остальных людей нету? И где именно у хозяйки эта заметка находится? Очевидно, эта самая "заметка" горизонтальная, потому что предлог "на". Может, имеется в виду хозяйкина макушка? Хозяйке на макушку. Или что похуже.

Почитал, что пишут про взрыв. Что сказать? Очень жаль, что этот базар не взорвали целиком, от края до края. Был я там как-то раз — это же пещерный век. Какой закон? Какой порядок? — если существует абсолютно отдельный город в городе, на площади в сотни гектаров, с разделением на районы, с населением в десяток тысяч человек, которые и по-русски-то не говорят, и ни одной милицейской фуражки в радиусе километра? А взорваться мог и тротил, заготовленный для очередного теракта — что, не так? Где ещё можно спокойно делать всё, что заблагорассудится, кроме как в этом шанхай-сарае, где вечно навалены горы тюков и мешков, где тысячи контейнеров, в которых может быть всё, что угодно, от кокаина до гексогена? Бульдозеров сюда, бульдозеров. Или огнемётов. Пока дело не дошло до эпидемии чумы или какой-нибудь китайской лихорадки.

И не надо пенять мне на то, что, мол, "кошечки дороже людей". Есть ещё такое понятие, как цивилизация. Если люди приезжают в город и устраивают в нём свой шанхай-бардак, то я их воспринимаю как угрозу образу жизни — своему и своих близких. И требовать сочувствия, когда этот криминальный бардак взлетает на воздух — смешно, и снобизм здесь не при чём.

Для справки: Черкиз-базар занимает территорию спортивного комплекса.

Ещё бы два-три таких взрыва, да постановление Правительства Москвы, и там мог бы быть снова спортивный комплекс. А обитателей черкизовского палеолитического стойбища — в самолёты и на родину, у кого какая есть. Хотите приезжать торговать? Извольте построить нормальный торговый комплекс. Не можете? До свидания.

Если капля никотина убивает лошадь,
то я уже убил в себе сто тысяч табунов. Гы.

Говорят, где-то что-то снова взорвалось.
Что-то про Черкизовский рынок. Опять же, гы.

Пусть хоть сто тысяч (повторяюсь) гастарбайтеров летает по небу,
лишь бы приземлялись подальше, и чтобы их не было видно, бедняжек.

С трудом представляю себя в Петербурге.
Сила — в московской земле, почве, траве.
В московском асфальте, мраморе, граните.

Наша земля.

Плакатик в окошке гостиницы.
Я пищу от восторга и умиления.



В колонках играет: Manic Street Preachers — The Love of Richard Nixon.

Роза. Алая роза. Ещё живая. Пышная, распустившаяся до предела. Покрытая тонким слоем инея. Хрупкая. Хрусткая, если бы было кому её сжать в кулаке. В трёхлитровой грязной банке. Вместо вазы. На обшарпанном столе. Грязная кухня. Истёршийся линолеум, краска на потолке барашками. На полу труп. Иней на ресницах, иней на волосиках в носу. Чёрные каёмки под ногтями. На пятна загустевшей крови налипли снежинки, как одуванчиковый пух на сосновую смолу. Урчит старый холодильник, исправно охлаждая своё пустое нутро. В дверь несколько раз безответно звонят; уходят. Пищит мобильный телефон; улюлюкает городской. Раскрытое настежь окно. -35 градусов. На полу у подоконника небольшой сугроб. На горизонте серозные дымные сумерки. Ревёт транспорт на проспекте Мира. Этажом выше кто-то рыдает и бьёт тарелки.

Очень давно, когда у меня был телевизор, я узнал про тонкие пальчиковые движения. Или тонкопальчиковые движения, не знаю, как правильно они называются. Это те движения, которыми застёгиваются замочки ожерелий, заводятся механические наручные часы, выщипываются брови и прочее.

У римлян считалось дурной приметой бриться на борту корабля. Так и плавали небритые. А то тонкие пальчиковые движения или нет, качнуло волной палубу — и у тебя уже нет горла. Точнее, есть, но распополамленное. У римлян не было безопасных бритв, только опасные. Да и сами римляне были опаснее всяких бритв.

Я тренирую тонкие пальчиковые движения, когда нервничаю. Обычно скатываю бумажки — билеты, банкноты, — в тонкие жёсткие трубочки. В палочки. Потом палочку наматываю на палец. Получается колечко. Палочка Мёбиуса. Цимес в том, чтобы свести диаметр отверстия к нулю; самый сложный момент — первый виток. Делать из листиков палочки. Тонкие пальчиковые движения. Вот так вот, да.

Написал письмо бывшему с убедительной просьбой не звонить каждый день из пьяных такси с непонятно-кем-на-соседнем-сиденье, на дюжину абзацев, из них половина ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ. хочется надеяться, что он поймёт правильно, хотя наверняка поймёт неправильно, потому что он воспринимает мир исключительно так, как ему удобно. Главное, чтобы он вышвырнулся из моей головы.

Угу. Я это говорил и год, и два, и три назад.

Что мне с ним поделать;
и что с собой сделать,
не знаю, нихуя не знаю.

Когда-нибудь это закончится.
Когда все мы здохнем к чертям.


view

15 ЛЕТ
ОСВОБОЖДЕНИЮ РОССИИ
ОТ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Жесткач. Декаданс. Human condition.
Депрессивным господам лучше не смотреть.
Оптимистичным и жизнерадостным — тем более.

http://ziziboom.livejournal.com/170479.html#cutid1
http://ziziboom.livejournal.com/168730.html#cutid1

Напоследок написать про секс, да?

Так вот, меня секс как таковой не очень радует. Вокруг есть горы секса, только свистни, но, хм, неинтересно на них взбираться. Хм. Мне просто неинтересны те люди. И их секс. Или вообще секс. Ну, потыкаться, ну, известно что, и что? Пустота и незачем. Повторение пройденного. Скукота и предсказуемость. Без отношений секс мёртв. Засим спать, категорически и обязательно. Спать в смысле спать. Подушка, одеялка, все дела. Простынку замять между ног, чтобы ненужное не будило. Замок комнаты на запор, в уши затычки, и трахайся весь мир лиловым козликом до следующих сумерек.