Флэшбэки из прошлого.

1999. У меня есть друг Вася — мальчик из гламурного журнала, только он ещё об этом не знает. Мы пьём Москворецкое пиво у высотки на Котельнической и грызём карамельки "Снежок". До этого мы шастали по переулкам и видели в одной помойке хоккейный шлем. Внезапно меня озаряет догадка, "Вася! Мы же ещё не занимались сексом в хоккейном шлеме!". Мы хватаем пиво и бежим к помойке. Шлема уже нет. "Увели", вздыхает Вася. "Извращенцы", подтверждаю я.

2000. Сентябрь. Дача моего нового мужика. Эта мясистая громада 35 лет от роду приказывает щуплому доходяге мне — копать канаву под кабель. Идёт дождь, холодно. Тонкие кожаные туфли соскальзывают с железа лопаты. Выкопав бороздку, больше подходящую под похороны дождевого червя, и измазавшись в глине по самый паспорт, я пищу: "я больше не могу, уф" — "Смотри, как копать надо, извращенец" — бурчит груда мускулов и вгоняет лопату по самый черенок в склизкий грунт.

2001. Кутаясь в меховой воротник кожанки, мёрзну у входа на одну из станций метро. Подходит бандитская ряха в чёрной кожаной куртке. "Ты?" — "Я". Садимся в чёрный Вольво. Пьём пиво на кухне бело-синей многоэтажки. В спальне я вытягиваю свой кожзамовый ремень, купленный в переходе на Пушке за 150 рублей, и пытаюсь стегать громадную мясистую задницу. Получается слабовато — задница мне нравится, и стегать её вовсе не хочется. "Свяжи меня", просит ряха. Я просовываю ремень под грудь и пытаюсь связать руки — штырёк пряжки не попадает в дырку. "Тебе не больно?" — спрашиваю я.

"Хреновый из меня извращенец", думаю я, пытаясь поймать тачку в 4 утра в незнакомом районе.

До НГ — ещё 9 дней, а все уже ни о чём другом говорить не могут.
Пи-пи-пи, ах-ах, как же я НГ встречать буду, а-а-а-а, ой-ой-ой.

Это всё СССР виноват. Наснимали идиотски-сопливых фильмов
на зернистую плёнку Свема — "ах, какая гадость ваша рыба",
"уносят меня три белых коня, декабрь-январь-февраль",
приучили, как собачку Павлова — к звонку. Дзынь — и похлёбка.
Генсек — "бу-бу-бу", куранты — "дрынь-дрынь",
и вот оно, счастье. Светлое будущее, нах.

Чавк-чавк, ик-ик, гры-ы-ы-ык.

* * *

Письмо Деду Морозу, от ГУВХа.

Деда, ты уже в курсе, наверное, что моя жизнь раздолбана в хлам,
и глупо надеяться, что кто-то возьмет её и починит — я раздолбал,
мне и чинить. Так что я хочу у тебя попросить, деда, сил побольше и
крепости душевной, чтобы не морщиться от хамства и не вздрагивать
от шагов на лестнице, чтобы перестать бояться химер и разогнать
своих демонов, перестать задирать нос и корчить из себя эстета,
научиться ценить реальные возможности, а не бесполезные
прекрасные виденья; я хочу научиться радоваться тому, что есть,
вместо того, чтобы рыдать по тому, что давно ушло, я хочу снова идти
навстречу, а не шастать по проулкам; спокойно брать то, чего я достоин,
и не терзать себя из-за того, что мне в общем-то и не нужно; я хочу
научиться спокойно и с радостью смотреть людям в глаза, а не дёргаться
из-за того, что они обо мне подумают; и при всём этом не превратиться
в биоробота-обывателя с дисконтной картой вместо мозгов.

Это, деда, в общем. А конкретно, деда, я очень хочу суметь заработать
много-много денег, чтобы наконец окончательно оторваться от этого города
и отрубить впившиеся в меня присоски, чтобы наконец научиться водить
машину и купить сначала жёваную четвёрку, потом грызеный фольксваген,
а уже потом — чёрный Крайслер года этак 1995; чтобы потом купить себе чёрный
двубортный костюм в асфальтовую полоску и белую сорочку с высоким воротом
и прорезями для запонок, а ещё чтобы записаться в спортзал и наконец-то
разогнать жирок от пива и сосисок и окончательно перейти на джин, вермут,
или, на худой конец, на коньяк.

И напоследок, деда, о том, чего я точно не хочу. Я не хочу бросать курить и
тем более пить — пусть это будет в меру и в радость. Я не хочу терять работу,
не хочу терять свои знания и способности. Я не хочу терять себя и других.

Я не хочу терять друзей. Я не хочу терять чувство меры и здравый смысл.
Я не хочу терять свободу во всех её проявлениях.
Я не хочу терять то немногое счастье, которое у меня есть.

Некоторые тут недвусмысленно намекают на то, что
"автономное плавание" ГУВХа — всего лишь прозаичный запой.
Что ж, вывод очевидный — и именно поэтому до смешного неверный.

На самом деле ГУВХ всего лишь забирается с ногами на кровать,
закутывается в чужое покрывало и читает французские романы
про Вторую мировую войну, попутно выпивая невероятное количество
чая без сахара и выкуривая блоки любимых супер-лёгких сигарет,
а самое главное — наслаждается тишиной, сладко нежится в ней,
как в пенной ванне.

А недомученная бутыка Гёссера вторые сутки
сиротливо помалкивает в пыльном углу,
дожидаясь своей очереди на помойку.

Когда Гектор только приехал в Москву из заснеженного подмосковного посёлка,
он долго пытался нащупать дно в бешеном потоке столичной жизни, зацепиться
за точку отсчета координат; вынырнуть, отдышаться, научиться плыть с толпой.
Иногда он просто садился в первый попавшийся автобус и ехал до конечной
остановки, глядя сквозь пыльное окно на имперские проспекты, нелепые
транспортные развязки, щербатые бетонные заборы промзон, бесконечные
полотна окон на фасадах бежевых новостроек и почерневших пятиэтажек.
Его завораживала механическая, лязгающая регулярность кварталов;
угрюмые шестнадцатиэтажные башни выстраивались в шеренги, как пешки
на шахматной доске; хрущёвские карточные домики — по кокетливой диагонали,
как нарезанные ломтики салями; грязно-белые ленты девятиэтажных
"китайских стен" о двенадцати подъездах — как протяжные гудки в день
смерти очередного генсека КПСС. Разглядывая этот громадный чужой город,
Гектор впадал в некое священное оцепенение перед той безграничной силой,
которая нагромоздила эти геометрические джунгли, загнала трёхмерное
пространство в расчерченные клетки и ромбы, выстроила все эти бетонные
штрихи, пунктиры, зигзаги. С тех пор прошло много лет, и для Гека карта Москвы
давно уже утыкана красными флажками, оранжевыми крестиками и кислотными
смайликами. Но, столкнувшись с какой-нибудь жёсткой, довлеющей проблемой, он
до сих пор впадает в кататоническое состояние, как в первый свой московский день.
Он остервенело играет в Lines или раскладывает пасьянсы, разгадывает
кроссворды, сосредоточенно полирует ногти, или чистит ботинки —
лишь бы избавиться, отгородиться от ощущения бетонной давящей громады,
лишь бы не думать о том, что дышит в спину, лишь бы не видеть протянутых к нему когтей.

Помимо прочих дурных привычек у ГУВХА есть склонность
время от времени предаваться пораженческому изоляционизму.
Например, вчера ГУВХ проснулся, мысленно послал всё в болото,
позвонил на работу, сказал "Я заболел до пятницы, апчхи",
и проспал до 8 вечера. А сегодня пришел СМС с текстом ???? ???
??????? ??????? ?? ??? ???????, и, чтобы докопаться до истины,
ГУВХ перезвонил на номер.

На том конце провода эфира оказалась любимая Мудрая_Nancy,
но разговор прервался на второй минуте. Ещё через минуту пришёл
другой СМС с ехидным уведомлением, что vash telefon zablokirovan.

Лопнул последний канат; ГУВХа снова уносит в автономное плавание.

До дня рождения Машхен я доехал только к двум часам ночи.
Гости давно разъехались; на столе сиротливо красовались
три кусочка тортика с декадентскими вишенками, и квашеная капуста.

Мы сидели на кухне, пили шампанское, и, закатывая рукава,
сравнивали аристократическую прозрачность кожи и синеву вен.
Машхен одержала убедительную победу в аристократической категории,
зато я взял реванш в номинации "самый живописный скарринг".

А потом мы просто обнялись и помолчали.
Машхен закрыла за мной железную дверь,
которая тоже в своё время пострадала от скарринга.
На кухне остался липкий от шампанского линолеум,
косточки от вишенок и переполненная пепельница.

Чтобы любить, дружить и дорожить, вовсе не нужны презервативы,
французские поцелуи и изощрённый куннилингус.
Вполне достаточно вишенок.

Мур.

Машхен пришла и безжалостно разрушила
всю мою любовно выстраиваемую депрессию.
Верёвку перерезала, мылом почистила мне зубы,
а табуреткой надавала по башке — бум! бум! бум!

Крайне озадаченный ГУВХ сидит на корточках
и отмахивается от порхающих вокруг головы звездулек.
Издалека доносятся звуки вальса "На сопках Манчжурии".

Подумалось: от людей, которых ты знал, часто запоминается
только одна определенная привычка, фраза, жест.

Например, моя первая (взаимная) любовь, Стас.
Этот потомок шляхтичей с древней фамилией иногда страшно тормозил.
Стоит в трусах, смотрит на меня. Я ему: "Бу-бу-бу". Он всё так же смотрит,
чешет репу. Проходит пара минут. Потом спрашивает, "Чего?" Я: "Бу! Бу! Бу!".
В облике Стаса ничего не меняется. Идут минуты. Стас чешет затылок.
Потом: "А-а-а, это! Погоди, я щас подумаю". Так мы с ним и общались —
я жужжал, дёргал, торопил, теребил за рукав. А он чесал репу.
А ведь умнейший парень, щас в Росвооружении работает.

У другого моего парня, Лёхи, была гораздо более вредная привычка —
он постоянно делал независимый вид. Зевнёт, засунет руки в карманы,
посмотрит в ясную даль — с его стальными нацистскими глазами и
эсэсовской осанкой это получалось у него весьма эффектно.
За это я любил его особенно сильно и поэтому наши отношения
зачастую напоминали то Курскую дугу, то осаду Берлина.

Были и другие люди — от некоторых запомнился характерный поворот головы,
от некоторых — кривая ухмылка или привычка хрустеть пальцами.

Интересно, а что запомнят люди про меня.
Наверное, привычку беспрестанно курить.

Подарите мне побольше плюшевых мишек, зайцев, кроликов.
Я буду их рвать на куски и прибивать гвоздями к стенам,
заборам, дверям подъездов, отмечая свой путь по городу.
Я хочу процарапать свой след по замызганному синтепону многоэтажек,
затолкать свое имя в глотки улиц, раскрошить зазубрины углов и подворотен.

Мысли и чувства — когтистые;
с когтей густо капает креозот.
Не со зла, и не к добру.

Битый час сочинял пост — выцеживал нефтяную депу.
Перечитал — поёжился, закусил губу, закурил.
Не решился. Незачем. Гадость.

Г — эшафот, петля, шлагбаум; от свастики четверть.
У — расщелина, рогатина, удушье, яма.
В — вообще жопа обрубленная.
Х — крестовина кукловода.
А не похерить ли нам... ГУВХа на хрен.

Мдя. Коньяк за казённый счет — это хорошо.
Только вот спать в галстуке — нехорошо.
Сижу бледный и пристыженный.

Сегодня на работе я видел ожившего аниме-персонажа, восточного мальчика
с нездорово-пронзительным взглядом, с острыми чёрными волосами,
спадающими на истощённое лицо; во всей его ранимости и ломкости
был какой-то инопланетный изыск — странная, обманчивая притягательность.

Обманчивая, потому эту его хрупкость инстинктивно захотелось смять;
так матрос крушит хрусталь лишь потому что для него он слишком изящен;
так ребёнок отрывает крылья бабочке — потому что она в его власти.
Слабость — приглашение для насилия; как пресловутое
предложение, от которого невозможно отказаться.

Плавали, знаем. Только вот в момент, когда ломается чужой хребет —
становится безразлично и гадко, и стараешься поскорее забыть.
В этом есть что-то предательское — проснувшийся в тебе
первобытный охотник вдруг оставляет тебя
на растерзание "цивилизованной" совести.

Кажется, Машхен придумала новую игру —
выдумать персонаж, вообразить его во всех деталях —
и вперёд, вести хроники. Какой простор для манёвра, однако.

Ага. Моего персонажа зовут Гектор. Он из интеллигентной советской семьи,
которая давно уже куда-то делась: папа-филолог сгинул в психушках,
мама-архивариус сдаёт московскую квартиру на Ломoносовском проспекте,
живёт на даче во Владимирской области и именует себя не иначе как
"почётная народная целительница госпожа Евангелида", хотя по паспорту
она всего лишь Ирина Николаевна.

У Гектора жёсткие чёрные кудри, из-за которых он и получил своё гомеровское имя,
серо-голубые глаза, тонкие губы, орлиный нос, чётко очерченная челюсть.
Обычно он одевается в чёрный костюм с белой рубашкой;
серый галстук всегда приспущен, а ворот расстегнут,
чтобы отличаться от охранников и официантов;
на пальцах — два серебряных кольца: одно с лаконичным
греческим орнаментом, другое — грубоватое, без узора,
переплавленное из царского полтинника.

Никто не знает, чем именно Гектор зарабатывает себе на жизнь, где живёт,
с кем встречается, за кого голосует. Скорее всего, ни с кем и ни за кого,
хотя доподлинно известно, что он дружит с женщиной-таксистом на пыльной
Субару выпуска 1993 г., на которой она не так давно приехала в Москву из Казани,
где оставила вечно ужратого мужа и сына-уголовника 14 лет от роду.
Он никогда не называет её по имени, да и она его тоже — у Гектора полдюжины
паспортов на разные имена, в том числе украинский и португальский, поэтому он
давно уже отвык отзываться на какое-либо определённое имя. В разговоре он
ориентируется на обращённый к нему взгляд; если окликнуть со спины, то он
просто не заметит; если догнать и схватить за рукав — с извиняющейся улыбкой
сошлётся на то, что "задумался", "замечтался", "засмотрелся на вон тот особняк".
Гектор читает Воннегута и Кьёркегора, но цитирует исключительно
Данте Алигьери, причём всегда не к месту, от чего неизменно смущается.

У женщины-таксиста пышные чёрные волосы, жгучие глаза, мужская хватка рук
и румяные щёки; она нещадно материт тупых раззяв на слякотных московских
проспектах, а такси называет не иначе, как "эти желтоёбнутые гробы".
Живёт она в ободранной однушке в Отрадном, где всё хозяйское,
кроме посуды. Посуду она давно перебила, разговаривая по телефону с мужем,
поэтому на кухне громоздятся груды картонных стаканчиков и пластиковых
тарелок, по которым можно изучать географию столичных фаст-фудов.

Иногда Гектор приглашает её посидеть в одном из гадюшников-кафеюшников
на Тверской, где они много курят, отпивают кофе, не глядя друг другу в глаза,
и изредка перебрасываются парой невнятных фраз. За окном ползёт лента
разномастных автомобилей, зажигаются огни; он галантно помогает ей надеть
грязно-синюю синтепоновую куртку. Иногда она отвозит его домой;
он курит в запылённое окно или перебирается на заднее сиденье,
чтобы она могла подобрать пассажира, и заработать очередные 150 рублей.

Мдя. Эк меня вчера расколбасило.
Смотрю на написанное — и брови домиком.

А вот насчёт декадентов у Тэффи есть рассказ:

Тэффи.
Забытый путь.

Софья Ивановна подобрала платье и с новой энергией стала взбираться на насыпь. Читать далее

Самое ужасное — я теряю воображение.
Просто чувствую, как оно вытекает из меня радужными струйками.

Когда ГУВХу было 17 лет, и он даже и не знал, что он — ГУВХ,
прозаичнейший закат вызывал у него бурю романтических завываний;
и главная мечта была — пересечь США на огромной хвостатой машине,
чтобы за окном — пустыня, сонные городки, чахлые кустики саксаула
(или что там в Неваде растёт), и полотно Дороги с большой буквы.

Однако с тех пор ГУВХ даже не удосужился записаться в автошколу —
истратил свою жизнь на странные отношения, разнузданное саморазрушение
и проникновенные завывания вот в этом дневнике.

Впрочем, в глубине своего искорёженного сознания ГУВХ всё-таки верит,
что когда-нибудь, перед смертью, он всё-таки порулит
красивым авто, и не раз увидит огни далёких городов,
если всё-таки вырвется из гнуси быта, дрязг,
обыденности, предсказуемости, лени.

Лишь бы эта вера не оказалась бесполезным синтетическим анальгетиком,
как кино, книжки, дневники, ТВ, газеты. Как заливаешь пивом похмелье —
так же заливаешь сознание текстом, картинкой, звуком.

Белые джинсы, чёрная куртка, серая депра, пиво в руке — это я три года назад.
Я был пьян. Он спросил, "поедешь?" У него были стальные КГБшные глаза,
жестокие скулы и пролетарский выговор. Я испугался, и потому — поехал.

В рабочем районе Москвы обнаружилась обшарпанная многоэтажка,
дерматиновая дверь, советская мебельная стенка и удостоверение
слесаря энного разряда. В постели — ... много чего обнаружилось.
Не в этом суть.

Я точно помню момент, когда любовь двутавровым рельсом рухнула мне на мозги.
Это было утром, когда я мучительно пытался сообразить, где я нахожусь.
Он деловито убирался. Я наблюдал. Он вылил водку в раковину, подмёл пол,
убрал бельё в ящики, натянул тренировочные штаны на свои греческие бёдра.
Все такие же зеркальные, стальные глаза; такая же точность движений,
тонкие играющие мускулы под кожей; невозмутимая мужественность.
Безразличная, безликая, деловитая мужественность.

После агрессивного утреннего секса я шёл по тающим мартовским тротуарам
— "где здесь метро?" — и уже знал, что моя жизнь изменилась навсегда,
что прошлое отчалило, как отломившаяся льдина, как последняя шлюпка.

А потом была война: минные поля, разведка боем, авианалёты, артобстрел,
шифровальные коды, провокации, ультиматумы, наступления, оккупация,
партизанское движение, осада Берлина, капитуляция; — отступление.

Sex ist eine Schlacht; Liebe ist Krieg.

Несмотря на всю врождённую мерзость войны — грабёж, изнасилования,
копоть, предательство — я знаю, что он меня тоже — любил.
Он до сих пор во мне — в моей речи, одежде, мыслях.
Я до сих пор такой, каким он меня сделал.

Не во всем, но во многом.

* * *

Именно деловитая, безликая мужественность меня добивала больше всего.
Хоть убейте, я не понимаю, как секс может быть запланированным,
просчитанным, упрежденным — и не со мной.

Есть в этом что-то неизбывно мужское, наверное — когда нажимаешь кнопочку,
и презервативы услужливо появляются на CD tray, когда прежде чем
зайтись в экстазе, человек аккуратно стелит покрывало,
просчитывая все варианты последствий, хм, страсти.
Лишь бы коврик не запачкать.

А ещё он, искренне мне доверяя, проникновенно рассказывал,
"я вот вчера пацана пригласил, мы с ним то-то и то-то".
Рассказывал, как будто о покупке магнитофона,
или там, о вызове сантехника. Доверительно так.

Да, конечно, я хотел снести ему башку. Очень хотел.
Но я его любил, и прощал. Я был готов на всё, лишь бы он был со мной.
Я жрал свой гнев на завтрак, ревность на обед, опустошённость на ужин.
А теперь я хочу снести башку себе — иногда за то, что его потерял,
иногда за то, что вообще с ним связался.

Но изменить уже ничего нельзя — в результате есть то, что есть.

По подземном переходу бежала крыса, за ней — собаки. Молча.
Юркнула в угол, но спасительной норки там не оказалось;
пронзительно взвизгнула, подпрыгнула на полметра,
взвилась над оскаленными мордами, ударилась о витрину
парфюмерного ларька, шлёпнулась на асфальт,
помчалась дальше; собаки — за ней.

Еще более небритый ГУВХ посмотрел вслед, застегнул пальто,
нашарил в кармане смятую пачку Gauloises Brunes, поёжился.
Изгои жрут друг друга; вот бы их всех из автомата полоснуть.
Почему зло обычно делается молча, суетливо, бегом-бегом,
с прерывистым дыханием, на разъезжающихся лапах?

От горькой галльской сигареты на зубах остался жгучий привкус;
"маленькие чёрные папиросы для счастья" — вспомнился один фильм;
пока горькие плевки пунктиром отмечали путь среди почерневших кварталов.

Есть люди, которые любят, как Винни-Пух любит мёд —
похотливый язык нервно облизывает подёргивающиеся губы,
пальцы шевелятся, подрагивают от вожделения — скорей бы впиться
в сочную грудь, сожрать тело, подмять сознание, измазать своей слизью,
затянуть в свой мир, в свое болотце, проглотить и переварить. Похоже на
портрет богатого папика, но на них свет клином не сошёлся —
есть еще легион закомплексованных задротов, которые не стесняются
чавкать, рыгать, пердеть, дорвавшись до вожделенной beauty,
они не стесняются своего физического и морального уродства —
они не стесняются ничего, для них главное — потребить.

Иногда у них приличная одежда, образование, есть деньги —
но их выдают сальные глаза, под`ргивающиеся губы,
театральные жесты, обтекаемые фразы, за которыми
кроется дряблость мышления, одномерность бытия,
пошлость и мерзость сексуальных желаний. Задрот давно смирился с тем,
что его никто не полюбит за его прилизанные волосики, гаденькие усики,
его "умные" книжки с прописными истинами, которые он так любит цитировать,
за его немеряное самомнение, инертность, отсутствие воображения;
он не надеется на то, что его полюбят — и потому он привыкает только брать,
жрать, потреблять, манипулировать, подчинять, тиранить, топтать.

Задрот понимает свою ущербность — отсюда маскарад, мимикрия,
выспренные слова, стремление заработать денег, жажда власти,
неутолимый инстинкт заграбастать, смять — компенсировать свою фальшь;
именно поэтому задроты так любят пробираться в политику, газеты, ТВ —
ведь всем этим фальшивым гламуром так легко прикрыть свою мерзость,
чтобы завалить очередную девочку-мальчика-не-знаю-кого,
вволю нажраться молодого тела, переварить, оправиться.

Пулемётов сюда, пулеметов.

Небритый ГУВХ сидит на барном табурете в грязной белой сорочке;
ворот расстёгнут; в углу рта — мятая сигарета; правый глаз
непроизвольно закрывается; в желудке — изжога;
в мозгах — хаос и несварение мыслей.

Полчаса назад — Ленинградка, закопченная "четвёрка", и осознание того,
что я, как это не смешно, влюбился. Уже давно. И об этом никто не знает.
И я об этом не знал. А теперь знаю. Вот пишу эту запись — и знаю.
И страшно, просто ужасно боюсь, что кто-нибудь догадается, в кого.

Я всё равно не скажу, в кого. За последние лет пять я как-то умудрился
выпотрошить из себя способность любить в полном смысле этого слова,
я убил в себе способность отдавать себя. Не могу, не хочу, не буду —
рычал я по ночам; я достаточно накушался собственной ревности,
мнительности, гнева, одержимости, беспричинной жестокости, это правда.

Я не приспособлен к любви, я не умел и не умею с нею жить.
Если я отдавал себя всего, взамен я требовал того же, и большего.
Я рисовал свои рамки, и железной рукой загонял в них и себя, и другого.
Если это не получалось, я готов был резать, грызть, убить. Как в анекдоте,
"как ни старались — всё равно автомат Калашникова получается",
у меня вот так же неизменно получается осколочная бомба;
и я не хочу никому её "дарить".

Именно поэтому небритый ГУВХ сидит с энной по счёту сигаретой в зубах
и думает, что делать; хотя, скорее всего, делать ничего не будет.
Будет просто любить издалека, иногда хныкать, иногда напиваться,
исправно ходить на работу и выгуливать своих демонов в дневнике.

Please do not comment.

Красное ирландское пиво, нежно любимое с давних лет,
встегнуло ум и согрело грудную клетку; пусть сейчас Гёссер,
пусть в кармане — 200 руб, пусть я не знаю, куда мне отсюда ехать,
зато я снова в себе, снова в голову лезут мысли-образы-виденья —
какие-то непонятные обрывки, ошмётки: почему кенгурятники на джипах
выглядят так же нелепо, так же надменно, как выпяченная челюсть Муссолини;
что бы сказал штабсъ-капитанъ Коляскинъ, увидев своего правнука
в милицейском мундире в передаче "Дорожный Патруль"; почему
внезапно просыпающееся чувство надежды так похоже на
начинающуюся, хм, эрекцию — такое же сладостное
и одновременно стыдливое — чужим не показывают.

Чем дальше в лес, тем готичнее / эротичнее / гламурнее партизаны.
И почему именно в слово "готично" так садистски
хочется вбить корабельный гвоздь.

Que je suis fatigué.

У меня кончились деньги.
Ну разве это не готично.

Слово terminal в английском имеет два значения:
1. — смертельный, неизлечимый (прил.)
2. — терминал (сущ.)

А теперь угадайте, как называется в Москве
терминал неизлечимо смертельный,
где черти в зелёных мундирах
кровожадно терзают души
невинно убиенных чемоданов.

Как называется этот инфернальный концлагерь?

Я щас отправлюсь в представительство компании FROESCH GMbH
и самолично им всем там перережу глотки. Вот что я сделаю.

Иногда тянешься, тянешься к людям, а в ответ — пустота.
Просто ты снова напридумывал себе химер и призраков.
Реальность — как наждачная бумага под стеклом; хочешь
оцарапаться, но пальцы скользят и скользят по поверхности;
Гладь больнее любых шрамов и порезов; гладь — беспомощность.

Содрав кожу, хочется жить; проскользнув — не хочется ничего.

Я уже почти надрался.
Щас засну в метро; поезд увезет меня в Выхино;
потом злой и замерзший ГУВХ, отчаянно матерясь,
будет ловить машину на незнакомых улицах. Хых.

Мозг копошится, тычется, как слепой котёнок в стену; ищет выхода;
под тяжестью кофеина прогибаются перекрытия, трещат переборки;
ум бешено, но бесполезно щелкает шестеренками;
вхолостую прокручиваются колёса, летят брызги.

Мне бы сейчас в клуб, залить текилой топку; чтоб под самые динамики,
чтоб ударные волны звука выбили из грудной клетки дневной драйв,
чтоб увязнуть наконец в ватном болоте усталости;
чтобы потом кто-нить сгрёб переводчика в охапку,
зашвырнул бы в такси; за шкирку — в постель.

Помечтал? Хватит. Потому что завтра то ли еще будет.
Еще 800 открыток распечатать (fucking, fucking new year!);
текущих документов — море, со стола то и дело на пол валятся,
не помещаются уже; как пассажиры на палубе гибнущего лайнера,
лезут друг на друга, путаются, цепляются, падают. Поэзия, блин.
А ещё статью переписывать, а ещё чистых сорочек не осталось,
а ещё дома не вывезенное шмотьё лежит, а ещё, а ещё, а ещё.

Уф, вроде выговорился. Щас всё равно надерусь в сопли.

Приснился Валез, который убеждал меня купить хостинг.
Хостинг представлял собой дощатую сараюшку
посреди вспаханного поля. Вдалеке гудел комбайн.
"Наверное, это Черский на комбайне катается",
подумал я с опаской, и отказался от покупки.

Наум Коржавин.

* * *
Стопка книг... Свет от лампы... Чисто.
Вот сегодняшний мой уют.
Я могу от осеннего свиста
Ненадолго укрыться тут.
Только свист напирает в окна.
Я сижу. Я чего-то жду...
Всё равно я не раз промокну
И застыну на холоду.
В этом свисте не ветер странствий
И не поиски тёплых стран,
В нём холодная жуть пространства,
Где со всех сторон — океан.
И впервые боюсь я свиста,
И впервые я сжался тут.
Стопка книг... Свет от лампы... Чисто...
Притаившийся мой уют.

1950.