Мы, мужчины — странные существа.
Плоские тела, большие тупые головы.
Мы — просто приспособления для переноски
прикреплённых к нам половых органов.

(c) Нашёл в случайном дневнике.

ГУВХ пыхтит уже час, пытаясь сформулировать мысль.
Тьфу на язык; напишу образами. Образами привычней.

Так вот, есть песни, неразрывно связанные с воспоминаниями.
Эти пленные кусочки прошлого коварны и непредсказуемы.

Вот идёшь по улице весёлый и довольный, вдруг слышишь знакомую мелодию —
и бац, ты в нокауте. Потому что вспомнил летний вечер три года назад,
и запах лип, и брусчатку Столешникова, а теперь этого ничего нет.
А ведь было так сладко. И становится очень-очень больно.

Ты стережёшь эти воспоминания, как зэков в концлагере.
Волю им дать нельзя — загрызут. А убить жалко — свои ведь.

Но всё-таки я очень хочу МР3-плеер. Это будет мой шмайсер.
Я буду заслушивать эти песни до дыр по одиночке.

Заслушал, замылил, забыл. Да.

*

Кристина Орбакайте — Мой мир.

Второй день ГУВХ ходит и постоянно теребит корневую фалангу
среднего пальца левой руки. Раньше там было кольцо, простенькое
такое серебряное колечко за 60 рублей, но позавчера ГУВХ так спешно
метался по кухне, пытаясь позавтракать за 4 минуты, чтобы не опоздать
на работу, что колечко слетело и куда-то укатилось. То ли под буфет,
то ли вообще в коридор под вешалку (настоящую, а не местную).

С одной стороны — повод развести сентиментальные сопли.
Ах, колечко; ах, прошлое; вот как-то раз... (далее в привычном жанре).
А ведь на самом деле — ничего особенного не случилось.

Прошлому свойственно отламываться по кусочкам.
Наверное, туда ему и дорога.

Принтеру настал кирдык.
Лежит на боку, как заваленный слон.
Carmina Burana в колонках добавляет драмы.

Похоронить его по-человечески, что ли.

А сейчас храбрый ГУВХ на пару с начальством
будет развинчивать принтер Canon,
чтобы его, хм, починить. Хм.

Что нам стоит, а?

Вместо того, чтобы идти обедать, ГУВХ снова предаётся декадансу, —
на сей раз под аккомпанемент северокорейских революционных баллад.

От звуков Чучхе почему-то сразу захотелось белого вермута.

* * *

UPD: ссылка битая, но в общем сервер работает (прим. 2012 г.).

* * *

Северная корея вперде!!!11адын Какую прелесть нарыл! (с) here.

Хранить чучхейский и национальный характер революции и строительства нового общества!
Вот скрин из комментов. Реальный привет из совка 1970-х.


* * *

Если бы Северной Кореи не было, её стоило бы придумать.
Хорошо поёт, однако... и переводчики-с постарались


(с) here.

ГУВХ изобрёл новое средство борьбы с нездоровыми мыслями.
Как только в мозг закрадывается мысль, что где-то там,
на улицах за окном, ходит Алексей, жмёт чьи-то руки,
говорит, смеётся, прощается — как только эта мысль
начинать больно жечь изнутри, сидящий в позе лотоса
на кровати ГУВХ несильно бьётся затылком
о завешенную коричневым советским ковром перегородку
и с интересом прислушивается звонкому гулу.

Гул проходит очень быстро, и тогда ГУВХ бьётся ещё раз,
пытаясь догадаться — этот гул в мозгах,
или просто стенка слишком тонкая.

Скорее всего, дело всё-таки в гулкой тонкой стенке.
Понастроили панельного дерьма в СССР, а я тут мучайся.

Наверное, где-то существует параллельный мир,
где по телевидению показывают только шутки скрытой камеры нон-стоп,
где все молятся на землю, а храмы — это ямы и карьеры,
и где посрать так же трудно и больно, как родить ребенка,
где в лесах стоят вросшие в землю автомобили,
брошенные во время последней войны,
сквозь потускневшие решётки радиаторов
пробиваются побеги рябины и бузины,
а в салонах сидят скелеты в противогазах,
и в стеклянных глазницах противогазов
плещется мутная жижа чьих-то сгнивших лиц.

1. Почти_новая_горжетка.
Читал статью по данной ею ссылке http://www.globalrus.ru/opinions/139645/
и тихо плакал. Сначала взвился — "как так?" — а потом сник.
Готов я стать патриотом, чья кровь напитает дерево свободы? Нет.
Вот и молчи, ГУВХ, в тряпочку, сказал я себе. В 1991 и 1993 ещё во что-то
верил и махал ржавой арматурой. Однако с тех пор постельный опыт
кое-чему научил. Имеется в виду не секс, а разговоры после оного. Угу-угу.
Очень познавательно в плане внутреннего устройства государства.

2. Руслан.
Сегодня приехал Руслан ненадолго (он не гей, а вовсе очень хороший человек).
Мы выпили пива в баре на Ордынке, среди пьяних хохочущих девиц,
и развалившихся в креслах представителей, хм, среднего класса,
и я ему рассказал всё-всё-всё. Странно — меня отпустило.
Потом политика, демократия, монархия, потом я сказал "стоп".
— Ты читал Пелевина, только не плюйся? Так вот, смотри:
"Антирусский заговор на самом деле существует;
проблема только в том, что в этом заговоре
участвует всё взрослое население России".
Спор зачах. Ведь правда же.

3. Есть ли жизнь в офф-лайне.
Наверное, есть; но я, как всегда, заметил только смерть.

4. Опять Почти_новая_горжетка.
Школа, пьеса. У нас тоже был шикарный класс. Правда, мы не ставили пьес,
зато дружно отказались вступать в комсомол, а в четвёртом классе нас называли на "Вы"
и говорили "Урок окончен, господа". Ольга Алексеевна, учительница литературы, в 1987 году.
В пионерских галстуках — и "господа".
Правда, за наше совершеннолетие никто не переживал — все друг друга
очень хорошо понимали, и во всей школе не было ни единого портрета Ульянова.

5. Синяя_лампа.
Привезла подарки от Воздушного_Шарика (вот ведь я сволочь).
Синяя_лампа вчера заехала в 2 часа ночи в жёлтом спортивном костюме
а-ля Ума Турман в Килл-Билл-1, но не на розовом грузовичке,
а на синей легковой машинке с капотом горбиком.
Тума Урман, умри от зависти незамедлительно.

6. А щас я поеду повидать Нэнси.

7. Машхен, мяф.

Позитив подёргался в конвульсиях и здох нахуй.
Всё это враньё, что время чего-то там лечит.
Причём тут вообще время.

Так, ладно. Пора прикрывать эту богадельню.
Он в полуметре от меня треплется по мобильнику —
договаривается с кем-то о встрече. Бля-я-я-я-ядь. SOS.

Он всё сидит.
Работаю.
Устал.
Блядь.

Угадайте, кто сей момент припёрся в моё любимое инет-кафе.
Сел рядом. Щас на гей.ру шарится — у меня на глазах.
Даже экранчик развернул, чтобы мне было видно.
Мой добрый, добрый бывший.

Вот ведь блядь.

Во время съёмок интимных сцен в "Основном Инстинкте"
Шэрон Стоун за кадром держала за руку свою подругу, Мими Крэйвен.

Наверное, её так сильно тошнило от Майкла Дугласа.

А кого от него не тошнит, спрашивается.

Повсюду в городе — указатели, пиктограммы, граффити.
Переход закрывается в час ночи — перечёркнутый человечек.
На белёной кирпичной стене рядом с моим нынешним домом
размашисто начертано: "Убей чичена". Рецепт счастья, нах.
Куда там Чехову со своими рабскими каплями.

А в кабине лифта — кнопка вызова диспетчера, а над ней надпись
фломастером: — "Самоуничтожение" — и стрелочка к кнопке.

По утрам я смотрю на это дело не без шевеления пальцев.

Иногда один взгляд на небо вдруг сильно и страшно
обесценивает всё то, что ты так любишь.

Смотришь вверх, и все твои столь трепетно взлелеянные образы
чернеют и осыпаются, как отсыревшая штукатурка.

Какое дело облакам до твоих мучительных любовей и нездоровых увлечений?
Кому нужен твой городской декаданс, твои ночные огни за окном ржавого такси,
твои затасканные штампы, твои дурацкие мечты и маниловские "если бы"?

Непризнанные гении давно уже противопоставляют небо нашему идиотскому миру, в котором люди гоняются за деньгами, властью, сексом, социальным статусом, и т.д. — "посмотрите на этих уродов," — смеются бледные юноши с нездоровым блеском в глазах, который почему-то — очевидно, по недоразумению — называют "взглядом горящим", и не понимают, что смеются над собой же.

Ах, лирика, ах, новое слово! Но все эти изыски — в моей и в твоей голове. Стоит лишь оторваться от собственной жопы и на секунду посмотреть вверх — становится ясно, что все эти метания и витийства не стоят ничего, что это — всего лишь ширмы, паршивенькие истасканные фиговые листочки, которыми прикрывают вовсе не гениталии, а абсурдную язву по имени "Я".

Когда привычный мир пошатывается, когда из него
сыплется песок, а по глиняным ногам ползут трещины,
есть такое сладкое искушение — подтолкнуть его несильно.

Злые дети любят рушить куличи и песчаные замки, это инстинкт.
А добрые дети, близоруко щурясь, их лепят заново.

Как удобно и приятно разделить мир на чёрное и белое,
подойти, ткнуть пальчиком в лацкан — так на чей же ты стороне?

Меня удивляет моя слабость перед определёнными обстоятельствами,
которые другим людям представляются обыденными или даже безобидными.
Обстоятельства могут принимать вид определённых районов города,
учреждений, видов транспорта, еды, или даже анимированных гифов.
Попав в такую энергетическую ловушку, ГУВХ сначала просто ужасается,
потом силой воли пытается всё-таки добраться до поставленной цели,
но потом всё равно вянет, чахнет, скучнеет и стремится поскорее напиться,
чтобы хоть как-то вымарать убийственные образы из своей памяти.

Например, я ненавижу железные дороги; ненавижу со сверхъестественной силой.
В декабре ГУВХу пришлось прокатиться на поезде впервые за последние семь лет —
по служебным делам в аэропорт Домодедово. Туда. И обратно.
Несмотря на громкое название "Экспресс" и самолётные кресла в вагоне,
ГУВХ впал в тихую черную депру, на следующий день не пошёл на работу,
купил за $20 больничный и целую неделю предавался жесточайшему декадансу.

Впрочем, инфернальные поезда покажутся раем по сравнению с официальными
учреждениями. От одного вида бланков коммунальных платежей ГУВХ бледнеет
и начинает материться очень нехорошими словами. Бледность сменяется
зловещей зеленоватостью от одной мысли о том, что надо явится в ЕРЦ, ЖЭК
или там, паспортный стол, и толпиться в обитых формикой коридорах
вместе с озверелой стаей пенсионеров, домохозяек и гастарбайтеров
и в течение нескольких часов слышать кряхтение, шипение и лютую злобу
окружающих, робкие вопросы "кто последний" и убийственные ответы типа
"вон тот мущщщина, но за ним ещё женщина занимала", ловить на себе
оценивающие, злобные и откровенно ненавидящие взгляды, и в довершение
этой пытки стоять смиренно перед безразмерной говорящей жопой в кабинете
и робко добиваться нужной тебе бумашки.

Последний раз ГУВХ осаждал паспортный стол всего лишь два года назад,
чтобы получить очередной паспорт взамен энного по счету прое... потерянного.
ГУВХ смутно помнит, что он коварно воспользовался обеденным перерывом,
когда очередь — все эти "мущины" и "женщины" — впечатав себе в память
образы "кто за кем" и "кто за мной", разбрелись погулять.

ГУВХ вошёл в опустевший коридор и просто сел корточки под искомой дверью.
Ворваться внутрь по окончании обеденного перерыва было делом техники.

Больше ГУВХ ничего не помнит.

О больницах и макдональдсах, наверное, и упоминать не стоит. Мрак и мерзость и опустошение.

В кои-то веки ГУВХ попал в дальнюю страну под названием Подмосковье.
Сегодня по дороге в Шереметьево водитель решил проехать
через кварталы старых Химок, чтобы объехать пробки.

ГУВХ смотрел в окно в тихом ужасе.

Такое ощущение, что попадаешь в тесную душную комнату с низким потолком.
Дома сдвинуты, сдавлены; улицы узкие, мрачные, тротуары иногда напоминают
узенькие тропинки. Повсюду какая-то неизбывная обшарпанность и нелепость —
тут корявые лепные серпы и молоты на фасаде, там — вечный огонь на площади
размером с пятачок у метро; цвета серо-коричневы, на фасадах потеки и облупленная краска.

Одна стиснутая улица перетекает в другую, в третью —
всё время кажется, что вот-вот должен показаться проспект, огни, простор —
но лента приземистых разномастных пятиэтажек всё не рвется;
в окнах мелькают советские туселые трёхрожковые люстры;
магазины редки и тусклы, окна придвинуты к тротуару —
всё на виду, всё на виду;

Маленькая душная кирпичная деревня.
Наверное, я бы там сошёл с ума.

Это не наезд и не снобство, а реальное впечатление, которое я описал, как смог.

Работать днём — противоестественно.
Днём надо сладко спать и всячески нежиться,
а не носиться по коридорам с галстуком на плече,
ворохом документов в руках и постоянно
взвывающим мобильником в кармане.

Ну правда ведь?

* * *

The Kinks — Sunny Afternoon.

На самом деле я иногда счастлив... Часто счастлив, скажем так.
Счастье мелкое, дробное — оно всегда и неизменно рядом:
тёплый ветер, любимая работа, небо над старинными домами
евро-мелочь в кармане как талисман;
белый мартини и черный голуаз;
ты не любишь, но тебя любят;
ты умрёшь, но не сегодня.

Это счастье — тихое и пугливое. Его надо позвать,
чтобы оно вышло из тени и лизнуло тебя в щёку,
но ты за него боишься, как за любимую собаку,
как бы не растерзали.

А растерзывают везде и каждый день,
и наутро об этом пишут в газетах и показывают в криминальной хронике.

* * *

В общем-то я хотел написать
про разговор с Фигу-гигу про славянский минор,
но всё равно получилось примерно как-то вот так.

Самое интересное в порнографии — взгляды.

Иной парень засмотрится на своё достоинство — глаза горят,
рот кривится в радостной улыбке, забывает про всё на свете.

Разновидность — взгляд кокетливый, блядский, бёдрышко изогнуто,
мизинчик оттопырен, посмотрите, мол, какой весь такой из себя я.

Иногда в глазах читается скука, заторможенное непонимание, "куда я попал",
и видно, что допрёт до мальчика только потом, и будет ему больно и гадко.

Есть и ненависть — наверное, это те, до кого уже допёрло, куда они попали,
но ничего другого они уже не умеют делать, некуда бежать; их взгляд замкнут,
отрешён, они стараются не думать о том, что делают, лишь бы это кончилось.

Изредка встречается неподдельный интерес — а что, если меня, голого,
на фоне ковра снимут? Если я на руки встану? А если попой повернусь?
Смеются, кривятся, неосознанно прикрывают хихиканьем стыд и неловкость,
а фотограф мурлычет про себя, "какая чудная игра".

Закрытые глаза, если не от блаженства — то от боли, от отвращения,
крайняя степень отключения, наивная и бесполезная защита, потому что
мерзость прошлого всё равно всегда будет рядом, и не вычеркнуть её,
не выжечь.

* * *

Неправ был Northerner, когда любительское порно обругал.

Потому что в глазах профессиональных моделей — пустота и пластмасса,
им эрекцию изобразить — как факс отксерить.

Грим, свет, постановка — а где же жизнь,
где голая, жестокая правда, где human condition?

ГУВХа отпустили с работы только в 6 вечера,
предварительно вынув мозг,
в результате чего лоб омерзительно болит,
а затылок предательски раскалывается.

Ненавижу чай в пакетиках и секс в носках.
Редкостная гадость. Убить готов.

Вчера я сел в маршрутку. Тариф 12 рублей.
Водитель поморщился и дал восемь рублей сдачи.
Рубли были совсем горячими. Наверное, от мотора нагрелись.

Маршрутка оказалась неправильной, и вместо метро
увезла меня в жуткий чужой район, к какой-то платформе,
чьё название я не расслышал. Я патологически ненавижу поезда
и всё, что с ними связано, поэтому решил даже не выходить наружу.
Водитель курил и читал газету "Жизнь", это было понятно по шуршанию страниц.

Чтобы он не выгнал меня к поездам, я сидел тихо-тихо — старался не хлюпать
заложенным носом и сжимал в кулаке 8 рублей, которые быстро остывали.
Совсем рядом слышался грохот колес и гудки. Воображение услужливо
рисовало инфернальные картины: загаженные вагоны, драный дерматин сидений,
тусклые плафоны, зазубренные края платформ, выщербленные ступени
пешеходных мостов над путями, и лагерные прожекторы
поверх всего этого заскорузлого креозотового ада.

А потом был путь обратно, тусклые улицы, пятиэтажки и гаражи;
за окном пролетели огни Рязанского проспекта и окна Машхен.

— Тебе какое метро?
— Любое.
— Тогда тебе вот туда и пройти налево.

Кузьминки. Опять Кузьминки.
Кулак наконец разжался, и восемь холодных братиков-рублей ссыпались в карман.

Ошмётки реальности, огрызки сознания.

"... и он мне сыпал на ладонь
горячие рублевые монеты".

Номер маршрутки — 803.

В кармане пальто обнаружился штопор.
Дедуктивным методом удалось установить,
что, очевидно, штопор принадлежит синей_лампе.

Неужели и плюшевая птичка найдется?

Я частенько читаю ленту друзей во время обеда.
Распечатываю и иду обедать. Жую пожарскую котлету,
гоняю вилкой рис по тарелке; зрачки скачут по строчкам.

А потом я пью очень-очень-очень сладкий кофе,
смотрю за окошко, и рву ленту на мелкие ленточки.

Чтоб официанты не прочитали.

Здравствуй, скрипучий паркет и палевая занавеска с ламбрекеном,
обшарпанный советский стол и придушенный Раммштайн в колонках,
здравствуй, лепной двусветный зал и трехметровые резные двери,
красные дорожки в коридорах и улюлюканье телефонов Панасоник,
нервные перекуры с водителями и недоеденный шоколад в ящике,
здравствуй, зеркальный офисный куб за окном и покатый двор в снегу,
привет, смешливые негритята с горячими шершавыми ладонями.

Здравствуй, работа.

Всю ночь снились бесконечные боксёрские матчи и бои без правил.
"Ты метался по кровати и что-то очень громко комментировал во сне",
сообщил абонент, поставил на огонь сосиски, и налил чай.

"Ну и треснула бы меня чем-нибудь по башке" —
ГУВХ оторвался от "Мастера и Маргариты" и закурил Винстон,
отобранный у пришедшего прокладывать выделенку монтера.

Свой Винстон ГУВХ давно выкурил, а в магазин идти совсем не хотелось.

Сегодня ГУВХ сделал открытие — из его окна виднеется Триумф-палас
во всей своей нео-сталинской красе.

Как раньше можно было не заметить столь настырный шпиль,
прожив в комнате почти два месяца — вопрос риторический.

А потом последовало следующее открытие — ГУВХ груб,
бездушен, зациклен на себе и вообще неблагодарная сволочь.

Об этом ему сообщили в серии СМС, некоторые из которых были
настолько велики, что зверюшка Моторола отказывалась их принимать.
ГУВХ задумался, разглядывая сияющий в пол-окна Триумф-палас,
и, в общем, согласился с абонентом, о чём оному и сообщил.

Абонент ответил молчанием.

Пора выходить из штопора. Пора сладко потянуться перед экраном,
ещё раз вспомнить смеющиеся глаза и золотистые слова друзей,
сложить воспоминания в чёрную шёлковую коробочку,
надписать изящно: "Счастье. Январь 2005 года"
и убрать подальше от цепких будних лап.