В новом жилище обнаружилась колода карт.
В ящике трюмо. Разложил — неполная.
Однако семёрка бубен нашлась.
Прикрепил её на зеркало.
Колоду выбросил.

Вроде пафосный заголовок получился, но в общем верный,
потому что сейчас — первый раз, когда я съезжаю с дома.
До этого приходилось ночевать лишь в гостиницах да в гостях,
да пару раз — на крышах и за гаражами, и то не по своей воле.

Труднее всего решить, что брать, а что — оставить или выбросить.
Почти каждая вещь — какое-то воспоминание, ассоциация...
К тому же ГУВХ вообще ненавидит принимать решения —
ему проще напиться и позавывать в своем дневнике,
авось кто-нить что-нить присоветует.

Так и сидит ГУВХ, вертя в руках, к примеру, дырокол,
и пытается вспомнить, с какой именно работы он его скоммуниздил
и не связано ли это с какой-нибудь романтической интригой.
Очевидный вопрос "на херъ тебе дырокол на съёмной площади?"
в голову почему-то не приходит.

Впрочем, дыроколы, стэплеры, дивайдеры и прочие офисные параферналии
я, скорее всего, пожертвую родной африканской стране, на которую работаю.
А вот с библиотекой готических романов, которые я гигабайтами качал из сети
в 1997-1998 гг., и маниакально их распечатывал-переплетал на тогдашней работе, всё сложнее.
Со временем она напиталась пылью и табачным дымом и выглядит просто ужасно.

Еще сложнее с одеждой. "Вот в этих брюках я с Лехой ездил в Суздаль,
вот эту футболку мне подарил тот мускулистый мужик — как его звали? —
который жил на Авиамоторной — или на Автозаводской — не помню,
а вот этот свитер я купил на первую стипендию, а в этой куртке
мы со Стасом лазали на Даниловское кладбище..."

А полный крантец — с разномастной мелкотой типа значков, колечек, фенечек,
открыток, старых наручных часов, читательских билетов в Иностранку на 1996 г.,
запасных пуговиц к джинсам (у меня давно нет джинсов), бумажных дневников,
пожелтевших писем, чужих фотографий, непарных запонок, милицейских свистков,
кремней для Зиппо (Зиппо тоже давно нет), шарикоподшипников, латунных
советских пятаков и двушек, биметаллических рублей и непонятной
иностранной мелочи, шведских спичек и наклеек для дискет;
со всеми этими осколками моих и чужих жизней, которые оседают по ящикам,
как пыль за холодильником, как муть на дне бокала.

Все эти мелочи — такие трогательные, такие домашние; уже сколько ремонтов
и генеральных уборок они пережили — неужели теперь на помойку — но зачем,
зачем их хранить? какой от них толк? выбросить, выбросить...

Вот так. Вот я и переехал в комнату — музей советского быта.
Заплатил 6.000 руб, получил ключ и отмычку для домофона.
Первым делом перевёз белые сорочки и прочее шмотьё,
а ещё надо перевезти книжки, магнитофон, компьютер.

А подаренный Соня_Пупкина оранжевый шарф
я передумал превращать в наволочку.
Пока что повесил его на трюмо, как рушник. Хы : )
Уж больно цвет весёлый.

* * *

Диалог с мамой:
— Ты оставишь телефон?
— Нет.
— Тогда адрес?
— Нет.
— Почему?
— Потому что я не хочу, чтобы ты звонила и приходила.
Потому что я устал. Потому что я хочу быть один.

Один.
Был один.
Буду один.
Всегда один.
Круто — один.
Люблю — один.
Вырос — один.
Рехнусь — один.
Ревную — один.
Родился — один.
Корёжит — один.
Беснуюсь — один.
Счастлив — один.
Мыслил — один.
Всегда — один.

Всё-таки в этом есть что-то фаллическое.
Почему эта запись так похожа на пивное пузо?

(ушёл).

Не знаю, почему — от этого гифа мне стало конкретно плохо.
Чуть не вырвало. Смотрю и тошнюсь, тошнюсь.
Это же надо — травануться гифом.

Смотрел сегодня квартиру. Чувства — смешанные.
Точнее, не картиру, а комнату — в другой живёт парень.

ПЛЮСЫ:
— не очень далеко от метро.
— не очень дорого ($225).
— парень очень приятный (не гей).
— чисто и ухожено.
— заселение хоть завтра.

МИНУСЫ:
— не очень близко к метро.
— метро самое жуткое, Таганская линия.
— $225 взимаются в рублях по курсу 30, в итоге получается $240.
— обстановка в квартире — музей советского быта (бе-э-а-а).
— стиральной машины нет.

Теперь вот мечусь и терзаюсь сомненьями..
Вроде бы там спокойно, и всё нормально...
С другой стороны — стра-а-ашно... Как в холодную воду войти,
я же никогда не жил на съёмных квартирах; сосёт под ложечкой.

Ах ну да, а теперь — самое страшное.
В комнате есть телевизор! Это ужасно, ужасно! Бр-р.

Как думаете, соглашаться, нет?

Мой жёсткий, классово непримиримый белый воротничок отчаянно
натёр мне шею — поперёк горла широкая красная полоса,
как будто меня душили.

Вот она, мёртвая хватка капитализма.

Situation Normal, All Fucked-Up — вот девиз моей жизни.
Сегодня напортачил на работе — испортил бланки приглашений,
не той стороной вставил в принтер. Атташе был очень зол.
Приглашения печатать — это вам не Шекспира переводить. Да.

Вообще, когда ГУВХ что-нить напутает, испортит, наломает дров или просто
прое... чё-нить важное, он вовсе не впадает в хныкливую депрессию,
как многие думают, а наоборот, з-з-зжимает з-з-зубы и чеканит шаг,
бурча себе под нос тевтонские марши Раммштайна; в такие моменты
у него просыпается просто звериная работоспособность,
неслыханная ясность мышления и яростное стремление быть круче всех.

А в остальное время ГУВХ ленится, курит, пьёт кофе, смотрит на небо
и размышляет о тщетности человеческих усилий... Э-эх.

ГУВХ очень не любит анимированные гифы;
в их закольцованности ему видится что-то обречённое,
зарешеченное, безнадёжно-тоскливое, бездушное.

После работы посидели сегодня с Русланом в Му-Му.
Только тогда заметил, что у меня ободраны костяшки пальцев.

Это что же мне такое вчера приснилось.

Ходил сегодня по городу в огромном жутком оранжевом полотенце
под кодовым названием "шарф", который был нагло выпрошен
неделю назад у юзера Соня_Пупкина под влиянием момента.
В тот момент шарф был нужен для стеба над самим собой,
а потом пригодился для заворачивания подаренного пивного бокала.

Сегодня его надел. В метро и на улицах на меня оборачивались.
Я долго не мог понять, в чём дело. Сначала я льстил себе надеждой,
что я внезапно стал безумно сексуален, ведь про киевскую "революцiю"
я успел немного подзабыть, ввиду бессмысленности оной,
а шарф надел исключительно утепления своей цыплячьей шейки ради.

Потом до меня дошла политическая подоплёка моего наряда,
и я начал густо краснеть и судорожно затыкать края
этого нежно-апельсинового полотнища под полы пальто.
Тут обнаружилось, что шарф-провокатор достает мне почти до колен,
и вовсе никуда затыкаться не желает, а желает развеваться,
а-ля Маленький Принц, по волнам креозотового бриза метро.

Шарф развевался. Я суетливо запахивался полами пальто.
Люди выразительно смотрели. Я краснел. Ветер дул.
Шарф, как живой, издевательски показывал то один кончик, то другой,
а иногда резко вырывался на волю и победно разворачивался,
как знамя Победы над рейхстагом.

Сволочь. Провокатор.

Я отомщу. Я уже решил, что я с ним сделаю.
Я сошью из него наволочку. Или две наволочки.

Гр-р-р. Как же надоел этот цирк в Малороссии.
Кстати, кого там в конце концов выбрали?

Иногда трудно любить человека как такового.
Особенно трудно любить человека близкого, родного.

До-подростковая память сохранила два эпизода,
когда я плакал от любви к бабушке. Глупо, но я помню.

* * *

Мне было лет 10, я встал с дивана и влез в ее тапки, потому что она
только что переобулась и куда-то ушла. Тапки были теплые. Очень-очень.
От этого опосредованного тепла ушедшего человека мне так защемило,
что до сих пор помню. Бабушки и тапок давно нет, а я все равно помню.
Да и тогда я ревел, и не понимал, почему.

* * *

В детстве я умел отличать здоровые орехи от пустых — по весу, по стуку ядра.
В советское время фундук был редкостным лакомством, поэтому пустые орехи
я накапливал — просто из инстинкта сохранить нечто редкое, экзотическое.
Таких орехов у меня было три или четыре — я знал, что они пустые,
они валялись вместе с остальными игрушками, как у современных
детей — покемоны и другие пластмассовые сокровища. Наверное. Не знаю.

В общем, в один вечер они все оказались расколотыми.
Высохшие ядра, похожие на чахлые веточки, валялись рядом.
Я понял, что бабушка случайно увидела орехи, но она не знала, что они пустые.
Она их расколола, думая, что это нормальные орехи — и все они оказались пустыми.

Я представил себе — она колет орехи, а ядер нет. Пустышки.
Я ревел оттого, что она надеялась съесть орех, но — пусто, пусто, пусто.
Я ревел оттого, что представлял горечь её разочарования;
я ревел над этими скорлупками, над её пропавшей надеждой.

* * *

Всё-таки странно, что ты не всегда можешь высказать человеку свою любовь,
пока он рядом — но рыдаешь над скорлупками не съеденных им орехов.

Ещё более странно, откуда во мне с тех пор взялось столько жестокости.

Разумный расчет пасует перед gut feeling — откуда последует удар?
В какой борт врежется loose cannon; не врёт ли секстант?
Как всё вывернется, как всё развернётся; чем кончится...

Из всех московских автомобилей я больше всего ненавижу четвёрку.
"Москвич" отчаянно, совково жалок; девятка — по-пацански простецка.
Десятка — сон разума. Волга тяжела и хамовата; шоха — нагла и шустра.

Четвёрка почти всегда грязная; водитель хмур, небрит и дёшев.
Закопченная четверка — rude awakening, welcome to earth.
Снежные хлопья беспомощно налетают, налипают на лобовое стекло,
как беспечные галеоны — на скалы,
как судьбы — на шампур.

Какая бессмысленная, бессознательная гибель.

Если бы мне выпал шанс встретиться с Ющенко и Януковичем,
я бы задал им всего один вопрос: "Господа, почему у вас такие перепаханные лица?".

Саша Чёрный.
ДИЕТА.

Каждый месяц к сроку надо
Подписаться на газеты.
В них подробные ответы
На любую немощь стада.

Боговздорец иль политик,
Радикал иль чёрный рак,
Гениальный иль дурак,
Оптимист иль кислый нытик —
На газетной простыне
Все найдут своё вполне.

Получая аккуратно
Каждый день листы газет,
Я с улыбкой благодатной,
Бандероли не вскрывая,
Аккуратно, не читая,
Их бросаю за буфет.

Целый месяц эту пробу
Я проделал. Оживаю!
Потерял слепую злобу,
Сам себя не истязаю;
Появился аппетит,
Даже мысли появились...
Снова щёки округлились...
И печёнка не болит.

В безвозмездное владенье
Отдаю я средство это
Всем, кто чахнет без просвета
Над унылым отраженьем
Жизни мерзкой и гнилой,
Дикой, глупой, скучной, злой.

Получая аккуратно
Каждый день листы газет,
Бандероли не вскрывая,
Вы спокойно, не читая,
Их бросайте за буфет.

1910.

Честно говоря, чем больше я смотрю на наш мир,
тем больше мне хочется обратно в древность.
И не надо пенять на жестокость, варварство, или свободу
геевских отношений у греков и римлян (ага, упреждаю).
Просто тогда все было честнее, одухотворённее — потому что живее. Честнее.

Греки и римляне убивали и грабили ради наживы и ничуть этого не стеснялись.
Что, христиане или мусульмане менее алчны, менее кровожадны?
Да нет. Просто у них появился благовидный предлог.
Бог — предлог; предлог — Бог.

Древние не снимали с себя ответственность, не перекладывали собственные
грешки на плечи абстрактной сущности. Украл Елену — жди Патрокла с Ахиллом
в гости; разозлил Аполлона — быть тебе козлоногим Паном. Всё по-честному.

Да, языческие боги мелки, завистливы и беспринципны — но они человечны,
в отличие от новых богов-карателей с их хвалёной духовностью,
которые грозят нам устами бесноватых мулл и раввинов,
которые требуют, чтобы детям калечили половые органы,
которые считают женщин людьми второго сорта и неустанно
предают анафеме всё, что выше их понимания.
Все эти посты, рамаданы, шабады, крестные ходы, теле-проповедники,
всё это бесконечно-назидательное духовное ля-ля
можно сформулировать кратко: "тащить и не пущать".
Убивать ради Бога можно — но свинину есть нельзя.

Именно поэтому эллины, персы и парфяне обходились
без терроризма и ФСБ, а Нерон и Калигула удавились бы от зависти,
прочитав пару газетных страниц московской криминальной хроники.

Христианский Бог потребовал, чтобы Авраам зарезал сына, но в последний
момент ангел остановил руку с ножом. Какая умилительная история,
какой гуманный Бог. Только вот про сына авраамова никто не подумал —
что он чувствовал, когда отец с безумными глазами потащил его на гору?
Какими глазами он после этого смотрел на отца?
Что он подумал про такого Бога?

"Не судите, да не судимы будете," написано в Библии; тем не менее
церковь до сих пор только и занимается тем, что выступает с обличением того
и осуждением этого. Римляне травили христиан тиграми на арене Колизея;
христиане изобрели фаларидова бычка и испанский сапожок,
не говоря уже о геноциде, терроризме и концлагерях. Какой прогресс.

Это не наезд на Бога.
Это наезд на человечество.
Это наезд на современность.

Я обещаю.

* * *

А сегодня мне смерть приснилась.
Этакая тоскливая холодная муть, а в ней — призраки, как илистый осадок.
И кто-то — может, аngel, а может, нет — опускал меня в этот омут и вытаскивал,
опускал-вытаскивал, совсем как лопнувший воздушный шарик на дне рождения Иа-Иа;

"Он входит и выходит!" — закричал Пятачок.

Тьфу. Не буду больше Новопассит на ночь пить.

Возможно, на последних двух фото — два разных парохода (прим. ГУВХ).

view

.

Прочитал у Люся, что к 16 годам американский подросток
становится свидетелем 10.000 киношных убийств.
Сегодня я стал ближе к этому показателю на 7 единиц —
посмотрел "Крысятник" Франсуа Озона.

* * *

На Кутузовском поймал синюю Рено. И влюбился.
Несмотря на то, что Рено заглохла аккурат напротив МИДа,
и мне пришлось её толкать за свои же деньги. Любовь зла.

А ещё я влюбился в "Пионер". Не в магнитолу, а в кинотеатр.
Он весь такой воздушный, зеркальный, ионически-классический.
Там показывают галльское кино. Мяф.

Спал ужасно.
Всю ночь бодался с холодильником.
Монументальное похмелье, а ещё домой добираться надо... Или в кино?

Прошвырнулся в Б-13.
Тамъ полторы калеки чай пьютъ. Ужасъ.

Хочу куда-нить, где тепло, пиво, и интересно.
У нас сегодня суббота или что.

*ушёл, бурча себе под нос*.

Уже десятый раз подряд снимают сцену всего лишь с одной фразой —
"Эй! Спиртные напитки приносить нельзя!"

Это какое-то зловредное зомбирование.
Пойду-ка я из этого дурдома.

Такой классный мужик довёз меня сейчас до интернет-кафе!
Улыбчивый, красивый, мужественный — тёплый-тёплый.

Дал ему ссылку на свой дневник — вдруг заглянет : ))

* * *

А в инет-кафе surprise, surpise — снимается кино.
Радио молчит, вместо него — "мотор! начали!"
Прожектора препротивно сипят; пахнет горелой резиной.
Повсюду провода, штативы, софиты, бородатые киношники.
Однако пиво мне продали. Но всё равно ужас.

* * *

Текст про типологию похмелья запощу завтра.

В Цюрихе застрял студент — этот маленький гений
умудрился получить новый паспорт вместо старого,
в котором стояла российская виза..
Как он попал в Цюрих, вообще непонятно.
Письмо, отправленное через UPS на Украину,
где-то на Украине и сгинуло. Крантец.

Зато у меня окно открыто настежь и Раммштайн играет.

Мы выбираем, нас выбирают — однако половину процесса мы контролируем;
не надо твердить, что само приходит, само уходит. Вопрос желания, на самом деле.

В далеком 2001 году моя программа-минимум, записанная
в бумажном дневнике в феврале, выглядела так:
— 1. Найти работу
— 2. Купить джинсы.
— 3. Влюбиться.

Месяц спустя я влюбился так, что до сих пор отголоски грохочут,
как от смывшейся за горизонт грозы. Needless to say, никакой работы
я тогда не нашёл, сил ни на что уже не оставалось.
Зато — крылья; зато — демиург.

А сейчас я не готов, не могу, не хочу. Скорее, просто не хочу.
И каждый день мои нерождённые любови не ловят на себе
мои нескромные взгляды.

Зато уж если — так full-scale warfare. С такси, кино, кофейнями и тотальным чувством
собственной исключительности, помноженным на эксклюзивность гей-эроса;
с мучительной ревностью и стесненным дыханием; с криминалом и пошлыми
бытовыми разборками, с рыданиями на переднем сиденье и усталостью
на скамейках Тверского бульвара; с разнузданным сексом в кустах
у железной дороги и чинными чаепитиями с его родителями на даче;
с бессонными ночами и вялыми утрами; со случайно-намеренно
оброненными словами и затаённым дыханием — что ответит?
как посмотрит? вздрогнет? — с нечеловеческим счастьем;
со слезами, соплями, потом, любрикантами, кровью, спермой, Мартини,
резью в глазах и дрожью в диафрагме.

Есть у меня мелкая страсть к ёрничанью и фиглярству.
Ёрничаньем так удобно прикрывать то, что иначе покажется пошлостью.
Комфортабельный выход из кровоточивой ситуации.

В фиглярстве, в ёрничанье — ядовитая жалкость, как в лохмотьях,
которыми распутная женщина игриво прикрывает наготу.
Или как изнасилованная — свой позор.

Зачем я это пишу?
Так, приступ самообличенья. Потому как снова в хлам.
На работе задрали. Работа — моё счастье.
Но сегодня — задрали. И ещё завтра задерут.

Только сегодня я понял, насколько красива, естественна, очаровательна Машхен.
Раньше мы виделись либо на улицах, либо в гостях; общаясь vis-a-vis,
и не было возможности взглянуть на человека со стороны.

А сегодня мне удалось посмотреть на Машхен в её офисе
в гигантском мрачном здании рядом с железной дорогой.
Как она смеётся, как она наливает чай, как общается
с соратниками по офисному фронту.

И явилось чудо, которое я раньше не мог увидеть.
Забавно — знать человека три года, и вдруг заново его узнать.

Машхен, я тебя очень люблю. Муси-пуси, но это правда. Вотъ.

* * *

P.S. Машхен, незамедлительно записывайся обратно в ПЧ, а то я застрелюсь.

В солнечном сплетении — тёплый шарик
лимонного цвета; греет, переливается.
Потому что у тебя есть такие друзья.

Любовь, восхищение, благодарность.

* * *

Dido — Here With Me.

Последний полтинник интимно переплетается в кармане
с визиткой участкового. Мезальянс, однако. Не радует.

Долой участкового, да здравствуют полтинники.
Жаль, нельзя сказать "Долой коррупцию".

Наша жизнь... Разноцветная, как фантики.