Иногда трудно любить человека как такового.
Особенно трудно любить человека близкого, родного.

До-подростковая память сохранила два эпизода,
когда я плакал от любви к бабушке. Глупо, но я помню.

* * *

Мне было лет 10, я встал с дивана и влез в ее тапки, потому что она
только что переобулась и куда-то ушла. Тапки были теплые. Очень-очень.
От этого опосредованного тепла ушедшего человека мне так защемило,
что до сих пор помню. Бабушки и тапок давно нет, а я все равно помню.
Да и тогда я ревел, и не понимал, почему.

* * *

В детстве я умел отличать здоровые орехи от пустых — по весу, по стуку ядра.
В советское время фундук был редкостным лакомством, поэтому пустые орехи
я накапливал — просто из инстинкта сохранить нечто редкое, экзотическое.
Таких орехов у меня было три или четыре — я знал, что они пустые,
они валялись вместе с остальными игрушками, как у современных
детей — покемоны и другие пластмассовые сокровища. Наверное. Не знаю.

В общем, в один вечер они все оказались расколотыми.
Высохшие ядра, похожие на чахлые веточки, валялись рядом.
Я понял, что бабушка случайно увидела орехи, но она не знала, что они пустые.
Она их расколола, думая, что это нормальные орехи — и все они оказались пустыми.

Я представил себе — она колет орехи, а ядер нет. Пустышки.
Я ревел оттого, что она надеялась съесть орех, но — пусто, пусто, пусто.
Я ревел оттого, что представлял горечь её разочарования;
я ревел над этими скорлупками, над её пропавшей надеждой.

* * *

Всё-таки странно, что ты не всегда можешь высказать человеку свою любовь,
пока он рядом — но рыдаешь над скорлупками не съеденных им орехов.

Ещё более странно, откуда во мне с тех пор взялось столько жестокости.