Хорошие новости: заработал денег и объелся, как Тузик.
Плохие новости: на ст.м. Тверская я с ходу врезался в своего бывшего.
В чёртовом десятимиллионном городе.

Естественно, я пожал его протянутую руку, ответил на пару дежурных вопросов.
— Ну ладно, я пошёл — сказал я, нервно посматривая в сторону перехода на Чеховскую.
— Давай.

Игра вроде бы давно закончена — но я снова, ещё раз, проиграл.
Я в тихом бешенстве на себя и на мир.

* * *

Dido — White Flag.

Dido — Hunter.

Фильм начинается Ренатой и заканчивается Литвиновой, а в промежутке — сны, врезы из потустороннего мира, и слова, слова, слова. Дряблые, увядающие лица с отчаянием кричат с экрана о любви, о бесконечной жажде оной — жутковатые воплощения human condition, бренности людских тел, их чувств и устремлений — но они вызывают не презрение, не балаганное глумление над уродливостью ближнего своего, а жалость и сострадание — не всё решает красота, и Литвинова подчёркивает это, появляясь в кадре без грима (или якобы без грима), с растрёпанной причёской и помятым лицом. Действие происходит в неопределённом российском городе, в неопределённое время; следователь Фаина пьёт коньяк, собирает окурки на лестнице и расследует странные, параноидальные уголовные дела; чёрный ворон носит ей мёртвую рыбу, а Фаина гоняет его своим винтажным портфелем; ей снится её мертвая мать, с которой она ведёт пространные диалоги; один из подследственных оказывается то ли магом, то ли фаустовским Мефистофелем — и призрачный мир неотвратимо рассыпается; Фаина гибнет, тонет в зазеркалье, пытаясь понять, запротоколировать эту странную химию — любовь.

Сюжет схематичен и едва намечен — скорее, это набор видений, хаотичных и призрачных, в котором каждый увидит что-то своё: кто-то — детские страхи; кто-то — подростковые мысли о смерти; кто-то — элегантность упадка и сладость гибели; кто-то — изящный, словно хрустальный юмор, который удерживает действие по эту сторону реальности; а кто-то — разнузданный, бесстыдный эстетизм всего происходящего. Эссе о женственности и смерти, бессмысленный поиск смысла, жестокость нашего мира и нелепость загробного. Со всех этих точек зрения фильм абсурден и в то же время изыскан, как ловушка для блох из слоновой кости, — из тех, что были в моде при дворах французских королей лет триста назад; фильм загадочен, как Будда, и провокационен, как просьба закурить. Этот фильм не нужно понимать, он снят не для этого. Он снят, чтобы его видеть.

* * *

Вот вам мои пять копеек. Можете начинать пинать. Схожу на "Богиню" ещё пару раз — добавлю.

Сегодня в программе:
Реалити-шоу "Голод", или хроники душераздирающей агонии
молодого организма на антресолях старинного купеческого особняка
в непосредственной близости от Садового кольца.

Исходные данные:
— 24 руб. 50 коп.
— 4 пакетика растворимого кофе
— огрызок чёрствого батона в правом нижнем ящике стола

Цель:
— дожить до 20 ч. по московскому времени.

Кино одержало победу над обедом.
Иду в Художественный на "Богиня: Как я полюбила".

Грохнуть последние 300 рублей на поход в кино, или обождать?
Если в кино — тогда в понедельник не будет обеда.

Кино сегодня — обед завтра... Обед завтра — кино сегодня... Хм.

view

Но почему-то особенно ярко ощущается радость жизни —
любимая Новослободская улица особенно радует; в голове —
отголоски бесед об астрологии, судьбе и безопасном сексе;
в кармане — чей-то галстук (ОК, я знаю чей, но "чей-то" звучит прикольнее).
Нет, я его не украл — мне подарили, причем в упаковке.

А Путин несёт стране одни несчастья, Беслан — это ещё цветочки,
так сказал астролог, пока я жадно пил зеленый чай и жмурился на солнце.
Астрологи вообще — презанимательнейшие люди.

Держусь за Гёссер, как за спасательный круг;
изучаю http://antisex.org.ru. Очень назидательно.

Ой, кажется, я сейчас рухну с табурета.

С тоски зацепился с кем-то на гей.ру.
Не поминайте лихом.

Есть такое слово "сентенция". Производное от англ. sentence,
которое по совместительству означает "приговор".

Я ненавижу сентенции — эти гладенькие предложеньица,
претендующие на вселенскую мудрость и глубокое понимание жизни.
Мудрости нельзя набраться от других, пониманием нельзя поделиться
хотя бы потому, что понимание — нельзя выразить словами.

Зато можно успешно манипулировать красивыми словами,
вселяя в окружающих священный трепет. Тьфу.

А еще я был в гостях.
Играли в карты на раздевание.
Ессно, я первый оказался в трусах.
После меня в трусах оказалась девушка брата хозяина.

Я замёрз и протестовал:
"Мы договорились играть на раздевание, а не на воспаление легких".

Я-то надеялся, что в трусах окажется хозяин.
Только что сбежал оттуда. Ненавижу карты. Гр-р.

Задумался... Почему же меня так тянет к прошлому — сто, двести, триста лет назад;
почему мне интересно читать про давнее; почему, попав в заброшенный дом,
я стараюсь представить себе, кто там жил, о чем думал, что чувствовал,
открывая эту (тогда новую) дверь, ходя по этому паркету, смотря в это окно.

Наверное, в корне этого — страх смерти, страх забвения.
Я как бы отдаю долг памяти ушедшим поколениям в надежде,
что когда-то кто-то будет бродить по разрушенным комнатам
моей пятиэтажки, и подумает обо мне, давно умершем и исчезнувшем.

Глупо, нелепо, нелогично. А может, просто игра слишком буйного воображения.

Смотался на Ярославский вокзал, отправил негритёнка в Тверь.
Обкурился, обпился кофе, купил постер с парусником.

* * *

А ещё мне дали задание написать "памятку" африканским студентам —
как не попасть под раздачу в России.

Я пока придумал: обходить стадионы и дискотеки за версту,
узнать расписание футбольных матчей. Что бы ещё добавить?

По нумерологии у меня сегодня самый скверный день.
Левый глаз открывается лишь наполовину. На правом — нервный тик.
Кофе кончился. В голове одна муть пополам с пошлостью,
Неотвязно преследует песня Земфиры "Небо, море, облака".

Предаюсь пораженческим настроениям.

Царь-батюшка — это, должно быть, священник трёхметрового роста.
Стоит в Кремле и никого не причащает.

(с) где-то на ЖЖ.

Сегодня у меня боевой настрой — ух!
Щас как наперевожу — клочки полетят по закоулочкам.
Гр-р-р-р.... *встает в боевую стойку*
10:30, UPD: Переписка с Мосводоканалом разбита в пух и прах. Следующий!
10:50, UPD: Еще пара писем безжалостно убита наповал.
11:15, UPD: На пути моей победоносной армии встала неприступная
крепость в виде "Положений протокольной практики РФ" на 40 страницах.
Придется разбить лагерь и вести правильную осаду.
Начнем с артобстрела дип. терминами.
Батарея, целься! А-а-агонь!



12:15, UPD: Противник успешно обороняется посредством словесной
дымовой завесы. В нашем лагере измена — словарь терминов
на сайте МИД РФ не содержит почти ничего полезного.
Порох подмок, а ядра растащили.

Удаляюсь на военный совет с самим собой в каморку к водителям — там можно курить.

12:30, UPD: По итогам военного совета принято решение
задействовать тяжёлую артиллерию под кодовым названием "Гугль",
а также отправить гонца к коллегам на ЖЖ за подмогой.

13:50, UPD: Я увяз, как Наполеон в снегах России.
Тяжёлая артиллерия под кодовым названием "Гугль"
выстрелила кучей бесполезной шрапнели.
Коллеги на ЖЖ хранят гробовое молчание. Всюду измена.

14:15, UPD: Принято решение захватить в плен две Венские
Конвенции 1961 и 1964 г. и допросить их с пристрастием.
А пока отдан приказ о стратегическом отступлении
под кодовым названием "Пошли все в жопу, я кофе хочу".

15:35, UPD: При отступлении на заранее подготовленные позиции
разведка доложила об обнаружении одинокой вербальной ноты
из посольства Сомали. Нота была тут же показательно расстреляна
для поднятия боевого духа личного состава.

commentariat — собирательное название полит-обозревателей,
политологов, публицистов, комментаторов и проч.
slow food — нормальная еда, как противопоставление фаст-фуду.

Саша Черный
КУЛЬТУРНАЯ РАБОТА

Утро. Мутные стёкла как бельма,
Самовар на столе замолчал.
Прочёл о визитах Вильгельма
И сразу смертельно устал.

Шагал от дверей до окошка,
Барабанил марш по стеклу
И следил, как хозяйская кошка
Ловила свой хвост на полу.

Свистал. Рассматривал тупо
Комод, "Остров мёртвых", кровать.
Это было и скучно, и глупо —
И опять начинал я шагать.

Взял Маркса. Поставил на полку.
Взял Гёте — и тоже назад.
Зевая, подглядывал в щелку,
Как соседка пила шоколад.

Напялил пиджак и пальтишко
И вышел. Думал, курил...
При мне какой-то мальчишка
На мосту под трамвай угодил.

Сбежались. Я тоже сбежался.
Кричали. Я тоже кричал,
Махал рукой, возмущался
И карточку приставу дал.

Пошёл на выставку. Злился.
Ругал бездарность и ложь.
Обедал. Со скуки напился
И качался, как спелая рожь.

Поплёлся к приятелю в гости,
Говорил о холере, добре,
Гучкове, Урьеле д'Акосте —
И домой пришел на заре.

Утро... Мутные стёкла как бельма.
Кипит самовар. Рядом "Русь"
С речами того же Вильгельма.
Встаю — и снова тружусь.

1910.

Вчера я написал маленькую пьеску,
в которой действующие лица: я, грусть, смерть, случай, надежда.

В кащенку я сам схожу, не надо рук. (с)

Какое же сегодня было небо — громадное.
Я шёл по Садовнической набережной, смотрел
на сталинские комиссариаты, наваленные Советской властью
на древней земле Замоскворечья, и вспоминал вчерашний спор.
Хых... А небо — сильнее споров. Оно всегда сильнее.
За чугунным парапетом плескала чёрная вода Водоотводного канала,
мимо неслись бешеные иномарки, а из дальних глубин памяти
пробивался отрывок текста одной малоизвестной финской группы,

Water, reveal the veils of life.
Water, take me inside. (c)

Господа, я устал спорить. Это не ведет ни к чему,
кроме жутковатого похмелья. Лучше посмотрите пост про помидоры: here. (копия — here).

Новокузнецкая — ось моей жизни, начиная с 11 лет.
В четвёртом классе я, сопливый шпендрик с ранцем и мешком для сменки
выходил из дверей ст.м. Новокузнецкая и шёл на трамвайную остановку.

Никогда не забуду тот нежный розовый рассветный цвет на фасадах Пятницкой,
ту особенную утреннюю свежесть — как трамвай звенел и громыхал по
Большому Устьинскому мосту — слева Кремль; справа — высотка на
Котельнической, чудная голубая колокольня у Яузских ворот, а потом,
на Покровском бульваре голландский домик бывшей Земельной канцелярии...

Наша школа — бывшая мужская гимназия; в школьной библиотеке
можно было найти подлинные дореволюционные тома
с расплывшимися лиловыми царскими штампами на форзацах;
а в актовом зале стояло два растерзанных дореволюционных рояля.

В 1987 году старорежимные рояли решили выбросить, вынесли во двор —
школьники налетели, раздрали на куски — по всему двору валялись
чёрные полированные панели и пузатые резные ножки, золочёные внутренние
панели с гербом Российской Империи — герб был вытиснен на дереве
и тщательно, от руки раскрашен... Школьники сначала попытались
отодрать герб — думали, значок — убедившись, что отодрать нельзя,
расцарапали его, били его попавшимися под руку камнями.

Мне было страшно жалко этих роялей; после уроков я бродил по двору
и собирал обломки в сумку из-под сменной обуви, не отдавая себе отчёта,
зачем я это делаю, почему я это делаю. Потащил домой,
ловя на себе странные взгляды.

Не помню, что потом сделалось с теми обломками.
Кажется, я их тривиально забыл на трамвайной остановке, на бульваре.

Смешное, нелепое желание — собирать остатки прошлого.

Обломки Российской Империи были в нашей школе повсюду —
в учительской стояли резные двухметровые зеркала,
в кабинете директора тикал Павел Буре, на чердачной лестнице
валялась дореволюционная люстра, смятая, исковерканная — её
швыряли с лестницы, потом подбирали, тащили наверх, и снова швыряли вниз.

Лестницы были из белого мрамора, с колечками для стальных прутов,
которые когда-то удерживали ковровые дорожки; перила массивные —
через каждые два метра из перил торчала крупная хромированная шишка,
этакое превентивное средство против нерадивых гимназистов, которые
и 100 лет назад любили съезжать по перилам, а ведь потолки — 4 метра,
грохнешься — костей не соберёшь.

Хых... эти шишки нам не мешали — мы всё равно съезжали по перилам;
одна девочка так навернулась на этом мраморе,
что её увезли с сотрясением мозга.

Притягивала Новокузнецкая и потом, и не однажды —
раз за разом я возвращался туда, и раз за разом
Пятницкая, Ордынка, Новокузнецкая, Садовническая...
Как если оттянуть резинку, отпустить — ХЛОП! — И резинка на прежнем месте.

Примерно так же жизнь меня снова и снова возвращала на Новокузнецкую.
Если в Москве у меня есть родное место, то это там, в Замоскворечье.

Близкое и родное.

Это сладкое слово — Ордынка!
Хочу. Хочу. Хочу-у-у. Там. Жить.

Жить в центре Москвы — это привилегия, это элитарность,
это статус, это отдельная каста москвичей. Это небожители.

— Где ты живешь?
— На Волхонке / Покровке / Воздвиженке / Чистых Прудах / Яузских Воротах...
Ах, эта музыка московских названий — Сивцев Вражек, Собачья Площадка
(сгинувшая под натиском большевистских бульдозеров), Кривоколенный,
Староконюшенный, Воронцово Поле, Якиманка — эх, Якиманка!

К чему это я... Да к тому, что для меня жить в центре — это детская,
заветная мечта. Дореволюционные дома — живая история, эти гулкие
парадные и упрятанные в толщу стен черные лестницы, эти филёнчатые двери,
скрипучий ромбовидный паркет, который помнит калоши Российской Империи,
ненависть Гражданской войны и страх чёрных воронков;
эти стоптанные мраморные ступени и кованые решётки перил,
потолки с лепниной и запылённые гранёные стекла лестничных витражей...

В детстве я ходил в школу №35 на Покровском бульваре —
с какой же завистью я смотрел в окна благородных особняков!
С каким вожделением я смотрел на лепнину портиков и фронтонов,
на громадные окна доходных домов — наверное, так средневековые крестьяне
смотрели на руины древнеримских храмов, на осколки былого величия...

Хочу, хочу, хочу жить на Ордынке!

Для меня это — не просто красивое название, не просто престижный адрес.
Для меня это — давняя, похороненная мечта детства.

В сочетании с новой работой, Ордынка похоронила бы мою прошлую,
промозглую жизнь — я стал бы другим человеком;
я бы изменился, я бы переродился...

(шёпотом, уперевшись лбом в прохладный кафель)
"Господи, как же я хочу жить на Ордынке!"

Первое ну никак не сочетается ни со вторым, ни с третьим.
Сижу на работе, в отдельном кабинете, на выделенной линии,
Никто меня не трогает — сейчас я вообще один на этаже. Казалось бы,
не вылезай с лиру, отдыхай душой. Но нет! Руки не поднимаются,
мозги не шевелятся, шутки не шутятся, комменты не комментируются.
Иногда напишу пост — потом подумаю, подумаю, и не отправляю его.
Ну, не получается у меня вчитаться, вдуматься в то, что пишут ПЧ,
да и самому писать вроде не о чем… Этакий паралич воображения.

Остается одна радость — напиться в сопельку, рассуждаю я. Ага, щас!
Придя домой, я с отвращением смотрю на две бутылки Гёссера,
которые уже вторую неделю пылятся в углу. Скоро буду пыль с них
сдувать, как с музейных экспонатов. Вот такая трансформация.

А сегодня — снова в аэропорт, на сей раз — Ш-2.

Встретили мы вчера студентов-негритят...
Тощие, измученные (19 часов в пути), съёжившиеся...
Сразу сбежались таксисты. Атташе произнес краткую
приветственную речь, пока я отнекивался от таксистов
и следил за карманами негритят — чтобы не обчистили.

Купили билеты до Ростова, вручили документы в институт.
"Это самый важный документ!", втолковывал я, "если потеряете —
всё, кирдык. Отправят обратно в Африку."

Студенты дружно кивнули и побросали конверты с документами
поверх чемоданов. "А ну живо спрятали!" — рявкнул я. Подействовало.

Регистрация, то да сё... Проверка безопасности — люди,
раздетые до носков, какое жалкое зрелище... Респектабельный менеджер в носках,
без пиджака, без ремня сразу становится похож на застигнутого врасплох любовника из анекдота.

В-общем, помахали мы негритятам ручкой и поехали обратно. Вроде бы всё обошлось.

Щас сказали, что в обед я еду с атташе по образованию в аэропорт,
встречать студентов... А-а-а-а!!! В тот самый аэропорт, в который я опоздал
на 4 минуты в феврале и попал на $700... Меня терзают гадкие предчувствия —
ведь студентов надо встретить, поменять им валюту, купить билеты
и отправить их в Ростов в 17-00.
Ненавижу аэропорты, не-на-ви-ж-у а-э-ро-пор-ты.

Снова сегодня сидел на корточках в маршрутке.
Самое противное не в том, что на мне было долгополое пальто.
Самое противное в том, что на каждом ухабе щеки трясутся.
Маршрутка — бубух; щеки — бултых-бултых; несмотря на то,
что ни на Фрадкова, ни на Швыдкого я вовсе не похож.
Как с этим бороться, непонятно.

Обживаюсь на новом рабочем месте.
Притащил из дома кружку для чая и стэплер.

А вчерашний срочный перевод вылился не в три пива, а в восемь.
Самочувствие нормальное. С добрым утром, страна!

Я застрял на половине второй страницы, как Наполеон в снегах России.

Ненавижу этот текст. Не-на-ви-жу.
Ногой пинаю стенку под столом, и курю энную-по-счёту сигарету.

Самое смешное — ещё неизвестно, кинут меня, или таки заплатят.
Хыса, ау. Фрилансеру ещё не капец. Фрилансеры, как рукописи, не горят.

Только иногда деградируют.

Федеральное Агентство по Образованию — уже перевели.
Само агентство себя перевело. Как Federal Agency on Education.
Не иначе, как автоматическим переводчиком воспользовались.

Federal Agency on Education.
Шла собака по роялю, блядь. Других слов нет.

А теперь это обязательный вариант — хошь не хошь, а пиши.
Хотя любой шавке на рояле ясно,
что это должно называться — Federal Education Agency.

Бешусь.

Опять же, в английском... Есть выражения "top-dog" и "under-dog".

Top dog — топ-менеджер, президент, олигарх, генерал, министр,
да хоть наркобарон... Тот, у кого есть власть, кто всех имеет.

Under dog — клерк, рабочий, солдат, избиратель, налогоплательщик,
обычный гражданин с одной зарплатой и кучей проблем. Тот, кого имеют.

Это выражение даже попало в рекламный слоган. У звукозаписывающей
компании HMV девиз TOPDOG FOR MUSIC.

Сегодня, когда я плескался под душем, меня настиг кризис самоидентификации.
Кто я? Top dog? Under dog? Тварь бесхребетная или право имею?

Увы, к однозначному выводу я так и не пришёл.
Обе позиции.... Э-э-э... Не прельщают.

Если можно, я останусь neither-dog.

Долгая прогулка с синяя_лампа вылилась в лёгкое истерическое состояние,
неконтролируемое мяуканье, и сведённые от ржача скулы.

В туалете бара "Жигули" я, как человек стеснительный,
решил пройти к самому дальнему писсуару — но путь мне преградил какой-то хмырь.

Я вправо — и он вправо. Я влево — и он влево.
Я решил попереть напролом, и втетерился в зеркало.

Очевидно, зеркало было рассчитано на такие коллизии и вовсе не разбилось.

А ещё... Теперь я не могу спокойно видеть салфетки.
Меня теперь от одного вида обычной бумажной салфетки
меня разбирает дикий безудержный ржач.

Не спрашивайте, почему — всё равно не отвечу. И не показывайте мне салфетки. Табу.

.