Белые джинсы, чёрная куртка, серая депра, пиво в руке — это я три года назад.
Я был пьян. Он спросил, "поедешь?" У него были стальные КГБшные глаза,
жестокие скулы и пролетарский выговор. Я испугался, и потому — поехал.

В рабочем районе Москвы обнаружилась обшарпанная многоэтажка,
дерматиновая дверь, советская мебельная стенка и удостоверение
слесаря энного разряда. В постели — ... много чего обнаружилось.
Не в этом суть.

Я точно помню момент, когда любовь двутавровым рельсом рухнула мне на мозги.
Это было утром, когда я мучительно пытался сообразить, где я нахожусь.
Он деловито убирался. Я наблюдал. Он вылил водку в раковину, подмёл пол,
убрал бельё в ящики, натянул тренировочные штаны на свои греческие бёдра.
Все такие же зеркальные, стальные глаза; такая же точность движений,
тонкие играющие мускулы под кожей; невозмутимая мужественность.
Безразличная, безликая, деловитая мужественность.

После агрессивного утреннего секса я шёл по тающим мартовским тротуарам
— "где здесь метро?" — и уже знал, что моя жизнь изменилась навсегда,
что прошлое отчалило, как отломившаяся льдина, как последняя шлюпка.

А потом была война: минные поля, разведка боем, авианалёты, артобстрел,
шифровальные коды, провокации, ультиматумы, наступления, оккупация,
партизанское движение, осада Берлина, капитуляция; — отступление.

Sex ist eine Schlacht; Liebe ist Krieg.

Несмотря на всю врождённую мерзость войны — грабёж, изнасилования,
копоть, предательство — я знаю, что он меня тоже — любил.
Он до сих пор во мне — в моей речи, одежде, мыслях.
Я до сих пор такой, каким он меня сделал.

Не во всем, но во многом.

* * *

Именно деловитая, безликая мужественность меня добивала больше всего.
Хоть убейте, я не понимаю, как секс может быть запланированным,
просчитанным, упрежденным — и не со мной.

Есть в этом что-то неизбывно мужское, наверное — когда нажимаешь кнопочку,
и презервативы услужливо появляются на CD tray, когда прежде чем
зайтись в экстазе, человек аккуратно стелит покрывало,
просчитывая все варианты последствий, хм, страсти.
Лишь бы коврик не запачкать.

А ещё он, искренне мне доверяя, проникновенно рассказывал,
"я вот вчера пацана пригласил, мы с ним то-то и то-то".
Рассказывал, как будто о покупке магнитофона,
или там, о вызове сантехника. Доверительно так.

Да, конечно, я хотел снести ему башку. Очень хотел.
Но я его любил, и прощал. Я был готов на всё, лишь бы он был со мной.
Я жрал свой гнев на завтрак, ревность на обед, опустошённость на ужин.
А теперь я хочу снести башку себе — иногда за то, что его потерял,
иногда за то, что вообще с ним связался.

Но изменить уже ничего нельзя — в результате есть то, что есть.