Ранним мартовским утром 3 числа мы отправились на нашу вотчину Старое жило, дабы своим непосильным трудом расчистить от снежных завалов наше летнее местоприбывание. Но когда после довольно трудного пешего перехода из Больших Памьял на Ст. Жило мы зашли на двор родительского дома, то увидев обилие выпавшего снега... да здесь мы ожидали пробыть 2-3 дня, отдохнуть денек и домой до Й-оллы. Но проработали на пределе всех своих сил до вчерашнего вечера. В 16-30 вчера сползший с крыши мокрый снег окончательно отобрал все мои оставшиеся силы... Мосмотрите сами на эти фотоРанним мартовским утром 3 числа мы отправились на нашу вотчину Старое жило, дабы своим непосильным трудом расчистить от снежных завалов наше летнее местоприбывание. Но когда после довольно трудного пешего перехода из Больших Памьял на Ст. Жило мы зашли на двор родительского дома, то увидев обилие выпавшего снега... да здесь мы ожидали пробыть 2-3 дня, отдохнуть денек и домой до Й-оллы. Но проработали на пределе всех своих сил до вчерашнего вечера. В 16-30 вчера сползший с крыши мокрый снег окончательно отобрал все мои оставшиеся силы... Мосмотрите сами на эти фото

Это весь снег с крыши сарая

А после работ нас радовали весенние закаты

http://content.foto.my.mail.ru/list/ioil/14336/h-14348.jpg Солнце играло пурпуром:[url]http://content.foto.my.mail.ru/list/ioil/1Древья

Заходящее солнце играло пурпуром

А также и под Котляреевкой они тоже не выдержали натиска казаков и ушли оттуда; и нам тоже пришлось всю тяжесть боя брать на себя и отойти к городу. И как-то в последних числах ноября 1918 года, рано вечером наш отряд двинулся в Архонку, к нам присоединился отряд ингушской кавалерии(сотни полторы). К полуночи мы подошли к окраине станицы. По эту сторону речки мы обнаружили пост казаков с пулемётом. А когда они нас обнаружили, то сейчас же постарались скрыться, но не смогли увести пулемёт, оставили его нам, но лент с патронами не было. А когда они стали убегать и дали выстрелами своим сигнал, то после этого сигнала пошла перепалка на всей линии. Мы залегли в траве, а пули так и свистели над головой. С нашей стороны стали стрелять с батареи. Но я свой пулемёт выставил на курган. И мне было видно пачки выстрелов, и я направлял огонь своего пулемёта на эти «пачки». С левой стороны наши было заняли окраину, но тут нужна была кавалерия. Но ингушей уже и «след простыл». При первых же выстрелах они укрылись в овраге за речкой и так оттуда они и не вышли. А наша дуэль продолжалась часа два. И за это время у нас поранило всего несколько человек и начальника Гогечкорского отряда: Саши Гогечкори. Ему снарядом ноги повредило. И особо мы в эту ночь ничего не сделали и с тем ушли обратно в город. А ингушский отряд, как только мы стали отступать. Они это почуяли и вперед нас стали уходить. В общем у нас на них надежды было мало, они не могли выдержать казачьих атак.

Всё же нам пришлось частично обезаружить Архонку и Ардон. А затем из Ардона часть нашего отряда направились в Алагир – 50 человек пехоты, два пулемёта и два орудия с прислугой. Прибыли мы в Алагир рано – в два часа дня. И расположились мы в школе около шоссейной дороги. А батрейцы заняли позицию около школы была площадка, и тут же был большой сарай, и в нём они расположились. Распрягли лошадей, выставили орудия в проходе, дула орудий повернули на площадь. А пехота и мы расположились в помещении. Начальником пехоты был товарищ Агурцов с Курской слободки. Это был человек особого покроя – не боялся ни огня, ни воды, матерщинник был беспощадный. Но командир был хороший, всегда с нами советовался по-товарищески и его все мы уважали.

Мы расположилисьв этой школе. Наш «кашевар» стал разводить свою кухню, готовить обед, и мы не предчувствия никакой опасности и расположились как дома. Кто-то песни поёт, а кто-то шутками забавляется. И так как-будто весело нам было. Прошло более двух часов, обед ещё не был готов, но кушать хотелось. Пошли мы во двор, разузнать на счёт обеда.. И вдруг, на улице слышим шум и конский топот в помещении, т.е. в школе. В торопях, хватают винтовки и бежит. А Огурцов во всё горло как закричаит:

- «Товарищи! В ружьё!!!»

Мы сразу же все сломя голову кинулись за пулемётом. А в окно увидели осетинскую конницу. Окружают площадь. Мы второпях выставили один пулемёт в окно, а второй я взял и стал вывозить в парадную на улицу. Мой помощник Фёдор Галкин принес две ленты патронов в коробке.

И вот вижу следующую картину: метров за пятьдесят от нас выстроилось оцепление конницы, а посреди, т.е. на середине между нами и конницей выехали два начальника(парламентёры) с осетинской и с нашей стороны т. Огурцов и Давид. И они предъявляют нам ультиматум, чтобы мы без сопротивления сдались. Я вижу картину не подходящую, вывожу пулемёт под укрытие на угол и поворачиваю в сторону противника, Фёдор бросает мне коробку с лентой, я заряжаю пулемёт и лежу, жду команды. Но, как видно т. Огурцов следил за моим движением и, когда я залег, они сразу отбежали и закричали во всё горло:

- Огонь!!!

И, тут же сразу по команде батарея оглушила своим выстрелом, и пошло смятение среди кавалерии. Они с испугу кинулись врассыпную во все стороны. И я свою тоже открыл огонь. В момент вся площадь была очищена. Было убито несколько лошадей и всадников.  Они оставались лежать на площади. И пошла «перепалка» со всех сторон. Неприятель окопался на окраинах слободок и в лесу, по направлении к шоссейной дороге.  К вечеру перестрелка прекратилась, и слышались только одиночные выстрелы. Так мы оказались в окружении и десять дней были в этом тревожном положении. Неприятель всячески засылал нам своих парламентёров для переговоров и, требовали, чтобы мы сдались. А мы категорически отвергали их ультиматумы. Мы считали, что лучше умрём в бою но позорно не сдадимся. А мы в свою очередь три раза засылали своих разведчиков в наш тыл и требовали нас освободить из окружения. Но всё было безрезультатно, ответа не было, снаряды были на исходе и патронов мало. Приходилось патроны зря не расходовать. И люди выбывали, а подкрепления нет. И решили мы биться до последнего. Как они не старались, чтобы вынудить нас сдаться ничего у них не выходило, мы давали им сокрушающий отпор. И вот в ночь мы решили сделать прорыв и уйти лесом к городу.

Но к счастью нашему в обеденное время мы слышим отдаленные орудийные выстрелы, и нам как-то стало легче и мы свободнее вздохнули. Как будто появилась надежда на нашу выручку. Прошло ещё часа три. И мы уже ближе слышим пулемётные и оружейные выстрелы, и нам стало уже веселее, но белоосетины стали нас сильнее обстреливать. Но как видно они с нами уже ничего не могут сделать, у них не было артиллерии и мы им делали большее поражение, хотя и мы имели незначительные потери в людях: трое убитых и семеро раненых. Но к вечеру мы стали отчётливо слышать оружейные выстрелы. А около нашего здания стали рваться бомбомётные бомбы. Мы предполагали, что по нам бьют наши враги, но оказалось, что это наши бьют по неопределённой цели. С северной стороны наши нажимали на них, но осетины сильно противодействовали нам. И стали яростно обстреливать отступающих. К вечеру разгорелась сильная оружейная и пулемётная перестрелка, так что врагам стало не под силу. Они стали отступать на Военно-Осетинскую дорогу. И когда осетины очистили и отступили, то наша кавалерия сразу ворвалась в Алагир. Летели галопом, шашки наголо в наше направление. Я даже направил было пулемёт по нашей кавалерии, но не открыл огня. И когда услышал голоса «Урааа!», встал во весь рост и стал фуражкой их встречать, они прямо летели на меня. Я даже издалека узнал Павла Шимпмина, которого мы послали известить о нашем окружении. Он скакал первым и, когда подъехали к нам слезли с лошадей и мы стали от радости обниматься. Да это и есть долг и обязанность выручать товарищей в трудных условиях не щадя своей жизни. И в этот вечер весь город был очищен от белобандитов.

А на следующий день было созвано совещание по решению вопроса «Как быть с Алагиром». На этом совещании присутствовали т.т. Орджоникидзе, Огнев, Тасуй, Гарайский и наши командиры. И решили оставить Алагир и отступить в г. Владикавказ, так как контреволюционеры  Деникин и Шкуро белобандиты стали приближаться к Владикавказу, а поэтому нам необходимо было отступать. И так вопрос был решен, и мы стали готовиться к отступлению. Это было в конце ноября месяца.

Наши товарищи, которые нас выручили из окружения, был Первый Грозненский Красный Полк. Но не весь был полк, а только батальон и наша кавалерия и Гогечкорский отряд. Они стали выступать первыми и пошли по направлению в Станицу Ардон. Но я со своим пулеметом и часть кавалерии остались для подкрепления. У меня был хороший (фаэтон). Фаэтон этот был (непонятное слово) дикой дивизии. Как хорошая лёгкая тачанка на пару лошадей. И я приспособил его сзади этого фаэтона, чтобы удобно было проводить обстрел на все направления. И мы стали отходить под прикрытием последними.

Но наши враги не стали нас преследовать, и мы благополучно добрались до Ардона и, не стали здесь задерживаться, а стали свой отход продолжать до Архонки. А с Архонки направились прямо в город. И пришли мы в город уже перед самым рассветом на другой день

Но в Ардоне всё же осталось часть нашего отряда, для всякого ненадёжного случая со стороны казачества. Мы особенно казакам, не доверяли, когда пошли слухи о приближении Деникина и Шкуро на Кавказ. Они(казаки) стали голову поднимать, что идет Деникин и, освободит их от большевиков. Но мы всё же стали готовиться для встречи сильного врага Добровольческой Казачьей Армии и стали окапываться по окраинам города. И первая стычка у нас произошла с отрядом генерала Шкуро между Ардоном и Ардонским хутором. И со шкуринским отрядом сошёлся в перестрелке. Наша Коммунистическая рота и под сильным нажимом со стороны «волчьего» отряда(каких тогда называли, у них были волчьи шапки) и наши стали отступать до города. И в декабре месяце числа 15 или 16 в воскресенье первые отряды подступили к окраинам города. Первая перестрелка началась с Владимирской стороны и постепенно фронт начал расширяться по большому бугру до Лысой горы, а затем перешел по ту сторону Терека по линии Курской слободы и постепенно стал с каждым днём и с каждым днём бой всё разгорался. И перед вступлением Деникинцев на территорию города нам был приказ, собраться всем частям к штабу рано утром мы, т.е. все наши части собрались у штаба в том числе и наши курсанты будущие командиры и Китайский отряд. И все наши части тронулись, выйдя из города пошли походным порядком по направлению Базуркино. Отряд командиров пошёл первым затем китайский отряд. Они так и ушли на Грозный. Но наши отряды вернулись обратно потому, что Шкуринские отряды подошли со стороны Архонки и стали обстреливать по оркаине с правой стороны Терека с самообороной и, когда пошла перепалка мы вернулись для защиты окраины города от Деникинской передовой армии. И с этого дня пошёл наш неравный бой с ДоброАрмией и январские бои продолжались ровно две недели.

Но эти январские бои 1919 года были для нас роковыми и памятными о этой катастрофической истории осталась у нас навсегда.

Во-первых бои были неравные, хотя на нашей стороне была и Ингушетия. Но и во-вторых свирепствовал тиф и, почти вся наша Десятая армия была поражена тифом. И весь бывший кадетский корпус превратился во временный госпиталь, все помещения были переполнены тифозными больными. А медпомощь была плохая и медикаментов нет и смерть уносила тысячи бойцов, каждый день выносили смертников сотнями и сваливали в братские могилы за кадетским корпусом. И этим только могла победить и временно восторжествовать  ДоброАрмия.

И две недели мы продолжали вести оборонительные бои, дрались за каждый угол. Казачьи и осетинские части старались смести Молоканскую и Курскую слободки и поджигали дома там. Жители бросали свои дома и бежали кто куда мог. И этим моментом бело бандиты грабили опустевшие дома, а кого и убивали на месте. Так расправлялась особенно Шкуринская дикая дивизия.

И наши части сильно измотались без сменно в боях, не спавши и не евши. А ждать подкрепления было неоткуда. Мы были совершенно изолированы от центра и связи не было положительной. Наши начальники тоже стали выбывать из строя. Я тоже стал чувствовать не совсем нормально, болезнь меня стала подкашивать. Но не смотря на свою слабость я старался перебороть свою болезнь, бегать и посматривать состояние и исправность пулемётов, их действие на передовой.

И впоследствии мы видим, что мы ослабели и нам стало не под силу продолжать оборону города, стали постепенно отступать по Военно-Грузинской дороге, а часть пробивались через Мечнюринский перевал по Военно-Осетинской дороге. Погода была январская холодная, моросило, гололедица. Но наши части отходили, кто мог, даже полубольные уходили в горы искать спасения. Они знали, что если останутся, то их белые расстреляют и они постепенно двигались туда куда отступала Красная армия. Но всё же многие из больных находили свою смерть в горах Кавказа. Но смерть героев-защитников революции останется в памяти навсегда.

Августовские события,  можно сказать нас захватили врасплох, потому что плохая у нас была организована бдительность, делалось больше всего на авось, да и дисциплина была из рук вонплохая, а потому они нас изучили и надеялись захватить врасплох. Но всё же они ошиблись не смогли нас захватить спящими, посты наши не спаи своевременно сигнал дали о нападении казаков. Я в это время дома у сестры ночевал, потому что я перед этим днём дежурил на казарме, когда меня сестра разбудила утром перед рассветом я услышал сильную стрельбу в городе, и я сразу почувствовал что-то неладное и стал быстро одеваться. Оделся и даже не кушал и побежал в штаб. Со мной ещё бежали товарищи по службе, а в чём дело ещё не знаем. Когда мы стали перебегать чугунный мост, не подозревая ничего, а когда перешли мост то увидели что мы не ожидали, и не думали, справой стороны моста стояли вооружённые осетины и заворачивали нас в свою сторону. И все подозреваемые красногвардейцы под конвоем отправляли в казармы на осетинской слободке, когда нас пригнали во двор открыли ворота сарая и загнали нас в этот сарай. Помимо нас там уже были наши товарищи по несчастью. И нас уже собралось в этом сарае человек 50. Но всё же мы духом не пали, только слышим сильную стрельбу в городе, так и хотелось вырваться на подмогу нашим бьющимся товарищам. Просидели мы до двенадцати часов дня, о стрельба не умолкает. Мы кушать захотели. Стали требовать:-«Дайте нам хлеб!» Но часовой осетин отвечает, что ещё рано, мы доложим начальству, что вы кушать хотите. Но не прошло много времени и нам принесли десять кругов чюрена и ведро воды. Мы немного подкрепились, но не можем успокоиться и ничего не можем сделать без оружия. Но около сарая нас охраняют двое часовых. И мы не знаем что твориться в городе, и мы просидели до пяти часов дня. А ровно в пять часов для нас открылась неожиданная картина. Слышим над нашими казармами начали рваться снаряды большой силы, нас это поразило. Мы были в недоумении и, все призадумались, что бы это значило? Неужели нас хотят похоронить под развалинами этого сарая. Но мне кажется что нет. Мы не должны здесь умирать под этим сараем и при первых же взрывах снарядов часовые разбежались. Но мы в это время не растерялись. Кто-то крикнул: - «Момент наш, давайте напором ворота ломать!»,- риск благородное дело и бежать будем через Терек к своим. И мы сразу навалились на ворота, ворота с треском повалились и нам дорога открылась. Снаряд рвался за снарядом правее нас по зданию, часовых не было. Мы стали выбегать по нескольку человек к обрыву Терека. По нам стали стрелять. Но мы не обращая на выстрелы внимания стали прыгать с кручи в Терек. Но Терек был неглубоким, кто вплавь, а кто вброд пешком – падая в воду. И в это время нас увидели с Молоканской Слободки. Когда мы переплывали через Терек, то с нашей стороны открыли огонь по Осетинской Слободке, чтобы дать нам возможность переплыть и не дать им возможность обстреливать нас. Но всё же из нас были пять человек ранены. Но всё же мы их подобрали. И так нам посчастливилось убежать.

Как видно из вышеизложенного, к Августовским событиям и подготовка со стороны белоказаков, а также со стороны осетинских кулаков и офицерства, которые имели прямую связь с казачеством, за исключением горских Керменистов и Ново-крестьянских осетин, последние были сплочены с нами от начала и до конца. А под командование Белоказаков и офицерств Мак Караулов, который был убит в вагоне, а затем полковники Беликовы, Бичераховы, Иалиповы и т.д. вот ими было заранее подготовлено это событие.

Рано утром(числа не помню) со стороны Арнонки и Ардона двинулась Белоказачья сила совместно с осетинами на город Владикавказ. И как видно они и шли в надежде захватить город спящим врасплох. Части шли одна с правой стороны, а другая с левой стороны Терека. Части шли рано утром через Владимирскую Слободку на выход через деревянный мост. А сдругой через Курскую Слободку. Вот здесь их замысел и обнаружили Курская самооборона. Отсюда и пошла единичная перестрелка. Но часть Белоказаков прорвались к штабу, но и тут их обнаружили, и тут пошла уличная перестрелка - Курские ребята за каждый угол дрались с казаками. А часть казаков прошла через Шалдон на Верхнюю Осетинскую Слободку, но здесь они сопротивления не получили. Осетины Слободки их встретили как своих союзников. Но другие казачьи части стали обходить через сады к Молоканской Слободе. Но здесь их обнаружили наши солдаты по охране садов. Выставили пулемёты для ихней встречи. Поделали окопы, как положено встречать врага. И когда рассвело тут все были на ногах и большинство выступили против белогвардейцев.

Но мы как красногвардейцы защищая свою честь и революцию, окопавшись по окраинам, а также на углах улиц и, давая отпор врагам. А было это после моего возвращения из плена «белых», я опять занял свой пост, но к штабу я так и не мог прорваться. Но у нас здесь были пулемёты и мы давали отпор врагам. Итак продолжалось наше событие две недели, пока не измотались казачьи силы. Они не могли выдержать нашего натиска и отступили откуда пришли. Итак мы торжествовали свою победу и, стали более налаживать свою боевую бдительность. Стали создавать своих командиров в бывшем кадетском корпусе. Но помню у нас были и китайские отряды. Так что у нас дело стало налаживаться в революционном духе, и дисциплину стали применять более твёрже.

Но казаки тоже не унимались. Они тоже стали создавать свою группировку против большевиков. Они стали создавать свой шпионаж, просачивались в город и делали свою разведку среди наших частей и узнавали какое настроение среди населения к большевикам. Но и в городе было немало контрреволюционеров, которые всячески старались подорвать большевистский авторитет. Но как они не агитировали все же им не удавалось склонит на свою сторону, потому что люди знали как их обманывала царская и помещинкая власть.

Во время августовских событий Ингушетия присоединилась к нам и она нам в это время здорово помогла. Когда казаки наступали на город , то ингуши делали налёт на казаков со стороны Базуркино по линии Терека до самого города. А затем вся Ингушетия встала против казачества и против осетин. И также держали фронт по линии железнодорожной ветки до самого Грозного и делали налёты на близлежащие станицы.

Мне как-то пришлось увидеть какие ингуши воинственный народ. В 1918 году, после Августовских событий, в конце сентября нам пришлось охранять Котляреевский железнодорожный мост, а также и под станцией «Прохладной». Когда казаки стали нажимать на нас, мы стали отходить, потому, что силы были неравные. Но наше командование во главе с тов. Агниевым, Тасзи, Сорокиным; и просили ингушей помочь нам. Так вот сперва они вступили в бой с казаками, но увидев свою неустойку и потеряв несколько своих людей, стали сматываться. И только мы их след и видели. А нам пришлось с потерями отступить.

Приехав во Владикавказ и при выходе из вагонов увидели что здесь по станции расхаживали юнкера, и у кого обнаруживали оружие – тут же отбирали. Мы вышли со станции, наняли «линейку» и поехали на слободку. Но я тут уже не поехал к бабушке, потому что не хотел её стеснять, а поехал прямо к сестре Пелагее. Она жила на квартире по Чернореченской улице в доме Бучина. И она меня встретила, я у не временно поселился. Она рассказала мне все что за время моего отсутствия все здесь изменилось.

По отношении отца она мне рассказала каким он был пьяницей, таким он и остался. Дом продал, а деньги,можно сказать, постепенно пропил. Теперь заделался батраком, работает где-то по мельницам, мирошником по селениям. Когда он дом продал, то нас в это время здесь не было, мы жилив это время в городе Грозном. Павел, то есть наш зять, работал на промыслах кузнецом. И когда он умер там, мне было после его смерти жить с двумя его малышами с Шуркой и Любой. Жить было трудно в то время и я была вынуждена выехать на свою Родину. Но оказывается, и здесь нелегко с детьми прожить. И я поступила на работу в больницу – сиделкой.

Во время нашей беседы зашла к нам сестра Катя Мастюгина, а после и тётки пришли побеседовать и поделиться положением своих дел. И особенно, что стало твориться в настоящее время вокруг, как-то всё напряжённо. После продолжительных наших разговоров, и обо мне тоже кое-кто узнал и сообщил моему младшему брату и кое-кому из моих товарищей. Оказывается, что брат раньше меня приехал с фронта. Он узнал о моем приезде и вскорости прибыл на квартиру со своим неразлучным товарищем Колькой Алтай, а также с ним пришел и мой товарищ по службе, в одном полку служили вместе до самой революции, Тулупов Василий, при встрече мы поздоровались. От долгой разговоров с друзьями родные наши стали расходиться, но товарищи и брат остались со мной и стали мне рассказывать, что у нас сейчас твориться во Владикавказе. Я слушал их со вниманием. Оказалось что за неделю до моего приезда, здесь произошла интересная история. Наша Молоканская слободка и Курская слободка, организовали сплоченную группу фронтовиков,  против казачества и юнкеров. Начальниками были: на нашей слободке Сорокин и Семинов, Ермолин Михайло, а также и т. Баучидзе тоже входил сюда. Мы провели налет на юнкеров, находящихся в конце Тифлиской улицы, не доходя тюрьмы, но можно сказать, что юнкера не стали сопротивляться, потому что их было мало, а поэтому мы их обезоружили отобрав: восемь пулеметов с лентами патронов, 4 бомбомета и винтовки. Это оружие мы поделили. По четыре пулемета и по 2 бомбомета и винтовки на каждую слободку. И теперь у нас организовался свой комиссариат на Тифлисской улице. Там у нас начальники: Семинов и Кувшинов Ефим. Я дал согласие, что прийду завтра обязательно. И так мы поболакали до поздна и разошлись. Я в этот день никуда не ходил, только бабушку проведал, да дядьку Ивана увидел, он тоже прибыл с фронта жив-здоров. Мы с ни м долго просидели за столом делясь воспоминаниями о фронтовой  жизни. Он обратил внимание на мои Георгиевские ленты вшитые наискось на грудном воротнике. И говорит, что видимо я был георгиевским кавалером по лентам. Я рассказал ему, что был награжден за взятие Эрзерума, и что Николай Николаевич мне лично приколол крест четвёртой степени, а третий степени за взятие Эрдзержана. Это уже дивизионный наш генерал награждал. А мы, говорит дядька, нам немец  давал «кресты» в Карпатах под Сувалнами, три дня бежали мы без отдыха, мы рассмеялись с ним за столом, какие ихнии   командиры были – вперед солдат улепётывали на лошадях. И так мы просидели за беседой до двенадцати часов ночи. А после всех разговоров я ушёл спать.

На следующий день после завтрака, часов в десять, я направился в Молоканский комиссариат. И к моему удивлению встретился со своими товарищами и сослуживцами, а также с нашими начальниками:  Сорокиным, Семёновым и Кувшиновым. Оказывается все Свои. Как была приятная беседа наша в одной сплочённой семье. И они мне предложили, что надо нам сформировать свою пулемётную команду, и надо подобрать людей и обучить их этой технике, а то нам предстоят большие дела впереди, сказал Ермолай Михайлович. Я дал согласие руководить этим делом. И тут же вскорости мы стали подбирать людей. И наша команда создалась из следующих товарищей: Фролов Осик, Моноенко Павел, Пономарёв Павел, Мамонов Александр, Маисеев Павел, Галкин Фёдор и ряд других товарищей, в том числе и я. И с этого дня пошла наша революционная, большевитская жизнь. На скорую руку пришлось обучить товарищей  как надо обращаться с пулемётом.

В начале 1918 года, числа не помню, нам дали задание – в бывшем кадетском корпусе на Молоканке, забрать винтовки. И мы вооружившись, с несколькими бывшими фронтовиками взяли подводу и пошли к корпусу, но там никто не сопротивлялся против нас, мы нашли винтовки и погрузили их на подводу. Но в это время кавалерия ингушей, что стояли за оградой, хотели отобрать у нас оружие, и мы открыли по ним беспорядочную стрельбу. Они разлетелись по направлению Уланового сада. Одного ингуша они оставили тяжело раненого, пулей раздроблена была его нога. Винтовки мы доставили в комиссариат. И после этого ингуши стали производить налёты на город и на Грабиловку. А также делать налёты и на казачьи станицы: на Сунженскую станицу, на Тарскую и т.д.

В одно время как-то приезжает в наш комиссариат казачья делегация и просит нашей помощи. Жалуются, что ингуши нападают на их станицу убивают людей и жгут станицу. Нам пришлось поехать на машине, но ингушей уже там не было, они сделали своё злое дело и ушли, ограбив казаков. И в дальнейшем они продолжали свои налёты.

Как-то в один прекрасный день ингуши сделали налёт на железнодорожную и товарную станцию, и подожгли её. И здесь пришлось нам пойти против ингушей, от грабежа проучить их как положено и так, что ингушам дорого это обошлось. Они не мало потеряли своих людей. И вот только после этого они не стали больше делать налёты на город. Была создана самооборона по городу и по слободкам. Но всё же их взаимоотношения были обострены против казачества и они продолжали свои налёты, особенно на Сунжу и на Тарскую и на Мужичи. Казаки были вынуждены бросать свои станции и выезжать кто в город, а некоторые в станицу в Арнонку и Ардон. И так что казакам создавалось безвыходное положение. Они были вынуждены выселиться со своих станиц, а ингуши оккупировали ихние станицы, но вражда все же не унималась, и, даже осетины были настроены против ингушей. Одним словом пошла национальная вражда, спровоцированная белогвардейщиной, как со стороны казачьих и осетинских офицеров.

После этих событий в начале 1918 года, числа не помню какого, был созван Съезд  Солдатских и казачьих депутатов на проспекте в бывшей гостинице(в настоящее время там находится Горисполком на втором этаже). На этом съезде я не был и не знаю, что наша была охрана. В это время на этом съезде были наши представители во главе с т. Орджоникидзе, Киров, Баучадзе и ряд других, но как видно, в этой среде были казачьи офицеры и, как видно этот съезд не дал ничего хорошего. И с тем расстались. И после этого казаки стали создавать свой кулак, и первая их провокация была создана, когда наши делегации выехали в казачьи станицы в Змейской и ряд других станиц для переговоров с казачьим населением. Но контрреволюционеры, т.е. казачьи банды расправились с ними в станице и зверски убили тов. Садовникова, Пашковского, Бутырина. А вторая провокация была создана ими убийством Баучидзе. И после этих событий и провокаций со стороны белобандитов мы, т.е. наше большевистское начальство во главе с т. Орджоникидзе и т. Кировым стали создавать Красную Гвардию из бывших фронтовиков. Создали Железный батальон и 1-ый Коммунистический отряд, а затем был создан Гечкорский отряд. Сюда входили большинство грузин под командой самого Саши Чечечкор и наша пулемётная команда. Наша команда находилась на Верхнеосетинской слободке в бывших артиллерийских казармах, тут же с нами и артиллерия была. А пехота и курская пулемётная команда находились в штабе в конце проспекта. А потом и нас перевели в штаб. И мы все вместе были и заняли весь этот корпус. И отсюда мы ездили на операции по селениям и станицам – обезоруживали население. А также занимали пост в Дарьяльском мосту. По одну сторону моста занимала Грузинская меньшевистская республика, а по другую сторону мы. И так продолжалась наша служба до августовских событий. 

По приезду в город Туапсе перед нами возникла совершенно иная картина. В Батуме все военные носят погоны, а здесь не поймешь толи военный солдат, толи гражданский – без погон. А взамен какарды – пришиты на искосок шапки или фуражки красные ленты, нас это удивляло. Когда мы ехали на пароходе, нам матросы сказали, чтобы мы погоны поснимали и мы сняли свои погоны не возражая на это их требование. На станции мы расположившись под навесом заметили, что и здесь почти все военные с красными лентами - у кого на фуражках, а у кого на груди красный бант. И тут мы поняли, что началось формирование красногвардейских отрядов. Когда мы расположились на станции около своих чемоданов, а сверху на чемоданах лежала шашка нашего фельдфебеля Пичугина, то подошли к нам три военных человека и попросили сдать эту шашку, …и может есть у вас какое-либо другое оружие? И мы сказали, что «Кроме этой шашки другого оружия у нас нет.» И они взяли эту шашку и ушли, но у нас были ещё турецкие винтовки. Они были разобраны и спрятаны в завёрнутой постели в чемодане с секретным дном, патроны и револьверы, наганы в чемоданах. Это оружие мы довезли до дому секретным способом. Оно нам пригодилось здесь на Кавказе, защищать свою революцию.

И после этого мы погрузились в вагоны и помчал нас поезд на свою Родину. Ехали мы всю дорогу с препятствиями и, почти всю дорогу нас пытались завербовать в отряды, но мы настаивали на своем, что едем на Кавказ защищать его. И всё же преодолев все трудности мы доехали.

Но и здесь, последнее время, стало как то напряжённо. Политическая обстановка стала накаляться: меньшевики хотели избавиться от большевиков, особенно от матросов. Этот народ был спаян в одно, работали дружно, ребята совершенно бесстрашные. Они часто в городе срывали погоны с офицеров. Матросы эти были чисто большевитского покроя. И они связь держали с батарейцами фортов, а и на фортах были их матросы.

Как то в начале 1918 года, точно не помню когда это было: толи в январе, толи в феврале разыгралась здесь большая перемена. Когда в 1917 году было свергнуто большевиками Временное Правительство, то здесь в Закавказье было создано Грузинское Меньшевитское Правительство, и здесь они создавали свой меньшевистский «кулак». И в начале 1918 года Грузинская Меньшевитская партия сделала налёт на Батуми. Дело началось перед рассветом, когда мы проснулись рано утром и услышали пулеметные и оружейные выстрелы по направлении пристани. Нас это удивило, что это значит, не турок ли наступает у нас такое создалось сомнение, а оказалось что Грузинские Меньшевистские части, в первую очередь застали спящих матросов на фортах и обезоружили всех матросов. Хотя был небольшой инцидент с матросами, но матросы видят, что попали врасплох и не стали бесцельно проливать кровь, потому что силы были неравны и все сдали свои оружия. Грузинские части заняли все форты и оставили своих солдат. А второй налет сделали на порты, где стояли 4 миноносца и 2 подводные лодки, но сдесь матросы не подпустили их к лодкам и угрожали им пулеметами. Но некоторые матросы были на берегу и их арестовали и сопроводили в Михайловские Ардаганские казармы, находившиеся около моря, и там их содержали под арестом до особого распоряжения. Некоторые солдаты тоже были арестованы, которые держали связь с матросами. Когда были очищены воинские части от большевиков, тогда они предъявили миноноским ультиматум о добровольной сдаче. Но матросы отвергли их ультиматум. Все 4 миноносца отошли от пристани и стали цепью в бухте, но один из миноносцев, как видно по сигналу должен был уйти в открытое море, а с каким заданием мы не знали. Этот миноносец стал маневрировать в порту и набрав быстрый ход направился к выходу в открытое море. А при выходе в открытое море стал окутывать себя белым густым дымом и быстро стал уходить вперед. Когда же с фортов заметили их уход, сейчас же открыли по ним беглый артиллерийский огонь. Мы всё это наблюдали с крыши казармы. Были видно как снаряды рвались около миноносца, но он не смотря на сильный огонь продолжал удаляться. Итак ушёл, скрывшись от наших глаз, и артиллерия прекратила огонь. Но какие повреждения были у этого миноносца нам неизвестно, он как видно направлялся в город Севастополь. А там был Военно-Морской штаб большевиков, но эти три миноносца не двигались с места до самой ночи, и только под покровом темноты они стали выходить в открытое море. Но прожекторы с фортов освещали и следили за миноносцами. И тогда они тоже последовали примеру ушедшего миноносца. Когда они попытались удалиться, по ним ударили сильным артиллерийским огнём, освещая их прожекторами. Но все, же и этим миноносцам удалось уйти, не смогли их никто остановить. И что с ними сталось впоследствии неизвестно. А подводные лодки ушли еще днём, их вообще никто не видел, когда они уходили. На этом пока закончился временный меньшевистский замысел против матросов и большевиков. И после этого меньшевики стали делать «чистку» всего аппарата: как военных, так и гражданских, окружающих всего города. По истечении трёх дневного срока в наши казармы пришли грузинское меньшевистское начальство и был устроен митинг во дворе наших казарм. Многие выступали, но большинство из них от грузинских меньшевиков. В конце этого митинга был установлен указ от грузинской меньшевистской республики. Указ этот гласил: «Все военнообязанные, оставшиеся на территории Грузинской республики, обязаны вступить на добровольном согласии в вверенные войска Грузинской республики. А кто не желает то по истечению 3-х суток могут покинуть территорию Грузинской республики и выехать за пределы России.

И многие оставшиеся солдаты изъявили свое согласие выехать за пределы Россию, на свою Родину, в том числе и мы изъявили свое согласие выехать на свою родину.

И в марте, числа 25-го 1918 года мы сдали всё что за нами числилось на склад, грузинским военным частям. После этого нам выдали, документы и деньги и все что нам было положено. А 26-го утром, мы покинули свои казармы и пошли, т.е. отвез наш кучер Махмуд прямо на пристань. Здесь стоял большой полувоенный пароход и все отъезжающие в него погружались, они все были военные. Наш пароход отчалил поздно ночью. Мы с товарищами Кулагиным и фельдфебелем Печюзиным залезли в трюм, там нам было тепло спать, хотя было и жестко, но зато тепло.  Проснулись тогда, когда пароход зашёл в Поти рано утром. Но здесь на берег мы не выходили, пароход не долго стоял, а вскорости он отчалил. Итак наше морское путешествие продолжалось до города Туапсе. Проезжали мы все портовые города: Поти, Сочи, Гагры, Сухуми и Туапсе. И здесь мы, забрав все свои чемоданы и пожитки, высадились и направились на станцию, которая находилась недалеко от пристани.

Приехали мы в Батуми и пошли прямо в казармы, идем мы в канцелярию. Представились начальнику, поздоровались с ним. Нам предложили сесть на стул, и мой товарищ Кулагин стал говорить начальнику, что вот этот Георгиевский кавалер мой товарищ – мы с ним с одного города. Он хотел ехать в свою часть в Турцию, в Трапезунд, но оказывается  той части уже там нет, а куда она перебралась трудно узнать, а поэтому я предложил ему, чтобы не искать в поле ветра, поехать со мной в нашу часть, может наш начальник тебе посодействует в этом.

Но как видно начальник не возражал о принятии меня в свою часть, сказал, что отдаст приказ о зачислении меня в часть. И предложил мне должность быть Каптенармусом при складе продуктов питания и обмундирования. Я дал своё согласие, ион предлжил мне приступить к делам завтра же потому, что тот Каптенармус едет в отпуск, а я вижу по вашему разговору и по вашему чину, что вы с этой работой справитесь.

А мой товарищ  Кулагин занял должность артельшина, его дело тоже не плохое. Начальник дал нам указание и мы вскорости вышли из канцелярии.

И мы пошли в казарму. Заходим во вторую дверь налево. И мой товарищ открывая дверь, спрашивает разрешения войти. А тот товарищ сразу угадал его и как крикнул

«Ооо! Пожалуйста, я так часто тебя вспоминал и даже ждал твоего приезда,-  и поворачивается ко мне – А это кто? Что за товарищ новый, э да это не простой солдат». И он предлогает ему самому знакомиться. Это будет наш третий, и мы будем здесь находиться втроём. И я с ним познакомился. Итак продолжалась наша беседа. Он был по чину Фельдфебель, занимал должность по всей казарме. В его подчинении были все солдаты, находившиеся в этих казармах.

С этого дня продолжилась моя новая служба. И здесь я так сдружился со всеми и служба здесь была лучше быть некуда. Во-первых мы были как хозяева хорошие – в нашем распоряжении было всё: как питание так и обмундирование, и даже турки военнопленные. Если нам требовалось поехать в город или в кино, то у нас была своя пролетка, кучером был турок Махмуд и он нас развозил куда нам потребуется. 

И ещё до моего приезда в Трапезунд, там была построена железная дорога-узкоколейка. До селения Джевезлик 45 километров отсюда вывозился лесоматериал в Трапезунд, а дальше отправляли где он требовался. Мне пришлось до Кукушки прибыть в Трапезунд, а отсюда я погрузился на пароход и прибыл в город Туапсе. Город мне очень понравился, но подробно познакомиться мне с ним не пришлось,так как я торопился поскорее, первым же поездом выехать. И вечером я уже сидел в вагоне. В этом вагоне были почти все военные кто-то ехал в отпуск, а кто то в командировку. Мы не скучали, играли в карты, рассказывали своей военной жизни кто где был и что видел. И тут заговорили о предстоящей перемене в нашей жизни, после отречения царя, И стало какое-то напряженное время. Появились много разных партий со своими революционными порядками и, со своими агитаторами, и все вроде бы говорили хорошо  но кому поверить, трудно сказать. По моему подсчету этих партий было около 26, вот тут-то и подумай за какую же партию голосовать. Тут тебе и учредиловка и меншевитская и кадеты, и эссеры и Украинская рада, и Махно и Петлюровцы и т.д. Но большинство солдат придерживались курса большевистской партии Ленина.

Прибыл я на Родину второй раз в середине декабря 1917 года и опять встретился со своими родными и знакомыми. Период был зимний, на дворе было холодно. Но на меня этот холод не влиял. Я успевал ходить кругом и, можно сказать, что и этот отпуск пролетел незаментно для меня. Тут я встретился со своим сослуживцем, с Кулагиным Иваном. Он служил в Батуми в Михайловско-Ардаганских Казармах

. Они обслуживали форты окружающие город Батуми. У него тоже отпуск кончился. И нам пришлось вместе ехать до Батуми. Он мне предложил, давай мол сразу же в нашу часть поедем, у нас началник хороший и мы с ним договоримся, чем тебе ехать искать свою часть, неизвестно куда, а тебя он обязательно оставит у нас, и тем более ты являешься орденоносцем. Так мы и порешили.