Уже не остановится кино.

Билеты куплены, закрыты плотно двери.

Не то чтобы я выйти захотела,

Смущает, что удушливо темно,

Что ни намеренья, ни повода, ни цвета

Не разглядеть. Скрывая непокой,

Ощупываю нервною рукой

Внезапно одичавшие предметы.

Вот подлокотник, локоть, свод плеча

Чужого дрогнувшего, спинка кресла,

В цепочку собирающая место,

Где, времени не ведая, сейчас

Потухшим светом обезличенные я,

Объединившие эмоции на время.

Дрожит, неразделимая со всеми,

В чужих мурашках хрупкая спина…

***

— Ты чей? — спросил его Яков Саввич.

 — Я ничей, я отца-мать хожу ищу, — сказал мальчик лет четырех или пяти на вид.

 — А я думал ты — ангел, стервец!

 — Нет, я никто, — отказался мальчик.

***

Мальчик на время присмирел и потихоньку сделал себе башмаки: снизу положил деревянные подошвы, а верх обсоюзил кровельным железом; затем он собрал и насушил себе грибов и пошел куда-то прочь: Яков Саввич, ходивший продавать готовые ведра, вернул его уже с улицы:

 — Ты куда?

 — По своему делу.

 — По какому — своему? Ты где обужу взял?

 — Сам сделал. Пойду теперь далеко, обуже ноги не уморятся, — и никогда к тебе не вернусь.

 — Фу-ты, скот какой! Так ведь я же твой отец и есть!

 Мальчик осторожно поглядел на старого кузнеца.

 — Отец бы заплакал по мне, как я по нем плачу, когда ты спишь… Ты мне чужой!

 — Я сам сирота, — ответил Яков Саввич, смущаясь печали ребенка.

 — Тебе давно отцом пора быть, а ты нет… Я жду, когда только вырасту. Ем только мало — на мне говядина не держится. Приняться не с чего.

 — А что! — испугался Яков Саввич.

 — Детей тогда начну рожать и буду до самой смерти с ними жить. Пускай у них будет отец, а то у меня нету.

Андрей Платонович Платонов

 Собрание сочинений

 Том 4. Счастливая Москва

Глиняный дом в уездном саду

Обезличивание книги через электронную читалку неизбежно, особенно для людей с визуальным мышлением, когда помнится примерное расположение заинтересовавшего отрывка текста на странице. И как же без тоски по иллюстрациям в книжках из детства, когда именно «картинки» определяли выбор? С взрослением, правда, начинаешь оценивать качественные иллюстрации как нечто самоценное в книге, что добавляет ей плюсов. Может, в нынешние времена настоящая книга, не важно, с твердым или мягким переплётом, торопится стать роскошью?

Тем более приятно было бы держать в руках экземпляр с иллюстрациями Габриэля Пачеко — одного из мексиканских иллюстраторов. На русском языке с его оформлением вышла одна детская трогательная книга «Водяной человек и его фонтан». Мне очень понравилось, как написала о его работах Мария Скаф  

"Одну из главных вещей я усвоил в Японии, смотря борьбу сумо. По окончании поединка невозможно догадаться, кто выиграл, а кто проиграл. Они не показывают своих эмоций, потому что боятся травмировать проигравшего".

 Арсен Венгер.

автор фото Isabel Muñoz

Володечка нёс себя высоко, был податлив малейшему изменению, словно  тканевый плакат на ветру, потому считал себя восприимчивым; правда, любому воздействию извне не было шанса укорениться — буквально в следующую минуту новая волна захватывала его, вовлекая в предположительное действие лишь затем, чтобы сменить эмоции минуты предыдущей. По этой причине Володечку считали трепетным. Нёс он себя торжественно, не в пример многим, иногда даже с пафосом, и очень, надо сказать, походил в этом на идеал, ну или ориентир. И шли за Володечкой верующие в него, шли, поднимая плакаты с лозунгами счастья выше, не желая передать их из уставших рук, до тех пор, пока не возвращался пролетевший год назад ветер с уже знакомыми лозунгами, не заведшими никуда. Отступников Володечка страстно предавал анафеме, со всей пафосностью плаката. Но тут же набирались новые послушники, влекомые страстию. Так и двигался по кругу этот крестный ход во главе с Володечкой из весны в лето, из лета в осень и т. д. Но движение, говорят, и есть сама жизнь, и кто же возьмётся осудить это звонкое слово.

Так бывает, у истории нет очевидного начала и очевидного конца. Кто первым изобразил «Трёх Граций», не известно доподлинно. Через призму времени занятно рассматривать образы и  проецировать их на себя. Хотя, чего там таить, негласно признанный идеал современности всё оказывается ближе.

«Если ты берёшь с собой книгу, — сказал Мо, когда положил в её сундук первую книжку, — происходит странная вещь: книга начинает собирать твои воспоминания. Стоит лишь открыть её потом, и ты сразу переносишься туда, где читал эти страницы. Пробежал глазами первые слова — и перед тобой оживают знакомые картины, ты чувствуешь запахи, вкус мороженого, которое ел во время чтения... Поверь, книги волшебные, ведь ничто так хорошо не удерживает воспоминания, как их страницы». 

Корнелия Функе.  "Чернильное сердце"

автор Troche. Счастливый 2012!

Дабы себя развлечь, посмотрела фильм «Любовь во время холеры» по одноимённому роману Габриэля Гарсия Маркеса. Если коротко о содержании: Еще в юношестве Флорентино встретил любовь своей жизни, но она, к сожалению, предназначена для другого мужчины. Однако герой не хочет отступать. Всю жизнь он стремится только к одной цели — быть достойным своей возлюбленной. И через 50 лет он все-таки будет с ней.

Фильм спокойный, весьма. Но к концу просмотра меня смутило моё восприятие: по частям в историю верю, а в целом — нет. Я обратилась к первоисточнику. Конечно, экранизация многое теряет относительно книги, зато в фильме экзотические виды, которые сложно было бы себе представить или нафантазировать. Но и книга не примирила меня с «Любовью во время холеры». Тонкие наблюдения характеров и поведений словно приоткрывают жизнь, расшифровывая мотивы, но никак не связывают отдельное замужнее существование Фермины с жизнью Флорентино, хранящего своё сердце для неё и одновременно записывающего в блокнотик свои, перевалившие за шесть сотен, похождения. Я бы поверила в историю любви, если бы автор описал её как вдруг вспыхнувшую после долгих лет разлуки, всколыхнувшуюся на фоне воспоминаний о первой любви. Тем не менее, красивая сказка о вечной любви и романтика привлекут и привлекают читателей. Может, на склоне лет и я перечитав книгу, пойму что-то новое.

"Смерчи, тайфуны, торнадо, грозы, кипящие желтыми молниями, — нет, ничего подобного я в небе не видел, но землю как бы искорежили потрясавшие мир звездно-планетарные явления. Я был так напуган, что до Ростова не слезал с верхней полки, опасаясь злодея, что железным крюком вытянет меня в окно.

Направление воздушных потоков, якобы сметавших с лика Земли все живое и неживое, определить было невозможно, и если, понятно, воинские эшелоны везли наскоро одетых и обутых людей на запад, а восток людей манил остаточной тишиной мирного времени, то что гнало семьи в Крым или Донбасс — никому не ведано, странно, таинственно. Весь мир, кажется, был взбаламучен, пернатые, хвостатые и четвероногие метались по все сжимающейся поверхности планеты, ничего не понимая и своими стонами, лаями, клекотами спрашивая у людей: да что же это с вами происходит? Год спустя я имел беседу с волком, на которого натолкнулся, когда — с рацией на спине — километров на двадцать уходил от группы для передачи очень длинного текста. Присел — и увидел серого хищника, который, ничуть не напуганный, придирчиво наблюдал, как растягиваю я антенну и забрасываю ее повыше и подальше. Наблюдательный и чуткий, он не делал ни шагу ко мне, но им же отмеренным расстоянием давал понять: ближе — нельзя. Исстрадавшиеся глаза его спрашивали: да что же это с вами, людьми, происходит, почему растревожен лес? Возможно, много веков назад пращи и палицы двуногих заставили волков подойти к людям и почувствовать радость оттого, что рука человеческая легла на их загривок..."

Анатолий Азольский. "Диверсант"