Я отчетливо помню, как началось это лето. Точнее, я четко осознаю и выделяю среди прочих именно тот момент, когда я, словно очнувшись, сказала просебя или вслух, здесь не важно: «лето».
Оно началось с шума и шёпота. Зима выла, весна сквозила меж постыдно голых ветвей, и вдруг словно какой-то молоточек ударил в голове — ветер гнал на меня шум бурлящего зеленью парка — лето! Листья деревьев, а не календарей, мелочных счетчиков времени, обозначили дату.

А сегодня перед сном "принялась" за обожаемого и неподрожаемого  Вуди Аллена, ну и вспомнила вдруг о своём ощущении.

О наблюдении за деревьями в летнюю пору.

Среди всех чудес природы, возможно, самое удивительное – это деревья в летнюю пору (если только рядом не появился лось и, шлепая губами, не начал напевать «Ты свела меня с ума»). У деревьев зеленая густая листва (в противном случае с ними что-то не так). Взгляните, как их ветви тянутся, с позволения сказать, к небу. «Я маленькая ветка, но тоже хочу получать социальное пособие». А какое многообразие! Что это – ель или тополь? Или гигантское красное дерево? Боюсь, это горделивый вяз, и вы снова сели в лужу. Разумеется, вы бы в момент узнали любое дерево, если бы превратились в пернатого дятла, но тогда – плохо дело – вы бы не смогли завести свою машину.
Почему деревья гораздо привлекательнее журчащего ручья? И вообще, всего того, что журчит? Потому что их великолепие есть безмолвное свидетельство интеллекта, которого еще не знала земля, и уж тем более нынешняя президентская администрация. Как сказал поэт: «Создание дерева под силу только Богу». Еще бы: поди приделай к нему кору.
 Один дровосек собрался срубить дерево, но заметил, что на нем вырезано сердце и два имени внутри. Он отложил свой топор и взялся за пилу. Не помню, в чем смысл истории, но через полгода дровосеку в качестве наказания велели научить карлика римским цифрам.

THE SARTORIALIST

Во такое сейчас настроение. Мужчина непременно  бы сказал - стервозное. Ну это преувеличение! Игриво- ироничное, скорее. 

Поясок такого плана  у меня  уже имеется, осталось нацепить соответствующий взгляд.

Отчего бы не поговорить с хорошим человеком?

- Здравствуй, человек.

Твой ли за стенкой век,

ласкается, жмется собакой

или, напротив, бросается забиякой

на тебя же, твоих друзей?

Нет? Садись, чаю попей.

Хочу рассказать, как искала друга.

Честно? – искала друга как Бога.

Тревога

озадачивает с этим в связи,

ведь у кого ни спроси - десятки и сотни близких.

И это в начале жизни!

Что же ещё впереди?

А я как-то мало знакома 

с правилом позитива,

что искомо многими на своем пути.

И если друг, как Бог, простит

и печаль, и глупые мысли

в знак очищения,

и сон до обеда по воскресениям:

«забыла о встрече, прости»…

Что? Тебе надо идти?

Ну, ладно, давай, бывай.

Заходи, если что, на чай.

Человек человеку рад;

если ж радость и боль невпопад,

ничего - помолчим, помечтаем

о своём вечерком за чаем,

опуская на донышко чашки взгляд.

Много ли мест, где так

незатейливо без приглашения,

без ожидания утешения

принимают путника лет дцати?

Ну, всего, не прощаюсь, успеха в пути.

                    Любопытны неподвижные состояния сущностей.
Будь то изображения — копии визуальных моментов жизни или слова — как отражения внутренних её течений. В музыке «копаюсь» меньше, её нужно воспринимать целиком, иногда прослушивая несколько раз, чтобы понять замысел. В ней нельзя бросить вдруг данный момент и вернуться к пройденному, как с книгой, например, переметнувшись тут же к прежнему абзацу, вспомнив что-то важное, но неоцененное.
Гуляя по инету, часто сохраняю понравившиеся картинки. Причина симпатии бывает часто спонтанна и непредсказуема: может покорить теплый цвет вещи, может — сюжет или общее настроение.
Просматривая сохраненное в разное время, невольно сопоставляю, и первоначальные посылы приобретают новый смысл. Вот такая игра с чужим воображением.

автора не знаю :(

В чужих стихах отраду находить

или спасенье от гнетущих мыслей - 

такая малость в оправданье жизни,

такая блажь читать и петь, и выть....

                    ***

Опять мирить и снова разнимать
со счастием беду и с горем радость -
всё то, что мне навязывает март,
со всем, что мне навязывает август!
Кому со мною нравится играть
в игру – такую милую и злую?
Я плащик распахну: вперёд, мой грач,
вперёд, мой плач, – лети, прощай, целую!
И пусть меня теперь бросает в жар -
бросает в жанр… какой? – допустим, фарса:
я буду весел, потому что спасся,
а тем, кто спасся, – ничего не жаль:
они глядят уже с таких вершин,
с которых всё смешно напропалую.
Я плащик распахну: на волю, жизнь, -
будь счастлива, лети, прощай, целую!            

                    ***

От честных слов и бурных чувств
под плащ сухую душу пряча,
я потихонечку учусь
отточенной повадке грачьей:
смотреть на мир со стороны -
хоть и рассеянно, но метко.
Не знаю, чем Вы смущены -
я просто грач со средней ветки.
Немножко искоса, внаклон,
так беспристрастно и так сбоку
я вижу жизнь, как видят сон,
заснув в трамвае неглубоко,
когда что дружба, что вражда
годятся разве для заметки,
когда и жизнь почти чужда -
я просто грач со средней ветки.
Так видят мир из-за угла…
Я просто грач со средней ветки -
и хороши мои дела:
я средней, стало быть, руки,
и мне немножко велики
слова «до завтра» и «навеки».

Евгений Клюев

                    Часто афоризм принимается как постулат, аксиома. И очень заманчиво согласиться и быть «в стае».

Вот написал Максим Горький : «Жизнь устроена так дьявольски искусно, что, не умея ненавидеть, невозможно искренне любить».

И что, правда? — Вот ненавидишь - ненавидишь (крепко) и автоматически подразумевается, что кого-то так же крепко можешь любить?

автор Евгений Максимюк

                    Сказать, что любопытство привело меня в бар «Сакура»? — Пожалуй. Пощадив европейцев, хозяева позаботились о столах и стульях, во всем остальном царил минимум: в украшении интерьера — две сдержанные картины по смежным стенам (но не определить, которая предпочтительнее), скромные цвета, лаконичные формы, простая посуда. Заказ был принят быстро, и, в ожидании оного, я прониклась атмосферой бара, хотя, скорее, пыталась собрать её некий образ.

автор Lena Fed

                    Он зашёл в комнату ко мне, «неживой», и сказал: «Сегодня едем на рыбалку». — «И я?» — «И ты. Я специально для тебя стульчик раскладной купил».

Тонны воды. Цвет — не отличить от неба. Она шепчет, я помню. Но отсюда, с дороги, не слышно. Я спустилась. Ласковая, волнующаяся вдоль пологого берега. Он встал рядом со смуглым пареньком. — Цыганёнок. Я приближалась, паренёк замолкал. — Чужой. Разбирали снасти: крючки, грузила, блёсны. Удалялась. Говорили на непонятном мне языке. — Рыбаки.
От воды тянуло прохладой, я поднялась к машине. Справа расстилалось большое поле, зелёное с пучками голубой травы. Нет, и здесь прохладно. Я села в машину, оставив дверцу открытой, откинула сиденье. И — вот он, мой мир. Совсем рядом с силуэтами рыбаков, моторными лодками, но другой — мой.
Ветер дул мне в лицо, симулируя ли запахи травы, смех птиц, пение цикад. «Что вы делаете здесь, чайки, бродящие меж редкой травы?» — думала я. «Что делаешь здесь ты, большое бескрылое существо?» — думали чайки. Были близко и смотрели на меня.
Я закрыла глаза, поддавшись монотонном звукам, порывам и запахам ветра. И мне приснился сон. — Минотавр, заблудившийся во мрачном, как жизнь, лабиринте. Осевший у холодной стены, он думал: «Что я делаю здесь?» Но не мог уйти и не хотел, ибо не бывает пустоты в прошлом, пускай и придуманном, и человеческий дух живёт не там, где люди вообще, а там, где есть мысли, слова, память. Разве жизнь материальна?...

                     Часто привлекают внимание вещи с лоском, с подтекстом футуристичности или же, напротив, как говорится, вещи «с налетом времени» — под старину. Может, потому, что мы их не знаем, предполагаем в них некую загадку для ума или глаза. В то время как настоящее окружение кажется таким привычным и потому выглядит познанным. Стоит подумать, что здесь и сейчас меня окружают вещи, характеризующие меня, может, даже понимающие меня, потому как оказываются под рукой в нужное мне время. Стоит подумать и придать им значение, ну или по крайней мере обозначить должное место.

 Jeffrey Wang

"С детских лет у писательницы Дарьи Донцовой (урожденной Агриппины Васильевой) было такое окружение, которому позавидовал бы любой.

«АиФ»: – Агриппина Аркадьевна, как вам жилось в детстве с вашим экзотическим именем?

Д.Д.: – Если учесть, что в моем детстве девочек чаще называли Светланами, то мне с моим именем жилось не очень весело. Хотя Агриппиной меня никто не звал. В школе меня звали Грушкой, дома – Груней. Взрослое окружение (отец Дарьи Донцовой – советский писатель Аркадий Васильев. – Ред.) у меня было замечательным. Но в детстве я этого не понимала. Корней Иванович, к примеру, был добрейшей души человек.
И когда кто-то из детей начинал рыдать, бедный Чуковский готов был идти на поводу у этого ребенка, даже если для этого нужно было переписать пьесу, только бы его успокоить. Это знали все и постоянно пользовались безмерной добротой Чуковского.

И Катаев очень трепетно к детям относился. Нам в школе задали сочинение «О чем думал Валентин Петрович Катаев, когда писал повесть «Белеет парус одинокий». Я пошла к нему и попросила рассказать. И он написал для меня сочинение. Я его честно переписала и… к своему удивлению получила двойку. А в тетради учительница красной ручкой начеркала: «Катаев совсем не об этом думал!». Я, конечно, этот текст показала Катаеву, и он был очень удивлен".

                                                                                                   ***

Мы сидели в садике небольшого пригородного трактира. Низко над лесом, как красный факел, повисла влажная луна. Мерцали бледные канделябры цветов на каштанах, одуряюще пахла сирень, на столе перед нами стояла большая стеклянная чаша с ароматным крюшоном. В неверном свете раннего вечера чаша казалась светлым опалом, в котором переливались последние синевато-перламутровые отблески догоравшей зари. Уже четыре раза в этот вечер чаша наполнялась крюшоном.

Председательствовал Фердинанд Грау. Рядом с ним сидела Пат. Она приколола к платью бледно-розовую орхидею, которую он принес ей.

Фердинанд выудил из своего бокала мотылька и осторожно положил его на стол.

— Взгляните на него, — сказал он. — Какое крылышко. Рядом с ним лучшая парча — грубая тряпка! А такая тварь живет только один день, и всё. — Он оглядел всех по очереди. — Знаете ли вы, братья, что страшнее всего на свете?

                          Верность — субстанция, не подчиняющаяся разуму. Но я не определилась пока в своих измышлениях: либо она от низшего, как инстинкт животного, захлебывающегося слюной от радости и виляющего хвостом при виде человека, который его на днях продал; либо от высшего, как следование заповедям того, которого никогда в жизни не видел, лишь ощущал его присутствие, как кажется иногда. 

художник  Brian Kershisnik