Петька Порошенко, пятидесятилетний кондитер, отданный год тому назад в президентство Украины, не ложился спать. Дождавшись, когда хозяин Джеффри Пайетт ушёл в посольство, он достал из стола ручку, которой подписывал ассоциацию с ЕС и, разложив перед собой лист гербовой бумаги, стал писать. Прежде чем вывести первую букву, он несколько раз пугливо оглянулся на двери и окна, покосился на темный образ Джорджа Вашингтона и прерывисто вздохнул. 

«Милый дядюшка, Барак Обамыч! — писал он. — И пишу тебе письмо. Поздравляю вас с Днём Независимости и желаю тебе всего. Нет у меня уже ни государства, ни экономики, только ты у меня один остался». 

Петька перевел глаза на темное окно, в котором отражались горящие покрышки и скачущие неонацисты, и живо вообразил себе дядю Барака Обамыча, служащего президентом США у господ Рокфеллеров. Это высокий, худой, но необыкновенно юркий и подвижный афроамериканец лет 54-х, с вечно жующим жвачку лицом и хитрыми глазами. Днем он сидит в Овальном кабинете и балагурит с помощниками, вечером же, одетый в спортивный костюм, бегает по Белому дому. За ним, опустив голову, бегут кобелёк Бо и старый Джо Байден, прозванный «Крысой» за свою природную хитрость и редкую, даже по нынешним временам, беспринципность. Никто лучше его не умеет вовремя подкрасться к чужой стране и устроить переворот или украсть у своего охранника гамбургер. Ему уж не раз отбивали задние ноги, раза два его вешали, три раза охранники, оставшиеся без обеда, стреляли ему в голову, но он всегда оживал. 

Теперь, наверно, Обамыч стоит у ворот, щурит глаза на лужайку у Белого дома и, притопывая ботинками, балагурит с журналистами. Он всплескивает руками и, радостно хихикая, щиплет то репортёршу New York Times, то Джен Псаки. 

— Белым нешто нос попудрить? — говорит он, подставляя бабам золотую табакерку и свёрнутую купюру. 

Бабы нюхают и чихают. Обамыч приходит в неописанный восторг, заливается веселым смехом и кричит: 

— Разорвало в клочья! 

Даёт понюхать и другим. Кобель Бо чихает, крутит мордой и, обиженный, отходит в сторону. Байден же из почтительности не чихает и весело смеётся, показывая большой палец. А погода великолепная. Воздух тих, прозрачен и свеж. 

Петька вздохнул и продолжал писать: 

«А зимой мне в Минске была выволочка. Путин выволок меня за волосья на двор и отчесал шпандырем за то, что я обстреливаю Донбасс и сбил Боинг, как вы велели. А на неделе приказал отвести мои панцерваффе СС от Донецка, а я не отвёл, а он больно кинул меня через бедро, взял Минские соглашения и начал меня ими в харю тыкать. Европейцы надо мной насмехаются, безвизовый режим не дают и велят повышать тарифы, шведы вывозят чернозём, а Пайетт издевается и бьет чем попадя, когда мы одни. А еды у нас уже нету никакой. Утром дают хлеба, в обед морковку с лопаты и к вечеру тоже хлеба, а чтоб сала или борща, то Пайетт с Нуланд в посольстве сами трескают. А ждать мне всегда велят в сенях, а когда Керри ихний плачет, увидев во сне Лаврова, я вовсе не сплю, а качаю люльку. Милый дядюшка, сделай милость, возьми меня отсюда к себе на Вашингтонщину, нету никакой моей возможности... Кланяюсь тебе в ножки и буду вечно бога молить, увези меня отсюда, а то помру...»