между мной и не мной разрушается карточный мост
и теперь я не знаю, в каком направлении ост
и куда мне идти, если пункт назначения - ист
раздается внутри молодецкий пронзительный свист
и шуршание крыл, и жужжание шершней и ос
на губах замирает молитва, бессвязное: Гос
подь - поди разберись, кто ответит на легкий вопрос:
почему все молитвы спрессованы в емкое SOS?

ну, а я распускаю молчанье заплетенных кос
потому и заслышался свист и разрушился мост
и не SOS а СПАСИБО. Спасибо за ист и за ост!
Я иду по мосту. Ты и есть мой единственный мост.

Анна - украинский драматург, 81 года рождения, погибла в терракте 24 января в Домодедово.

А. Вот – я помолил­ся Богу.

Р. Так что же ты желаешь знать?

А. Имен­но то, о чем молил­ся.

Р. Изложи это кратко.

А. Я желаю знать Бога и душу.

Р. И ничего более?

А. Реши­тель­но ничего.

Р. В таком случае – спрашивай. Но сперва разъясни, каким образом тебе нужно показать Бога, чтобы ты мог сказать: довольно.

А. Боюсь, что этого я не знаю, ибо не думаю, чтобы я знал что-нибудь так, как желаю знать Бога.

Р. Так что же нам делать? Разве ты не думаешь, что прежде всего тебе следует понять, каким образом ты хочешь познать Бога, чтобы более не искать Его после того, как достигнешь этого?

А. Думать-то думаю, но как это может быть – не знаю. Разве я познал когда-нибудь что-либо подобное Богу, чтобы мог сказать: «Как я знаю это, так же хочу познать и Бога»?

Р. Но если ты самого Бога еще не знаешь, то откуда тебе известно, что ты ничего не знаешь подобного Богу?

А. А оттуда, что если бы я знал что-либо подобное Богу, то я, несомнен­но, и любил бы это; в настоящее же время я не люблю ничего, кроме Бога и души, которых, увы, не знаю.

Р. Значит, ты и друзей сво­их не любишь?

А. Каким образом, любя душу, я мог бы не любить и их?

Р. Выходит, ты любишь и блох, и клопов?

А. Я сказал, что люблю душу, а не одушевлен­ных животных.

Р. Или твои друзья не люди, или ты их не любишь, потому что всякий человек есть животное одушевлен­ное, а ты сказал, что одушевлен­ных животных не любишь.

А. И люди они, и люблю я их, – люблю не за то, что они животные одушевлен­ные, а за то, что они люди, т. е. за то, что они имеют разумные души, которые я люблю даже в разбойниках. Ибо мне дозволи­тель­но любить разум во всяком, хотя и справедливо ненавижу того, кто дурно пользует­ся тем, что я люблю. Поэтому я тем более люблю сво­их друзей, чем лучше они пользуют­ся разумной душою, или точнее – чем более желают хорошо ею воспользо­ваться.

3

Р. Пусть будет так; но если бы, однако же, кто-нибудь сказал бы тебе: «Я сделаю так, что ты будешь знать Бога так, как знаешь Алипия», – разве не поблагодарил бы ты его, не сказал бы: довольно?

А. Поблагодарить, пожалуй, поблагодарил бы, но сказать – довольно, не сказал бы.

Р. Почему так?

А. Да потому, что хотя я и не знаю Бога так, как знаю Алипия, однако и Алипия я знаю недостаточно.

Р. Не слишком ли дерзко с твоей стороны желать достаточно знать Бога, если ты не знаешь достаточно Алипия?

А. Одно из другого не следует. Что, например, может быть презрен­нее моего ужина по сравнению со светилами небесными? А, между тем, что я буду ужинать завтра, я не знаю, тогда как без ложной скромности признаюсь, что знаю, в каком созвездии будет находиться луна.

Р. Так, может быть, тебе будет достаточно знать Бога так, как ты знаешь, в какое созвездие перейдет завтра луна?

А. Нет, недостаточно; потому что об этом я заключаю на основании чувств. Между тем, я не могу утверждать, что Бог или какая-нибудь другая тайная сила природы не может неожидан­но поменять направление движения луны. Если бы последнее случилось, то ложным оказалось бы все, что я до этого предполагал.

Р. И ты веришь, что это возможно?

А. Не верю. Но я говорю о том, что я знаю, а не о том, во что я верю. Обо всем, что мы знаем, мы можем совершен­но правильно сказать, что мы в то и верим; но не обо всем, во что верим, можем сказать, что мы то и знаем.

Р. Итак, ты отвергаешь по этому предмету всякое свидетель­ство чувств?

А. Реши­тель­но отвергаю.

Р. Ну, а этого своего друга, о котором ты сказал, что еще его не знаешь, ты желаешь знать чувством или умом?

А. То, что я знаю в нем чувством, если только чувством вообще познает­ся что-нибудь, само по себе ничтожно и вполне достаточно; но ту его часть, которою он мне друг, т. е. саму его душу, я желаю узнать умом.

Р. А как-нибудь иначе не можешь знать?

А. Нико­им образом.

Р. Итак, ты решаешься сказать, что не знаешь своего друга, притом самого искрен­него?

А. А почему бы и не решиться? Я считаю в высшей степени справедливым тот закон дружбы, который предписывает любить друга как не менее, так и не более самого себя. Поэтому, если я не знаю самого себя, – каким образом я могу оскорбить друга, сказав, что не знаю его, особен­но если и сам он, как я думаю, не знает самого же себя?

Р. В таком случае, если то, что ты хочешь знать, относит­ся к такому роду предметов, который постигает­ся умом, то когда я сказал, что дерзко с твоей стороны желать знать Бога, если ты не знаешь Алипия, ты не должен был приводить в каче­с­т­ве примера свой ужин и луну, поскольку познание последних относит­ся, как ты сам сказал, к области чувств.

4

Впрочем, для нас это большого значения не имеет. Скажи мне теперь вот что: если сказан­ное о Боге Платоном и Плотином истин­но, будет ли для тебя достаточно знать Бога так, как знали они?

А. Если сказан­ное ими и истин­но, из этого еще не следует, что они непремен­но об этом знали. Многие весьма обстоятель­но говорят о том, чего не знают; как и сам я обо всем, о чем молил­ся, сказал, что желаю это знать. Подобного желания я не выразил бы, если бы знал; а, между тем, мог же я говорить об этом? Ведь говорил я не то, что постиг умом, а то, что успел с разных сторон усво­ить себе памятью, и во что, насколько мог, уверовал. Знать же – нечто совсем иное.

Р. Скажи пожалуйста, знаешь ли ты по крайней мере, что такое в геометрии линия?

А. Это я знаю абсолютно точно.

Р. И говоря так, ты не бо­ишься академиков?

А. Вовсе нет. Ибо они не допускали, чтобы заблуждал­ся мудрый. Поэтому я и не опасаюсь признаться в знании тех вещей, которые знаю. А когда достигну, как того желаю, мудрости, тогда уже буду поступать по ее внушению.

Р. Пусть так. Но снова спрошу: так ли ты знаешь и шар, который называют сферой, как знаешь линию?

А. Разумеет­ся, знаю.

Р. Но одинаково ли ты знаешь то и другое, или одно более, а другое менее?

А. Совершен­но одинаково. Ибо относи­тель­но обо­их ни в чем не ошибаюсь.

Р. Скажи теперь, чувствами или умом восприял ты это знание?

А. Чувствами в этом случае я воспользовал­ся, как кораблем. Когда они доставили меня до того места, к которому я стремил­ся, я их оставил там; и когда, как бы высадив­шись на берег, я стал все это додумы­вать мыслью, мои шаги долго еще колебались, как будто от штормовой качки. Поэтому мне кажет­ся, что скорее можно пла­вать на корабле по суше, чем усво­ить геометрию посредством чувств, хотя они и помогают тем, кто только начинает учиться.

Р. Итак, науку об этих вещах, если ты считаешь ее наукой, ты называешь знанием?

А. Нет, если позволят сто­ики, которые не приписывают знания никому, кроме мудрого. Я не отрицаю, что имею представление обо всем этом: иметь представление они дозволяют и глупости. Впрочем, не боюсь, пожалуй, и их.

Я вполне знаю все то, о чем ты спрашивал; продолжай, посмотрим к чему ведут твои вопросы.

Р. Не спеши, у нас довольно досуга. Вдумайся только повниматель­ней, чтобы неосмотри­тель­но не согласиться с чем-нибудь ложным. Я желаю дать тебе возможность наслаждаться такими вещами, по отношению к которым ты не будешь бояться никакой случайности, а ты, между тем, велишь торопиться, как будто дело это никчемное и пустое.

А. Дай Бог, чтобы было так, как ты говоришь. Поэтому спрашивай, как тебе будет угодно, и брани посильнее, если впредь случит­ся что-нибудь подобное.

Р. Ясно ли тебе, что линию нельзя нико­им образом рассечь продольно на две линии?

А. Ясно.

Р. А поперечно?

А. Поперечно, разумеет­ся, можно рассекать до бесконечности.

Р. А не так ли тебе ясно, что можно, рассекая плоскостями сферу из любо­й точки ее поверхности через центр, получать равные друг другу круги?

А. Совершен­но одинаково.

Р. А линия и сфера – кажут­ся ли они тебе чем-нибудь одним и тем же, или они все-таки несколько различны?

А. Кто же не знает, что они весьма различны?

Р. Но если ты одинаково знаешь и то, и это, а между тем признаешь, что то и другое весьма различно между собою, то в таком случае есть знание безразличное вещей различных?

А. А разве я это отрицал?

Р. Отрицал, ибо когда я спрашивал тебя, как бы ты желал знать Бога, чтобы мог сказать: довольно, ты отвечал, что не можешь объяснить этого потому, что не имеешь такого познания, подобное которому ты желаешь получить о Боге, что ничего не знаешь подобного Богу. А в дан­ном случае – что? Линия и сфера, разве они подобны? А ведь я спрашивал не о том, знал ли ты что-нибудь подобное, а о том, как ты желаешь знать Бога. Ты так же точно знаешь линию, как знаешь и сферу, хотя линия представляет­ся вовсе не такою, какою являет­ся сфера. Поэтому ответь мне, достаточно ли для тебя знать Бога так, как знаешь ты этот геометрический шар, т. е., чтобы не сомне­ваться и относи­тель­но Бога, как не сомневаешься относи­тель­но этой геометрической фигуры?

5

А. Хотя ты возражаешь и опровергаешь меня весьма сильно, тем не менее я не решаюсь сказать, что желаю знать Бога так, как знаю это. Ибо не только предмет, но и самое знание лиц кажет­ся различным. Во-первых, линия и сфера не настолько различают­ся между собою, чтобы познание их не было предметом одной и той же науки; между тем как никакой геометр не принимал­ся учить о Боге. Затем, если бы познание Бога и этих предметов было по сути одинаково, я столько же радовал­ся бы, узнав последнее, сколько, предполагаю, стал бы радо­ваться, узнав Бога. Между тем, в настоящее время я до такой степени презираю их по сравнению с Богом, что, думаю, если бы я постиг Его и увидел так, как Он может быть зримым, то все эти предметы исчезли бы из моего знания; потому что и теперь от любви к Нему они едва приходят мне на ум.

Р. Пусть твоя радость будет еще гораздо большей, когда ты познаешь Бога, чем от знания этих предметов; но это – от различия предметов, а не от самого понимания. Ведь не одними же глазами ты смотришь на землю, а другими – на голубой свод небесный; а между тем вид последнего доставляет тебе гораздо большее удоволь­ствие, чем вид первой. Но если глаза не обманывают, то думаю, что если бы тебя спросили, – действи­тель­но ли ты видишь так же землю, как и небо, – ты должен был бы ответить: действи­тель­но, так же; хотя красота и блеск неба радуют тебя более, нежели красота земли.

А. Признаюсь, это сравнение поражает меня, и я вынужден согласиться, что насколько различны в своем роде земля и небо, настолько же эти истин­ные и точные научные доказатель­ства далеки от умопостигаемого величия Божия.

6

Р. Хорошо, что тебя это поражает. Ибо разум, разговарива­ю­щий с тобой, обещает показать тебе Бога так, как видимо солнце для глаз, поскольку душевные чувства – как бы глаза ума. Всякие же точнейшие научные положения похожи на то, что видимо благодаря освещению солнцем, как, например, земля и все земное, ну а Бог – это Тот, Кто освещает. Я же, разум, по отношению к уму то же, что и способность смотреть по отношению к глазам. Ибо иметь глаза еще не значит смотреть, а смотреть – еще не значит видеть. Итак, душе нужны три вещи: иметь глаза, которыми бы она могла пользо­ваться надлежащим образом, смотреть и видеть. Здоровые глаза души – это ум, чистый от всякой телесной скверны, свободный от желаний обладать тлен­ными вещами. Свободу же уму дарует прежде всего вера. Ибо, если он не уверует, что, не очистив­шись и не освободив­шись от телесных страстей, не увидит истин­ного света, то он и не станет печься о своем выздоровлении. Но если бы он даже и уверовал, что это действи­тель­но так, что если ему дано видеть, то только при этом условии, но при этом не надеял­ся бы на возможность выздоровления – разве не упал бы он духом, не стал бы презирать себя и действо­вать вопреки предназначениям врача?

А. Совершен­но верно, особен­но ввиду того, что предписания эти, есте­с­т­вен­но, покажут­ся противными самой объявшей его болезни.

Р. Поэтому к вере должна быть присоединена надежда.

А. Думаю, что так.

Р. Но если он и верит, что все это действи­тель­но так, и надеет­ся, что может излечиться, а между тем самого света, который ему обещает­ся, не будет любить, не будет желать, а потому решит доволь­ство­ваться сво­им мраком, приятным ему уже в силу привычки: разве и в этом случае не отвергнет он врача?

А. Совершен­но верно.

Р. Итак, в-третьих, необходима любо­вь.

А. Действи­тель­но, более необходима, чем что-либо иное.

Р. Итак, без этих трех никакая душа не излечит­ся настолько, чтобы могла видеть, т. е. постигать своего Бога. А если будет иметь здоровые глаза, то что остает­ся?

А. Остает­ся смотреть.

Р. Взгляд души – это разум. Но так как из того, что кто-нибудь смотрит, отнюдь еще не следует, что он видит, то настоящий и совершен­ный взгляд, который действи­тель­но видит, называет­ся добродетелью, ибо добродетель есть настоящий или совершен­ный разум. Но и такой взгляд не может обратить к свету хотя бы и здоровых уже глаз, если не будет этих трех: веры, которая будет полагать, что предмет, на который обращает­ся взгляд, действи­тель­но таков, и что если он будет увиден, то сделает взгляд блажен­ным; надежды, которая предрешит, что увидит непремен­но, если хорошо посмотрит; любви, которая бы желала видеть и наслаждаться. За взглядом следует уже самое виденье Бога, которое есть конец зрения. Не потому, конечно, что зрение после этого уже как бы теряет свое применение, но потому, что далее этого стремления его не простирают­ся. Это и есть совершен­ная добродетель – разум, достига­ю­щий своей цели, дела­ю­щий жизнь блажен­ной. Само же виденье есть то разумение, которое появляет­ся в душе, состоящей из постига­ю­щего и того, что постигает­ся; так и примени­тель­но к глазам то, что мы называем «видеть», состо­ит из самого чувства и того, что подлежит чувству, так что, если бы не было чего-либо из двух, видеть нельзя было бы ничего.

7

Теперь посмотрим, необходимы ли эти три и тогда, когда душе уже удалось увидеть Бога, т. е. уразуметь Его. Зачем, в самом деле, была бы необходима вера, если душа уже видит? А надежда и тем менее, так как она уже владеет. У любви же не только ничего не отнимает­ся, но напротив, ей придает­ся весьма многое. Ибо, с одной стороны, увидев эту един­ствен­ную и истин­ную красоту, душа тем более ее по­любит, с другой же, если бы она не сосредоточила с особой любо­вью свой взгляд, она не могла бы пребы­вать в блажен­нейшем созерцании.

Но пока душа находит­ся в этом теле, то хотя бы она и полнейшим образом видела, т. е. уразумевала Бога, однако, поскольку телесные чувства продолжают еще, пусть даже и частично, действо­вать и владеть ею, то всегда найдет­ся множе­с­т­во поводов если не для обмана, то для недо­умения, а потому можно еще наз­вать верою то расположение души, которым одно отвергает­ся, а другое принимает­ся по преимуществу за истин­ное. Далее, хотя, уразумев Бога, душа будет уже блажен­на и в этой жизни, однако, так как она терпит всевозможные телесные лишения и недуги, ей есте­с­т­вен­но надеяться, что после смерти всех этих неудобств уже не будет. Поэтому и надежда не оставляет души, пока она находит­ся в этой жизни. Но после этой жизни, когда она вся соберет­ся в Боге, останет­ся только любо­вь, которая и там удержит­ся. Ибо нельзя сказать, что она будет иметь веру в истин­ность всего того, коль скоро ее не будет тревожить никакая примесь лжи; не останет­ся ей ничего и ожидать, так как она будет владеть всем с полной безмятежностью. Итак, от души требуют­ся три вещи, – чтобы была здорова, чтобы смотрела, чтобы видела. Из этих трех вещей для первой и второй всегда необходимы другие три: вера, надежда и любо­вь; а для третьей – в этой жизни необходимы все три, а после нее – только любо­вь.

8

Теперь выслушай, насколько это уместно по ходу нашей речи, некоторое учение о Боге, основан­ное на вышеприведен­ном сравнении с чув­с­т­вен­ными вещами. И Бога мы постигаем умом, и известные научные положения мы также постигаем умом, тем не менее они весьма различны между собой. И земля видима, и свет видим; но землю видеть нельзя, если она не освещена светом. Так и относи­тель­но научных положений, которые всякий, понима­ю­щий их, признает без всякого колебания за самые истин­ные, следует думать, что их нельзя было бы осознать, если бы они не были освещены как бы некоторым сво­им солнцем. Поэтому как в отношении к видимому солнцу следует различать три вещи, а имен­но: что оно есть, что оно светит и что оно освещает, так и в отношении к этому таин­ствен­нейшему Богу, которого ты хочешь уразуметь, различают­ся три стороны, которые суть: что Он есть, что Он познает­ся, и наконец, что дает позна­вать остальное. Я решаюсь учить тебя познанию двух предметов: тебя же самого и Бога. Но скажи мне, как ты это примешь: как вероятное или как истин­ное?

А. Разумеет­ся, как вероятное; и должен признаться, что жду этого с большим нетерпением, поскольку до сих пор, кроме побасенки о линии и шаре, ты не сказал ничего такого, о чем я мог бы, в свою очередь, сказать, что я это знаю.

Р. Это есте­с­т­вен­но, так как до сих пор еще ничто не было изложено так, чтобы можно было требо­вать от тебя сознатель­ного усвоения.

9

Но приступим к делу. Прежде всего давай определим, здоровы ли мы сами.

А. Это ты должен видеть и сам, если только можешь что-нибудь видеть в себе и во мне; впрочем, на все твои вопросы я буду отвечать так, как я это чувствую.

Р. Любишь ли ты что-нибудь, кроме познания самого себя и Бога?

А. Судя по тому, как я чувствую себя в настоящее время, я мог бы ответить, что ничего более не люблю; но для большей безопасности отвечу, что не знаю. Ибо со мной часто случалось так, что в ту пору, как я верил, что ничто другое меня не расшевелит, вдруг приходило что-нибудь на ум, что поражало меня совсем иначе, чем я предполагал. Бывало и так: какой-нибудь предмет, когда я только думал о нем, не тревожил меня; но когда он появлял­ся предо мною, то волновал гораздо больше, чем я мог себе представить. Впрочем, полагаю, что меня могут беспоко­ить только три вещи: страх потерять тех, кого люблю, страх болезни и страх смерти.

Р. Итак, ты любишь, когда рядом с тобой живут любимые тобою, любишь свое доброе здоровье и любишь саму свою жизнь в этом теле: ведь иначе ты не боял­ся бы все это потерять.

А. Признаюсь, что это так.

Р. Стало быть, когда с тобою нет всех тво­их друзей и когда твое здоровье не совсем в порядке, это причиняет твоей душе некоторую боль; согласись, что это следует из сказан­ного.

А. Вывод верный – я не могу отрицать его.

Р. Но если ты вдруг почувствуешь и убедишься, что тело твое здорово и увидишь, что все, кого ты любишь, одинаково с тобою пользуют­ся благородным досугом, не возрадуешься ли ты при этом?

А. Разумеет­ся, да и зачем бы я стал обманы­вать себя, зачем стал бы скры­вать эту радость?

Р. Следователь­но, ты еще поддаешься всякого рода болезням и сильным душевным порывам. Каково же должно быть бесстыдство подобных глаз, если они хотят видеть то истин­ное солнце?

А. Ты вывел такое заключение, как будто я вовсе не чувствую, насколько улучшилось мое здоровье, от скольких язв я освободил­ся и сколько их еще осталось. Попробуй, заставь меня отказаться и от этого.

10

Р. Разве ты не знаешь, что эти телесные глаза даже и в здоровом состоянии часто поражают­ся светом телесного же солнца, отворачивают­ся от него и ищут убежища в темноте? Ты же, раду­ю­щийся тому, что насколько подвинул­ся вперед, разве не задумаешься о том, что, соб­с­т­вен­но, ты хочешь видеть? Впрочем, давай вниматель­но рассмотрим то, в чем, по-твоему, мы сделали успехи. Желаешь ли ты богатства?

А. Нет, и уже давно. Мне теперь тридцать три года, перестал же мечтать о нем я почти четырнадцать лет назад и от всего того, что доставлялось случаем, не желал ничего, кроме необходимого для жизни и для упражнения в свободных науках. Одна из книг Цицерона вполне убедила меня, что богатства желать не следует, но если уж оно пришло, надлежит распоряжаться им мудро и бережливо.

Р. Ну, а как насчет славы и почета?

А. Признаюсь, что я буквально только что, почти на этих днях перестал их желать.

Р. А жену? Не­ужели тебя порою не манит мечта о прекрасной, цело­мудрен­ной, послушной жене, образован­ной или по крайней мере такой, которой ты легко бы мог дать образование сам, приносящей с собою столько придан­ного (так как богатство ты презираешь), сколько нужно, нисколько не обременя­ю­щей тебя собою, не способной тебе досадить?

А. Как ты ни стараешься разукрасить ее образ и наделить всяческими досто­ин­ствами, я твердо решил ничего не избегать так, как сожитель­ства с женщиной. По моему мнению ничто так не лишает твердости муже­с­т­вен­ный дух, как женские прелести и те телесные соприкосновения, без которых жена не может обойтись. Поэтому, если забота о детях и относит­ся к обязан­ности мудрого (чего я еще наверняка не знаю), то всякий, кто ради этого вступает в сожитель­ство с женщиной, может быть для меня предметом удивления, но подражания –ни в каком случае: ибо в этом таит­ся гораздо больше опасностей, чем счастья. Поэтому я полагаю, что поступил справедливо и полезно для свободы своей души, приказав себе не желать, не искать и не брать жены.

Р. Но я ведь не спрашиваю в дан­ный момент о том, борешься ли ты еще, или уже победил свое желание. Потому что вопрос идет о здоровье тво­их глаз.

А. Я вовсе ничего подобного не ищу, ничего не желаю; я даже с ужасом и содроганием вспоминаю об этом. Чего же тебе еще? И такое доброе расположение у меня растет с каждым днем, ибо чем более увеличивает­ся надежда увидеть ту красоту, которую я пламен­но желаю, тем сильнее обращает­ся к ней вся моя любо­вь и страсть.

Р. Ну, а прелесть пиров? Насколько ты взыскателен к еде?

А. Что я решил не есть, то меня и не влечет. А то, от чего я не отказал­ся, то, признаюсь, доставляет мне удоволь­ствие. Однако, если бы оно было отнято у меня, это не про­извело бы во мне душевного волнения. А если этого вовсе нет, желание подобного рода не осмеливает­ся проявиться и помешать мо­им размышлениям. Да и вообще, относи­тель­но ли еды, или питья, или бань и других телесных удоволь­ствий, на всякий твой вопрос могу сказать: все это я желаю иметь настолько, насколько оно может помочь моему здоровью.

11

Р. Ты сделал значи­тель­ные успехи. Однако, оста­ю­щееся служит еще очень большим препятствием к тому, чтобы видеть истин­ный свет. Остановлю внимание на одном, что, на мой взгляд, легко доказать, а имен­но: или не должно оста­ваться реши­тель­но ничего, что нам нужно было бы еще покорять, или об окончатель­ном успехе говорить еще не приходит­ся. Ответь, к примеру, на следу­ю­щий вопрос: не пожелаешь ли ты богатства, если вдруг убедишься, что со множе­с­т­вом дорогих для тебя лиц ты сможешь посвящать свою жизнь изучению мудрости только при том условии, что обширные имения смогут удовлетворять ваши нужды?

А. Пожалуй, что так.

Р. Ну, а если станет очевидным, что ты успеешь многих расположить к мудрости, если твой авторитет будет подкреплен почетным обще­с­т­вен­ным положением, да и сами твои друзья смогут ограничить свои желания и всецело обратиться к исканиям Бога только тогда, когда и они получат почетное обще­с­т­вен­ное положение, а последнее будет возможно только в случае твоего высокого положения и сана? Разве не следует в таком случае желать и этого, не следует ли всячески настаи­вать на том, чтобы так случилось?

А. Это звучит вполне разумно.

Р. О жене, пожалуй, спорить не стану; впрочем, если бы ее обширное имение могло обеспечить содержание всех, с кем бы ты хотел жить спокойно в одном месте, а сама она на то искрен­не соглашалась, и особен­но если бы она была такого знатного про­исхождения, что позволило бы тебе достигнуть того почетного положения, которое ты признал бы необходимым, то не знаю, обязан ли ты был бы этим прене­бречь.

А. Разве когда-нибудь я осмелюсь надеяться на это?

Р. Согласись, что я не спрашиваю тебя о том, на что ты надеешься. Спрашиваю и не о том, что не манит к себе потому, что мы его лишены, а един­ствен­но о том, что может доставить удоволь­ствие, когда нам представит­ся. Ибо одно дело зараза, вырван­ная с корнем, и совсем другое – приглушен­ная, как бы залечен­ная. К последней применимо сказан­ное некоторыми учеными мужами: как глупость дураков, так и дурной запах всякой нечистоты чувствуешь не всегда, а когда пошевелишь. Большая разница – уничтожает­ся ли желание из-за отсутствия надежды его удовлетворить, или вследствие душевного здоровья.

А. Хотя я и не в состоянии тебе возразить, однако ты не убедишь меня, что то душевное расположение, которое я в себе чувствую, не являет­ся с моей стороны хоть каким-нибудь успехом.

Р. Полагаю, что так тебе кажет­ся потому, что хотя ты и можешь желать означен­ные вещи, однако они должны быть, на твой взгляд, желаемы не ради них самих, а ради чего-то другого.

А. Имен­но это я и хотел сказать. Ибо в былое время, когда я желал богатства, я желала его для того, чтобы быть богатым; да и почести, стремление к которым я совсем недавно подавил в себе, я хотел, привлекаемый исключи­тель­но их блеском; и когда я думал о жене, то думал всегда ни о чем другом, как о том наслаждении, которое она мне доставит. В то время у меня было прямое желание всего этого. Теперь же я все это реши­тель­но презираю. Но если бы доступ к тому, чего я желаю, был невозможен иначе, как посредством всего этого, особо стараться для достижения его не буду, но подчиниться ему готов.

Р. Прекрасно, ведь и я не считаю правильным наз­вать желанием стремление к тому, что ищет­ся ради чего-либо другого.

12

Но ответь, пожалуй, вот еще на что: почему для тебя так важно, чтобы вместе с тобою жили те люди, которых ты любишь?

А. Для того, чтобы вместе с ними исследо­вать наши души и Бога. Ибо тогда первый из нас, кому удаст­ся что-либо узнать, без труда приведет к тому же и остальных.

Р. Ну, а если они не желают это исследо­вать? Или если не будут в состоянии это делать, или будут думать, что уже знают, или что это невозможно узнать, или встретят к тому препятствия в виде мирских забот и желания других вещей?

А. Буду принимать их такими, какими они есть.

Р. А если их присутствие будет мешать самому исследованию? Не поспешишь ли ты с ними расстаться?

А. Признаюсь, ты прав.

Р. Итак, ты ищешь их общества не ради их жизни или присутствия, но ради изыскания мудрости?

А. Согласен.

Р. Ну, а если бы ты убедил­ся, что к приобретению мудрости служит препятствием самая твоя жизнь, пожелал бы ты ее продолжения?

А. Разумеет­ся, нет.

Р. А если бы узнал, что мудрость можно приобрести как оставив это тело, так и пребывая в нем, заботил­ся ли бы ты о том, здесь или в другой жизни наслаждаться тем, что любишь?

А. Если был бы уверен, что со мною ничего не случит­ся худшего, что лишило бы меня приобретен­ных мною успехов, то не заботил­ся бы.

Р. Стало быть, ты теперь бо­ишься умереть из опасения попасть в какую-либо беду, которая лишит тебя боже­с­т­вен­ного знания?

А. Боюсь не только лишиться того, что я уже узнал, но и того, чтобы мне не был прегражден доступ к тому, что я желаю знать, хотя и думаю, что то, что я уже имею, останет­ся со мной.

Р. Итак, ты желаешь продолжения жизни не ради ее самой, но ради мудрости?

А. Имен­но так.

Р. Остают­ся болезни тела, которые, быть может, страшат тебя своею тяжестью и силой.

А. Нет, и их я бы не боял­ся, если бы они не мешали мо­им изысканиям. Хотя этими днями, страдая жестокой зубной болью, я был в состоянии думать только о том, что уже твердо изучил ранее. Однако мне казалось, что если бы мой ум озарил свет истины, я или вовсе не чувствовал бы болезни, или считал бы ее совершен­но ничтожной. Но хотя я ничего более сильного никогда не испытывал, задумываясь над тем, что могут случиться болезни и несравнен­но более тяжкие, вынужден согласиться с Корнелием Цельсом, который говорит, что наше высшее благо есть мудрость, а наибольшее зло – телесная болезнь. И мне кажет­ся, что умозаключение его не лишено смысла. Он говорит, что поелику мы состо­им из двух частей, т. е. из души и тела, из ко­их первая и лучшая – душа, а вторая и худшая – тело, то наивысшее благо лучшей части есть самое наилучшее, а наибольшее зло худшей есть самое наихудшее; наилучшее же в душе есть мудрость, наихудшее в теле – болезнь. Отсюда, по-моему, безо .,­ всякой натяжки выводит­ся заключение, что наивысшее человеческое благо – мудрость, наибольшее же зло – болезнь.

Р. Об этом мы поговорим после, ибо мудрость, которую мы стараемся достигнуть, возможно убедит нас в другом. Если же покажет, что это верно, тогда мы без колебания будем держаться этой мысли о наивысшем благе и наибольшем зле.

В теплой большой комнате с камином сидели Ольга 20 лет от роду и ее младший брат Павел. Павел рассматривал картинки в старинном бабушкином немецком катахезисе. Ольга пила чай и что-то записывала в тетрадь.

- А что значит, кровь проливаеться в оставление всех ваших грехов? - неожидано спросил Павел.

Ольга немного помедлила,  внимательно всматриваясь свою терадь, повернулась к Павлу и спросила:
-Ты же веришь, что Бог есть?
-Да!
-И ты веришь, что Он сотворил мир?
-Да!
-Ты веришь, что Он создал Закон всего сущего: Закон природы; Закон отношений между людьми; Закон отношений человека с Ним Самим?
-Да. Но что же значит Закон отношений между людьми?
-Закон отношений между людьми устанавливает, как кому общаться между собой: почитай отца и мать; не убивай; не обманывай и не ругай за зря; не завидуй. Это и есть Закон поведения. Мало того, он – Закон, записан в наших сердцах с рождения. И мы чувствуем, когда его нарушаем. Наша совесть быстро дает об этом знать. Тебе понятно, что такое Закон отношений между людьми?
-Да.
-Как ты считаешь, можем ли мы нарушить Закон природы?
-Думаю, нет.
-Действительно не можем. Яблоко всегда упадет вниз, а дерево всегда будет тянуться к солнцу. А Закон отношений между людьми, можем нарушить?
-Да, можем. Я иногда не слушаю маму.
-А Закон отношений с Богом мы можем нарушить?
-А что значит отношения с Богом?
-Бог тоже личность, только совершенная и непостижимая. Но Бог дал нам возможность узнать о Нем получше. Он Сам спустился на Землю, и 3 года в земном служении, показывал, Каков Он Есть. Ты знаешь, как Его звали на земле?
-Иисус Христос.
-Правильно, Господь наш Иисус Христос.
-И чтобы мы не ломали голову, Он подсказал нам, как к нему относиться и дал людям 3 первых заповеди: Я, Господь Бог твой, да не будет у тебя других богов кроме меня. Можешь назвать еще две?
-Не произноси имя Господа напрасно и Чти день субботний, чтобы святить его.
-Правильно, это первые три заповеди Закона. Нарушения же Закона Бог назвал грехом. Даже самый маленький грех, делает человека в глазах Бога нарушителем Закона – преступником. Бог справедлив и за нарушением Закона следует наказание – вечные страдания.
-Что же делать людям? Мы же нарушаем Закон, значит мы преступники?
-Да! Но Бог любит людей, всех кого создал. Он пришел на Землю не только, чтобы лично с нами познакомиться, но и чтобы исполнить за нас весь Закон. Но люди обвинили Его во лжи, испугавшись за свою власть. Он хотел помочь и им, но они отказались от помощи в исполнении Закона, надеясь на свои силы, гордясь своими достижениями в послушании. И когда кровь Невинного, Чистого, Святого Иисуса Христа пролилась на кресте, сбылось Его обещание: «Это Новый Завет в Моей крови за вас и за многих изливаемой, в оставление всех грехов».
Теперь тебе понятно, что значит: За многих изливается в оставление грехов?
-Теперь да. Но кому Он дал это обещание, кто такие многие?
-Давай поразмышляем над этим и разгадаем вот этот кроссворд с помощью Святого Писания, и ты увидишь, кто эти многие, за которых наш Господь отдал свою жизнь.
Ольга протянула Павлу свою тетрадь.

Он был рождён имперской стать столицей.
В нём этим смыслом всё озарено.
И он с иною ролью примириться
Не может.
        И не сможет всё равно.

Он отдал дань надеждам и страданьям.
Но прежний смысл в нем всё же не ослаб.
Имперской власти не хватает зданьям,
Имперской властью грезит Главный Штаб.

Им целый век в иной эпохе прожит.
А он грустит, хоть эта грусть - смешна.
Но камень изменить лица не может,-
Какие б ни настали времена.
В нем смысл один,- неистребимый, главный,
Как в нас всегда одна и та же кровь.
И Ленинграду снится скиптр державный,-
Как женщине покинутой -
                      любовь.

1960, Наум Коржавин

            Стиль - это человек.
               Бюффон

В жизни, в искусстве, в борьбе, где тебя победили,
Самое страшное - это инерция стиля.
Это - привычка, а кажется, что ощущенье.
Это стихи ты закончил, а нет облегченья.
Это - ты весь изменился, а мыслишь, как раньше.
Это - ты к правде стремишься, а лжешь, как
                                         обманщик.

Это - душа твоя стонет, а ты - не внимаешь.
Это - ты верен себе, и себе - изменяешь.
Это - не крылья уже, а одни только перья,
Это - уже ты не веришь - боишься неверья.

Стиль - это мужество. В правде себе признаваться!
Всё потерять, но иллюзиям не предаваться -
Кем бы ни стать - ощущать себя только собою,
Даже пускай твоя жизнь оказалась пустою,
Даже пускай в тебе сердца теперь уже мало...
Правда конца - это тоже возможность начала.
Кто осознал пораженье,- того не разбили...

Самое страшное - это инерция стиля.

1960 Наум Коржавин

Гордость, мысль, красота - все об этом давно позабыли.
Все креститься привыкли, всем истина стала ясна...
Я последний язычник среди христиан Византии.
Я один не привык... Свою чашу я выпью до дна...

  Я для вас ретроград. - То ль душитель рабов и народа,
  то ли в шкуры одетый дикарь с придунайских равнин...
  Чушь! рабов не душил я - от них защищал я свободу.
  И не с ними - со мной гордость Рима и мудрость Афин.

Но подчищены книги... И вряд ли уже вам удастся
уяснить, как мы гибли, притворства и лжи не терпя,
чем гордились отцы, как стыдились, что есть еще рабство.
Как мой прадед сенатор скрывал христиан у себя.

  А они пожалеют меня? - Подтолкнут еще малость!
  Что жалеть, если смерть - не конец, а начало судьбы.
  Власть всеобщей любви напрочь вывела всякую жалость,
  а рабы нынче все. Только власти достигли рабы.

В рабстве - равенство их, все - рабы, и никто не в обиде.
Всем подчищенных истин доступна равно простота.
Миром правит Любовь - и Любовью живут, - ненавидя.
Коль Христос есть Любовь, каждый час распиная Христа.

  Нет, отнюдь не из тех я, кто гнал их к арене и плахе,
  кто ревел на трибунах у низменной страсти в плену.
  Все такие давно поступили в попы и монахи.
  И меня же с амвонов поносят за эту вину.

Но в ответ я молчу. Все равно мы над бездной повисли.
Все равно мне конец, все равно я пощаду не жду.
Хоть, последний язычник, смущаюсь я гордою мыслью,
что я ближе монахов к их вечной любви и Христу.

  Только я - не они, - сам себя не предам никогда я,
  и пускай я погибну, но я не завидую им:
  То, что вижу я, - вижу. И то, что я знаю, - знаю.
  Я последний язычник. Такой, как Афины и Рим.

Вижу ночь пред собой. А для всех еще раннее утро.
Но века - это миг. Я провижу дороги судьбы:
Все они превзойдут. Все в них будет: и жалость, и мудрость...
Но тогда, как меня, их потопчут чужие рабы.

  За чужие грехи и чужое отсутствие меры,
  все опять низводя до себя, дух свободы кляня:
  против старой Любви, ради новой немыслимой Веры,
  ради нового рабства... тогда вы поймете меня.

Как хотелось мне жить, хоть о жизни давно отгрустили,
как я смысла искал, как я верил в людей до поры...
Я последний язычник среди христиан Византии.
Я отнюдь не последний, кто видит, как гибнут миры.

Наум Коржавин

Порядок есть во всем. В каждом движении, в каждом вдохе, во взгяде. Но есть ли порядок в мыслях?
Порядок есть во всем. В каждой травинке, в каждой букашке, в дуновении ветра. Но есть ли порядок в воображении?
Песок течет сквозь пальцы и тут же превращается в раскаленное стекло.
Выдувается, задумывается, оформляется в бокал с изящной ножкой, рукой согревается дорогое вино.
Песок течет сквозь пальцы и тут же превращается в раскаленное стекло,
выдувается, задумывается, оформляется в плафон, массивный, матовый,
смотрят друг на друга двое у дверей.
Порядок есть во всем. В свете, во тьме, в ускользающей от меня истине.

49 слушали 0 копий [+ в свой плеер]

Эта наука (Философия) - сам божественный закон, который, вечно оставаясь у Бога неподвижно и непреложно, как бы воспроизводится в душах мудрых, дабы они могли знать, что живут тем лучше и возвышеннее, чем совершеннее созерцают этот закон в мысли и чем прилежнее исполняют его в жизни. таким образом, наука эта тем, кто желает ее знать, повелевает следовать в одно и то же время двоякому порядку, одна сторона которого касается жизни, другая - занятий науками. Юноши, преданные ей, должны жить, воздерживаясь от любовных похождений, от приманок чрева и горла, от нескромного украшения и убранства тела, от пустых занятий играми, от сна и ленности, от тщеславия, зависти и ненависти, от честолюбия и властолюбия. Любовь к деньгам пусть считают вернейшей отравой всякой надежды. Пусть не делают ничего вяло, но ничего - и рьяно. К ошибкам ближних пусть не питают никакого гнева, или же обуздывают его так, чтобы казалось, будто его нет. Пусть не питают ненависти ни к кому. Ни одного порока пусть не оставляют без внимания. Когда наказывают, пусть берегутся, как бы не быть слишком строгими, когда прощают - слишком мягкотелыми. Пусть не наказывают ничего такого, что не в состоянии быть лучше, не извиняют то, что делается хуже. Пусть считают своими родными всех тех, над коими дана будет им власть. Пусть служат так, чтобы господствовать над ними было стыдно, господствуют так, чтобы приятно было им служить. К чужим ошибкам пусть не будут суровы. Вражды пусть избегают самым тщательным образом, вражду к себе переносят равнодушно, мирятся как можно скорее. В сношениях и обращении с людьми достаточно сохранять одну эту народную поговорку: никому пусть не делают ничего такого, чего не желают себе. Республикой управлять пусть не добивается никто, кроме совершенных. Но совершенными стать пусть стараются в возрасте сенаторском, а, точнее, в самой юности. Но и тот, кто обратится к этому поздно, пусть не думает, что для него не существует никаких правил; в возрасте зрелом он во всех отношениях сохранит их легче. Всю жизнь, на всяком месте, во всякое время пусть имеют или стараются иметь друзей. Людям достойным пусть услуживают, хотя бы они того и не ожидали. На гордых пусть мало обращают внимания и сами гордыми пусть не будут. Пусть живут прилично и пристойно. Пусть чтут Бога, размышляют о Нем, ищут его, укрепляясь верой, надеждой и любовью. Пусть желают спокойствия и твердого порядка, здравого ума и мирной жизни.

Блаженный Августин. Творения (том первый) Об истинной религии. // СПБ: Издательство "Алетейя" и К.: УЦИММ-Пресс. 1998. с. 114-182

Найди, что доставляет тебе самую сильную боль. Х/Ф "Револьвер" Гай Ричи

Он прячется за моей болью. Как бы прикрываясь ей, говорит: ты так страдаешь, вот почему ты так себя ведешь. Я страдаю от одиночества, от неприкрытого равнодушия самых близких людей. О! Это безразличие, оно сводит меня с ума. Мне так больно, поэтому я разрываюсь рыданием, криком на них на этих безразличных близких. Меня выворачивает на изнанку, когда они, близкие, все дальше и дальше отдаляются своим молчанием, холодностью, спокойствием, когда надо кричать, гореть, говорить рядом со мной! Он прикрывает себя моей болью. Шепчет: они делают тебе больно, они отбирают у тебя то, что принадлежит тебе по праву - любовь.  Он только и хочет, чтобы я верила ему, была ему другом, потому, что только он меня понимает. И я лелею его, как себя.  Он хочет, чтобы я зажалась в углу и только он седел бы рядом со мной с обвинениями. Он прикрывается моей болью, которой сам же меня пичкает. С каждым разом, увеличивая дозу, доказывает, что боль неизбежна.

Что же он прячет? Зачем ему прятаться?

ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы,  (Ин 3:20)

Ибо о том, что они делают тайно, стыдно и говорить.
Все же обнаруживаемое делается явным от света, ибо все, делающееся явным, свет есть.
(Еф 5:12,13)

Он прячется во мне, потому что боится света. Если все станут светом, где он спрячется?

Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство,
идолослужение, волшебство, вражда, ссоры, зависть, гнев, распри, разногласия, (соблазны), ереси,
ненависть, убийства, пьянство, бесчинство и тому подобное. Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют.
(Гал 5:19-21)

Но те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями.
(Гал 5:24)

Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти,
ибо плоть желает противного духу, а дух — противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы.
Если же вы духом водитесь, то вы не под законом.
(Гал 5:16-18)
 

...

   Ибо есть два пути, которыми мы можем следовать, когда нас мучит мрак окружающих явлений: это либо путь разума, либо - авторитета. Разум дарует нам философия, но освобождает от мрака, увы, весьма немногих. Впрочем, она побуждает их не только не пренебрегать тайнами веры, а, напротив, понимать их так, как они должны быть понимаемы. Эта истинная и, так сказать, подлинная философия своей задачей имеет не что иное, как научить, что служит безначальным Началом всех вещей, какой в Нем пребывает разум и что от Него, помимо всякого повреждения, происходит для нашего спасения. Об этом едином Боге: Отце, Сыне и Святом Духе учит достопоклоняемая религия, освобождающая народы силой чистой и непоколебимой веры, - учит не смутно, как говорят о ней одни, и не недостойно Божества, как утверждают другие. Что же касается того, что Всевышний Бог благоволил принять и носить наше человеческое тело, то чем более кажется это низким, тем более оно исполнено милости и тем менее имеет общего с человеческим высокоумием.

...

   К изучению наук ведет нас (тот же) двоякий путь: авторитет и разум. По отношению ко времени первенствует авторитет, а по отношению к существу дела - разум. Ибо первое предпочитается, когда нужно располагать, другое же наиболее ценится при достижении. Итак, хотя авторитет людей добрых представляется полезнее для невежественной толпы, а разум приличнее для ученых, однако, так как всякий человек делается образованным из необразованного, а всякий необразованный не может знать того, каким он должен явиться перед своими учителями и посредством какой жизни может стать способным к учению, то для всех желающих учиться великому и сокровенному дверью к этому служит лишь авторитет. Вступивший в эту дверь следует без всякого колебания правилам наилучшей жизни; сделавшись же, благодаря им, способным учиться, он потом узнает, насколько разумно все то, чему он следовал прежде раскрытия разума; и что такое сам этот разум, которому он следует теперь, выйдя из колыбели авторитета крепким и зрелым; и что такое ум, в котором - все, или, лучше сказать, который сам - все; и что, будучи вне всего, служит началом всего. Познать это способны немногие, а сверх того, даже и после настоящей жизни, не может постичь никто. Что касается тех, которые, довольствуясь одним авторитетом, постоянно заботятся лишь о добрых правах и благочестивых объектах, или презирая, или не будучи в состоянии учиться свободным и возвышенным наукам, то я и не знаю, как назвать их блаженными (счастливыми), пока они еще живут среди людей...

...

   Авторитет (же) бывает частью божественный, частью человеческий; но истинный, прочный и высший авторитет тот, который называется божественным. В отношении его, впрочем, надлежит бояться удивительной лживости тех воздушных существ, которые при помощи некоторых предсказаний о вещах, относящихся к телесным чувствам, и некоторых проявлений своего могущества, привыкли весьма легко обольщать души, жаждущие проникнуть в тайны преходящего счастья, или добивающиеся призрачной власти, или же робеющие перед пустыми чудесами. итак, божественным авторитетом должен быть назван тот, который не только в чувственных знамениях превышает всякую человеческую способность, но, управляя человеком, показывает ему, до какой степени принизился он сам ради него; повелевает ему не поддаваться чувствам, для которых вышеназванные предсказания представляются достойными удивления, а возвышаться до ума; и в то же время проясняет, насколько упомянутая лживость сильна здесь, почему она это делает и как мало заслуживает внимания. Ибо этот авторитет должен своими делами показать свою власть, своим уничижением научить милосердию, своими предписаниями - законам природы; а все это преподается более таинственным и верным образом в той религии, в которую мы посвящаемся, и в которой жизнь добродетельных весьма легко очищается не двусмысленными состязаниями, а авторитетом таинств. Авторитет же человеческий по большей части обманчив; впрочем он, по-видимому, справедливо приписывается тем, которые, насколько может воспринять чувство людей невежественных, умеют прекрасно преподавать и сами живут так, как предписывают жить другим. если же они получают и кое-какие дары фортуны, благодаря которым они кажутся еще более великими, а, презирая таковые, еще более достойными, то в таком случае тот, кто отнесся бы доверчиво к даваемым ими правилам жизни, был бы, пожалуй, прав.

...

   Разум - это движение мысли, имеющее силу различать и объяснять то, что подлежит изучению. Пользоваться, однако же, его руководством для познания Бога, равно как и самой души, существующей в нем или где бы то ни было, род человеческий может чрезвычайно редко. и это потому, что всякому, вступившему в область этих чувств, трудно возвратиться в самого себя. Поэтому, хотя люди в этих обманчивых условиях и стараются делать все согласно с разумом, они не знают, за исключением весьма немногих, что такое сам разум и каковы его свойства. Это кажется странным, но оно так и есть. В данном случае достаточно этой оговорки, потому что если бы я вздумал сейчас разъяснять вам, как следует понимать этот важный предмет, то был бы так же нелеп, как был бы нагл и высокомерен, если бы заявил, что по крайней мере сам уже понял его. Впрочем, насколько разуму угодно проявляться в вещах, которые кажутся вам известными, мы станем, если будем только в состоянии, отслеживать его в той мере, в какой это нужно для предмета нашей цели.

Блаженный Августин. Творения (том первый) Об истинной религии. // СПБ: Издательство "Алетейя" и К.: УЦИММ-Пресс. 1998. с. 114-182

Благодать и Мир тебе от Господа нашего Иисуса Христа.
Сегодняшний день открыл мне много нового и светлого, не давая забывать, что возрастание сопровождается борьбой. Как камышу, сначала надо прорасти сквозь землю с камнями, потом пройти воду идя на встречу свету, и, наконец, высунувши свой нос из озера подвергнуться ветру и не такому уж и ласковому солнцу в зной.
Я тебе писала, как ждала встречи с Прилуцким. Я даже красиво расчесала и уложила волосы. Вся воодушевленная попрыгала в аудиторию и что я услышала: Выйдете вон.
Таким громким голосом, почти львиным: Выйдете вон! Вы опоздали. Занятие начинается 8:50.
Я опоздала на 5 минут. Нас оказалось 6 человек таких. Мы расположились на кухне. Голос Прилуцкого позволял нам слышать все, что он говорил. До перерыва я так и просидела на кухне, прислушиваясь и записывая.

Предмет Прилуцкого «введение в Догматику». В составе Богословского знания, в части Практическое Богословие, он затронул вскользь ситуацию под названием «Моральное затруднение». «Когда я застою ученика со шпаргалкой на экзамене, то передо мной встает выбор: отправить экзаменуемого, поставив оценку 2 или обмануть систему образования. Правильным выбором будет выбрать меньшее из зол». Стало понятно, что он выбирает после утреннего моего опоздания. Его оценка в моих глазах возросла еще!

Сколько ты знаешь падежей в Русском языке? Все сказали шесть. Так вот Прилуцкий рассказывал о том, как ему предлагали  в свое время, забыть обо всем, чему его учили в школе. Чем дальше в морфологию, тем больше падежей. Так и богословии. Я понимаю, что хочу знать больше. Меня посетило желание поступать дальше и в аспирантуру и дальше, если это возможно. Мне показалось ничтожно не важным мои мучения по поводу моего светлого будущего с любимым мужем. Насколько это все не важно! Знания, Вера с пониманием, служение с Верой и знанием. Запереть себя на кухне, даже самой красивой, ничтожно по сравнению с моментом понимания части мудрости мира.
Ты говоришь, женщина должна быть в подчинении. Я могу подчинить себя только Ему. Дева Мария при благовести вскрикнула: «се раба Господня; да будет мне по слову Твоему».   Она воскликнула это с таким чувством, которое очень редко встречается в Библии. Несовершенства перевода и ограниченность в падежах русского языка не позволяют передать полноту фразы. В греческом языке есть желательное наклонение – октатив, он выражает желание воли человека в полной мере. И в Библии встречается очень редко, как я уже говорила. Так вот она этого очень хотела. Для нее эта весть была настолько желанной, насколько это может быть пережито человеком.
Как я хочу участвовать в замысле Божьем каким-то зримым образом. Разговоры о служении своему мужу или в воскресном приходе меня не удовлетворяют. Разговоры о гордыне меня не остужают. Я хочу быть на передовой брани добра и зла. А мне предлагается лечить мужа от алкоголизма. Я решила, как верна в малом буду, так мне дастся и большее. А переживания о несбывшихся фантазиях не имеют значения.
  
Позавчера я была на исповеди. Тайна исповеди великое чудо. Часто человек ею пренебрегает, и его корка на сердце растет и каменеет. А не идет человек к великому чуду очищения по самым прозаичным причинам: время – один день, второй, неделя и память стирает воспоминания, а грех остается и струпьями закрывает плоть сердца от света;  вторая причина это стыд – как страшно стыдно сказать человеку, с которым тебе надо будет еще общаться и дальше, стыд такое странное орудие. В руках диавола оно очень хорошо – сначала у тебя отнимается стыд, когда он нужен, чтобы не совершить грех, а потом дается, чтобы помешать покаяться. А ведь мы забываем, что исповедью мы созидаем свою церковь, излечивая себя, как больной палец всего тела. И вся Церковь, и глава ее, священник, радуется вместе об очищении и спасении нашем. А еще мы забываем, что исповедь нам дана самим Спасителем, который уже искупил этот грех, только мы не хотим обменять свой грех на Его праведность, забывая, что в этом и есть суть спасительного Евангелия.

Пишу тебе из Теологического Института  Евангелическо-Лютеранской Церкви.

сен.2010

Молодое вино вольется бурно

В мои мехи.

Я знаю, Ты на прочность меня проверяешь.

Каждый раз добавляешь чуть больше, чем могу

Удержать в себе.

Ты меня знаешь,

Но все же дабавляешь.

Наполни меня сполна опять.

Не обещаю, что не растрачу все до капли...

 

 

 

 

 

Решение о праздновании рождения Иисуса Христа 25 декабря было принято в 431 г. на Эфесском соборе для того, чтобы вытеснить отмечавшийся в этот же день праздник языческого бога Солнца Митры (БСЭ. 3-е изд. М., 1975, т. 22, с. 171).

Юлианский календарь — календарь, разработанный группой александрийских астрономов во главе с Созигеном и введённый Юлием Цезарем в 45 году до н. э..

Юлианский календарь реформировал устаревший римский календарь и основывался на культуре летосчисления Древнего Египта.
В VII веке по Рождестве Христовом дата 1 марта 5508 года до Рождества Христова была официально принята в качестве точки отсчета (сотворение Адама Господом Богом) для календаря православной византийской эры «от Сотворения мира».
С момента Крещения Руси Великим князем Киевским Владимиром Святым в 988 году и в течение почти 500 лет началом года на Руси, как и в Византии, считалось 1 марта.
В 1492 году по инициативе Великого князя Московского Ивана III, начало года было официально перенесено на 1 сентября и отмечалось так более двухсот лет.
1 сентября 7208 года в России отпраздновали очередной Новый год. А 19 декабря 7208 года был подписан и обнародован именной указ Петра I, по которому вводилось новое начало года – от 1 января, и новая эра – летосчисление от Рождества Христова.
Царь предписал вместо 1 января 7208 года «oт Сотворения мира» считать 1 января 1700 года «от Рождества Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа».

Год 1699-й, таким образом, оказался для России самым коротким, поскольку длился лишь четыре месяца – с сентября по декабрь.
Год по юлианскому календарю начинается 1 января, так как именно в этот день с 153 год до н. э. избранные комициями консулы вступали в должность. В юлианском календаре обычный год состоит из 365 дней и делится на 12 месяцев. Раз в 4 года объявляется високосный год, в который добавляется один день — 29 февраля (ранее аналогичная система была принята в зодиакальном календаре по Дионисию). Таким образом, юлианский год имеет продолжительность в среднем 365,25 дней, что больше на 11 минут продолжительности тропического года.
Точность юлианского календаря невысока: каждые 128 лет накапливается лишний день. Из-за этого, например, Рождество, первоначально почти совпадавшее с зимним солнцестоянием, постепенно сдвигалось в сторону весны. После долгого обсуждения этой проблемы в 1582 году юлианский календарь в католических странах постановлением папы Григория XIII был заменён на более точный календарь.

Поводом к принятию нового календаря стало постепенное смещение по отношению к юлианскому календарю дня весеннего равноденствия, по которому определялась дата Пасхи, и рассогласование пасхальных полнолуний с астрономическими. До Григория XIII проект пытались осуществить папы Павел III и Пий IV, но успеха они не достигли. Подготовку реформы по указанию Григория XIII осуществляли астрономы Христофор Клавиус и Луиджи Лилио (он же Алоизий Лилий). Результаты их труда были зафиксированы в папской булле, названной по первой строке лат. Inter gravissimas («Среди важнейших»).
    Во-первых, новый календарь сразу на момент принятия сдвигал на 10 дней текущую дату из-за накопившихся ошибок. Следующий день после 4 октября был объявлен 15 октября.
    Во-вторых, в нём стало действовать новое, более точное правило о високосном годе. Год високосен, то есть содержит 366 дней, если:
1.номер года кратен 400 (1600, 2000, 2400);
2.остальные годы — номер года кратен 4 и не кратен 100 (… 1892, 1896, 1904, 1908…).
·  В-третьих, модифицировались правила расчета христианской пасхи.
Таким образом, с течением времени юлианский и григорианский календари расходятся всё более: на 1 сутки в столетие, если номер предыдущего столетия не делится на 4. Григорианский календарь намного точнее юлианского календаря. Он даёт гораздо лучшее приближение к тропическому году.
Постепенно, на протяжении XVII—XVIII веков мировые державы одна за одной переходили на Григорианский календарь; последними были Великобритания (1752 год) и Швеция.
В России Григорианский календарь был введён декретом Совнаркома 24 января 1918 года. 

В настоящее время Юлианский календарь используют лишь некоторые поместные православные церкви: Иерусалимская, Русская, Сербская, Грузинская, Украинская.
Кроме того, его придерживаются некоторые монастыри и приходы и в других странах Европы, а также в США, монастыри и иные учреждения Афона (Константинопольский патриархат), греческие старостильники (в расколе) и иные старостильники-раскольники, не принявшие перехода на новоюлианский календарь в Элладской церкви и других церквах в 1920-е годы; а также ряд монофизитских церквей, в том числе в Эфиопии.
Однако все принявшие новый календарь православные церкви, кроме Финляндской церкви, по-прежнему исчисляют день празднования Пасхи и праздники, даты которых зависят от даты Пасхи, по Александрийской пасхалии и юлианскому календарю.

Православная Церковь России в 1918 году находилась уже в разделении с государством, и проводить переход сопровождаемый пересчетом и переносом всех церковных праздников в опальном состоянии не представлялось возможным. Да и противостояния Восточной и Западной традиции ни куда не исчезло.
Сейчас в России в народе принято считать, что Рождество Христово празднуется 7-го января, в то время, как эта дата по Грирогианскому календарю совпадает с Юлианским 25 декабря - все той же датой, которая была принята в 431 году в Эфесе, как дата празднования рождения Бога на земле.

                    Некоторые данные:

                   Зб5d5h48m46s (Тропический год)
                   365d5h49m12s (Григорианский год)
                   365d6h (Юлианский год)

                   

                   Хронология событий:

45 до н.э.

- Введен в Римской империи Юлианский календарь с летосчислением от Создания Рима Юлием Цезарем.

355 г.

- Император Константин утвердил Христианскую религию, как госсударственную, в Римской империи.

431 г.

- Введение праздника Рождества Христова 25 декабря на Эфесском соборе для того, чтобы вытеснить отмечайшийся в этот же день праздник языческого бога Солнца Мирты.

482-565 гг.

- Годы правления Юстиниана Первого, который ввел в Византийской империи Христианское летосчисление "от Сотворения мира".

673-735 гг.

- Годы жизни саксонского монаха Беды Достопочтенного из Нортумбриана, при жизни которого началось летосчисление от Рождества Христова по подсчетам Дионисия Малого (по которому мы живем).

988 г.

- Крещение Руси и переход на календарь с летосчислением "от Сотворения мира" с началом года 1 марта. Князь Киевский Владимир Святой.

1054 г.

- Великий раскол Церкви.

1492 г.

- Перевод начала года с 1 марта на 1 сентября на Руси, князем Московским Иваном III.

1582 г.

- Григорианский календарь введен в Католических странах, папой римским Григорием VII.

1700 г.

- Перевод России на Юлианский календарь с летосчислением от Рождества Христова, Петром I.

1918 г.

- Переход Советского союза на Григорианский календарь с летосчислением от Рождества Христова, постановлением Совнаркома от 24 января 1918 г. с поправкой в 13 суток.

 

 

Журнал "Фома" | №11/43 | ноябрь 2006 | Начистоту

Михаил БОЯРСКИЙ: ПУТЬ МУЖЧИНЫ - ЭТО ПРИХОД К БОГУ

Что такое вера и как ее обрести? Зачем каяться, если все равно снова согрешишь? Кому нужны обряды и каноны? О любви к ближнему, жертвенности и многом другом наш корреспондент Ирина ЛЕВИНА беседует с народным артистом России Михаилом БОЯРСКИМ и настоятелем петербургского храма в честь иконы Божией Матери “Всех скорбящих Радость” протоиереем Вячеславом ХАРИНОВЫМ.

Подходя летним вечером к дому на Мойке, где живет Михаил Боярский, я боялась загадывать, что выйдет из встречи прославленного артиста, такого резкого и непредсказуемого, и настоятеля одного из самых необычных петербургских храмов, музыканта по образованию, протоиерея Вячеслава Харинова.
Атмосфера разговора действительно порой так накалялась, что казалось, в воздухе натягивались какие-то невидимые струны, готовые в любую минуту лопнуть. Диалог складывался с трудом, чувствовалось, что Михаилу Сергеевичу нужно было выговориться. Отец Вячеслав не перебивал, даже если мог возразить. Мы записали его возражения для публикации.
А разговор начистоту все-таки состоялся и по-своему повлиял на всех его участников.

Ленивый путь актера

Михаил Боярский: Я стал актером случайно, отчасти от лени. Искусство пианиста предполагает полную отдачу, работа музыканта – специфический, изнурительный, никому не понятный труд. Я не был способен на такие подвиги. А актерская профессия гораздо проще: выучил текст – пошел на сцену. Я не рассчитывал стать великим артистом, но быть в когорте “сумасшедших” мне было интересно. Тогда были Ефремов, Высоцкий… Да и “Битлз” появились в то же время. Сцена превратилась в линию фронта, и мне хотелось быть там, на передовой.

Ирина Левина: А когда к Вам пришла слава, как Вы ее встретили?

Михаил Боярский: Слово “слава” ко мне не очень подходит, а популярность – дешевая штука. После выхода фильма “Собака на сене” меня стали узнавать. Я привык, хотя кроме раздражения это у меня ничего не вызывает. Я практически не появляюсь в общественных местах, делаю это только по необходимости, стараюсь быть вежливым в аэропорту, в ресторане, в бане. Иногда, правда, срываюсь, веду себя по-хамски, потом себя ругаю: надо было сдержаться. Но, знаете, когда четвертые сутки сидишь в аэропорту, а тебя спрашивают: почему ты в шляпе?!
Наверное, актерская профессия влияет на человека. Мне сложно судить, я никогда не жил по-другому.

Ирина Левина: Что такое, по-Вашему, талант?

Михаил Боярский: Талант может быть дан от Бога – это то, чему не научишь; а есть ремесло, поклонником которого я являюсь. Артист, который работает по наитию, может сыграть один спектакль хорошо, другой плохо, третий великолепно, четвертый вообще провалить. А для профессионального артиста существует определенный предел, за который переступать нельзя: ты выступаешь лучше или хуже, но на том максимуме, которого ты на сегодняшний день добился своим опытом, пониманием профессии, драматургии, взаимоотношений с партнером. Ремесло – дело серьезное, ему приходится учиться не только в театральном институте, но и на протяжении всей своей жизни.
Поэтому перед тем как идти на сцену, всегда есть страх, поджилки трясутся, пот выступает, даже если ты играешь сотый или тысячный спектакль. И актеры – верующие и неверующие – почти всегда крестятся перед выходом на сцену: все Бога побаиваются.


Вера по наследству или от безысходности

Михаил Боярский: Мой прапрадед был начальником банка, знал несколько языков, в доме находилась огромная библиотека – после войны нам эти книги пришлось продавать, чтобы выжить. Дед был интересным человеком – архиереем. Впрочем, сам я мало разбирался в духовной иерархии, мне папа об этом рассказывал, фотографии сохранились. Потом мы узнали, что деда расстреляли. Это скрывалось. Да и крестик носить в школе было “непрестижно” – я его надевал только на экзамены.
Бабушка преподавала французский, английский, немецкий языки в семинарии, где до сих пор висит ее портрет. Но кем на самом деле была бабушка Катя, я осознал только, когда ее хоронили: ей были устроены грандиозные похороны в Александро-Невской Лавре. У меня остались детские воспоминания о том, как бабушка Катя переводила нам с французского потрясающие книги с иллюстрациями. С уходом бабушки все изменилось. Началось выживание. А недавно моя сестра разузнала, как и где был расстрелян дед. Скоро выйдет ее книга о нашей семье.

Протоиерей Вячеслав: А на какой кафедре он служил?

Михаил Боярский: Он служил в церкви на Сенной площади, которую взорвали, в Казанском соборе. А приход у него был в Колпино.

Протоиерей Вячеслав: Он был обновленческим женатым архиереем?

Михаил Боярский: Да.

Ирина Левина: Знание того, что у Вас в роду был такой человек, как-то влияло на Вашу жизнь?

Михаил Боярский: К сожалению, нет. Несомненно, семья имела довольно серьезную духовную закваску. Но сам факт рождения в той или иной семье еще не определяет индивидуальные черты личности человека. Возьмите братьев Карамазовых – они все разные, у каждого своя судьба, свое отношение к Богу. Мой старший брат, несмотря на то, что он верующий и крещеный, вступил в партию. Он меня на десять лет старше, и в то время ему это было нужно по специфике работы в театре. Я очень был с ним жесток: как, нашего деда расстреляли, а ты – в партию?! Он мне тогда ответил: ты еще многого не понимаешь, надо, чтобы и в партии были хорошие люди. Он был самым интеллигентным человеком в нашей семье.
Мы жили в долг, от зарплаты до зарплаты. Музыкальная школа при Консерватории, пионерские галстуки, комсомольцы, коммунисты… Сильно давила идеология. Сейчас, правда, перекос в другую сторону: мода на Православие, без креста – никуда, а все партийные функционеры на всех церковных праздниках стоят в храме.

Протоиерей Вячеслав: “Мне кажется, что о моде на Православие говорить не стоит. Просто растет количество приходов, а вместе с ними – и прихожан. Люди больше узнают о Православии, Церкви, открывают для себя то, что становится им важно и дорого. Что же до “партийных функционеров”, то Церковь отрицает любые формы партийности и разделения на “своих и чужих”: в Церкви все – свои. С чем борется Церковь – так это с обрядоверием, ханжеством и невежеством”.

Михаил Боярский: Вера должна передаваться по наследству. А если человек верит не с младых ногтей – то, значит, от безысходности. К вере может привести тюрьма, несчастный случай, спасение при аварии самолета, или занятия наукой. Нас с братом крестили дома. Я, еще ничего не соображая, маленьким ходил с нянькой в церковь, причащался. Все это было так привычно, так здорово, казалось нормой. Потом появилось большое количество людей, которые бросали священникам колтухи в волосы и ржали… Я начал стесняться.
Отец говорил, что если бы не революция, он бы, конечно, стал церковнослужителем, продолжил бы дело отца, но когда отца-священника забрали, ему пришлось пойти в другой храм – храм искусства, хотя Церковь его и не очень поддерживает, считая, что актерское ремесло – от лукавого. Раньше актеров даже на кладбище не хоронили – только за оградой. И тем не менее, разумное, доброе, вечное можно и в театре сеять, в этом я убедился на собственном опыте.

Протоиерей Вячеслав: А мне кажется, Церковь всегда поддерживала настоящее искусство. Что касается театра, то в советское время он вообще играл исключительно важную роль в духовной жизни людей. Я помню время, когда мы в Ленинграде ходили в Большой драматический театр, как в храм. А сейчас актеры этого театра – мои прихожане… А на кладбище не хоронили только самоубийц. Что же до актеров – достаточно зайти в лаврские некрополи и посмотреть. Но в любом искусстве есть гадкие и малохудожественные вещи. Та же рок-композиция может быть дикой, сатанинской, а может оказаться подлинным шедевром.

Михаил Боярский: Ну, тут я вам Омара Хаяма процитирую, он мне симпатичен своей эрудицией и талантом, с ним и спорьте. “Пока струится в жилах кровь, вкушай вино, вкушай любовь”. В человеке всегда есть здоровое начало, нас Господь такими создал. Что ж теперь? Противиться природе?

Протоиерей Вячеслав: Смотря что понимать под природой… Человеческая природа изрядно подпорчена грехом. Православие как раз и восстанавливает нашу природу в том виде, в котором ее Господь создал. Те же любовь, вино – понятия, имеющие для христианина сакральный смысл. А значит, и “вкушать” их следует с должным отношением.
Вы правильно сказали, что сума, тюрьма и разные потери могут быть толчком, вынуждающим проснуться религиозное сознание. Но на мой взгляд, чувство прекрасного, гармонии – это тоже часть религиозного сознания. Если оно у человека не развито, то он и человек, и актер никудышный…
Все мы когда-то подвергались страшному давлению пропаганды. Я вас, наверное, чуть помоложе, но тоже кое-что помню. И тем не менее, несмотря на постоянное “промывание мозгов”, я, помню, еще мальчишкой думал: “Каким потрясающим, каким законченным и гармоничным был бы мир, если бы Он был”. Так что тоска по Богу, ощущение Его присутствия – приходят при любых обстоятельствах, несмотря на атеистическую среду.

Не согрешишь – не покаешься?

Михаил Боярский: Я думаю, что приход к Богу, как у Сергия Радонежского, в один миг – это удел единиц, подтверждающий мое правило: для того, чтобы прийти к Богу, надо пройти весь жизненный путь. Как у Толстого: пока ты не совершишь всех ошибок – не повоюешь, не попрелюбодействуешь, – ты не сможешь остановиться и осознать, что же это было. Чувство справедливости действительно заложено в нас Богом, но почему-то человек с самого детства агрессивен. Мы знаем, что убивать воробьев плохо, и все же все время ходим с рогатками. Я до сих пор помню, как убил в детстве ласточку. Больше никогда в жизни этого не делал, но один-то раз зачем-то сделал…
Я думаю, что нет единого для всех пути к Богу. Правильнее сказать, что если путь не ведет к храму, то он – неверный. Дорога мужчины – это дорога к Богу. Обязательно. И если он к Богу не пришел, значит – не дошел. Вот тут и начинаются терзания, сомнения, суждения, писания… Я, например, удивлен, что Александр Сергеевич Пушкин не прошел этот путь до конца, в отличие от Достоевского или Толстого.
А верить нужно либо ортодоксально: верю и все! – я так не могу. Либо ломать себе голову, пытаться что-то понять самому. Я человек с сомнениями и не верю тем людям, которые не сомневаются. Слепая вера кажется мне похожей на дурость, и это меня смущает. Люблю умных людей, которые могут сказать: да, можно сомневаться, но лучше поступить так, потому что не все нам дано познать. Когда человек так рассуждает, он верует не тупо, не слепо, не по-бараньи. И потом, нужны экстремальные ситуации. Когда все хорошо, можно и порассуждать, и погрешить, и покаяться, а когда выбор только один: или-или, именно тогда человек проявляет себя воистину – верующий он или нет.
В миру очень сложно так верить. Я ведь не отдам все своему ближнему, не получится. И самое страшное, что главная заповедь: “Возлюби ближнего как самого себя” – для меня абсолютно невыполнима. Пушкин сказал: “Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей”. И я действительно не могу в душе не презирать некоторых людей, я не могу любить всех. Это до отвращения сложная проблема. Я могу вести себя воспитанно и этого не показывать, или даже сделать добро человеку, которого я терпеть не могу, но это же – вранье! Так что самая главная заповедь во мне – застряла. С остальными проще, от остального можно отказаться: не прелюбодействовать, не воровать… Хотя святых нет! Бросьте в меня камень!

Протоиерей Вячеслав: Святые всегда были, и самое парадоксальное, они и сегодня есть. Если бы их вдруг совсем не стало – ни одного – то Церковь прекратила бы свое существование. Церковь не живет без святости. Кто-то из проповедников прошлого сказал: жизнь – это путь ночью в дождь по проселочной дороге, на ней – глина, то и дело падаешь. Можно, конечно, лечь и ждать, пока солнце встанет, дорога просохнет, и тогда продолжить свой путь. Но здравый смысл подсказывает, что надо вставать, отряхиваться, мыть руки и идти, стараясь не сбиться с дороги. Конечно, здесь предполагается и волевое усилие человека продолжать свой путь. Поэтому тот факт, что духовная жизнь мучительно трудна для нас, вовсе не означает какой-то неотвратимой необходимости намеренно грешить. Нравственный закон – это часть естественного откровения Божия, он вложен в человека, и в зависимости от этнического происхождения, от уровня образования, возраста и от многих других составляющих, этот голос совести в нас иногда слышим, иногда – нет.
Верить ортодоксально – это значит – “православно”, т.е. правильно. Церковь сохраняет такую веру в рамках своего учения, в рамках канонов. Но учение и канон оформляются в сознании постепенно. Бог открывается человеку естественно из его собственного житейского опыта, и сверхъестественно – из Священного Предания. Бог оставил в этом мире следы Своего присутствия и многое нам открывает о Себе. И все это, конечно, требует постижения и изучения. Вера – это не плод. Это, скорее, дерево, которое надо растить всю жизнь, преодолевая трудности и надеясь, что оно рано или поздно принесет плоды.


Копнешь в себя, а там…

Михаил Боярский: Я был в Иерусалиме во время схождения благодатного огня, и мой любопытный ум пытался придумать способ, как же можно этот огонь зажечь. И ведь можно придумать! Но люди хотят чуда. А я хочу не чуда, а уверенности. Но уверенность может быть только во мне – надо самому в себе разобраться, как рекомендуют многие мудрецы. А это практически невозможно. Если я в себя копну поглубже, то, кроме дерьма, там ничего нет. Но если, по Толстому, считать, что мы все – кусочки Господа Бога, то каков же Он, если я создан по Его образу и подобию?

Протоиерей Вячеслав: “Про образ Божий в нас – предлагаю судить не по Толстому. А вот подобие нужно еще заслужить. Познаваемое познается подобным: чтобы познать Бога, необходимо иметь подобное Ему внутри себя”.

Михаил Боярский: Некоторые считают, что после смерти остается индивидуальность. Дело в том, что большинства людей, с которыми мне бы хотелось общаться, уже нет в живых. С теми, кто есть, мне неинтересно, и я все отдаляюсь и отдаляюсь от людей. Мне с ними скучновато, а им – со мной: у меня другие воспоминания, другие слова, чувства... Я бы хотел вернуться туда, где все было идеально, где был мой рай – папа, мама, я маленький. Если это случится, и я вернусь туда – то все будет в порядке, а если нет, то что уж тут? Выше головы все равно не прыгнешь. А соблюдать все ради того, чтобы это обрести – я на это не способен. Я верю, пытаюсь, как мне кажется, совершать какие-то нравственные поступки, хотя это совершенно не значит, что они объективно нравственные. Но если бы я каждый раз вставал с утра и думал: что бы мне такого хорошего сегодня совершить, пойду-ка я раздам что-нибудь нищим, – ничего бы из этого не получилось. Иоанн Креститель пытался так поступать, так ему сразу голову отрубили. Чтобы совершить хороший поступок, нужно жертвовать собой – я на это не способен. А для того чтобы истинно верить в Бога, нужно принести себя в жертву, нужно умереть.

Протоиерей Вячеслав: “Любовь без жертвенности – это не любовь, а просто ублажение своей самости. Иоанну Крестителю нечего было раздавать нищим, он сам был нищим, но он принес в жертву Богу то единственное, что имел – свою жизнь, себя. Оставивший его без ответа о своем мессианстве Иисус сделал Иоанна Крестителя героем веры, величайшим из рожденных женами… Нам не быть такими свидетелями Христа, и жертвы наши ничтожны. Но иногда достаточно просто отложить пусть небольшую, но гордыню и самолюбование, и признать свою глухоту и слепоту по отношению к Богу и миру… Только тогда наши поступки будут по-настоящему “хороши весьма”.


Мучительный поиск Бога

Михаил Боярский: Я считаю, что чем более скрыто ото всех твое отношение к Богу, тем более явно ты с Ним общаешься. Я не люблю что-то делать напоказ. Я иногда стесняюсь, когда меня узнают в церкви – тогда я молиться не могу. Чувствую, что не с Богом общаюсь, а думаю о том, как выгляжу в этот момент. Вроде бы, чего проще: нужно за упокой свечи поставить – так я это могу и дома сделать. Но это будет не то, потому что папа с мамой делали это в церкви. И мне нравится ходить в церковь – и когда там много народа, и когда мало. Но хождение туда как на работу я не воспринимаю. Да и народ сейчас не тот, и священники утратили внутреннее право возглашать:”Христос Воскресе!”. Священник должен быть отчасти артистом и воскликнуть это так, чтобы все встрепенулось. Он же говорит с тысячной толпой – а его не видно и не слышно. Получается какой-то междусобойчик. Этого делать нельзя.
Вопросов у меня море, но я, к сожалению, не нашел священника, который мог бы мне на них ответить. Иногда спросишь – отвечают, что не знают, и это меня устраивает, потому что точные ответы только у Бога. Но хотелось бы, конечно, кое-что знать. Вот вы сами подумайте, сколько прошло времени после распятия, когда царица Елена приехала на поиски? Меня это смущает. Петра Первого, можно сказать, недавно похоронили – а никто не знает, как он выглядел: портреты один на другой не похожи.

Протоиерей Вячеслав: Мы недавно вскрыли подвал нашего храма и увидели сваи, на которых когда-то строился Петербург, и коробы, которыми воду отводили. А нас от основания Петербурга отделяет такое же время, как и царицу Елену от евангельских событий. Это как раз исторически очень маленький отрезок...

Михаил Боярский: Стремление к Богу – это поиск, он меня мучает. Я стою иногда тупо у иконы и проклинаю себя: что же я делаю? Просто какие-то формальные вещи? Меня многое волнует и коробит. И я, слава Богу, нахожу этому подтверждение в литературе. По-моему, когда Наташа Ростова сидит на балконе, она больше верующая, чем какой-нибудь схимник, который кладет поклоны и четки перебирает.

Протоиерей Вячеслав: Вера – это всегда поиск, всегда путь. Только вот пользоваться в пути лучше верными картами и помощью опытных проводников, а не сомнительными художественными описаниями тяжести пути. Иначе можно и не дойти…

Михаил Боярский: Недавно я пошел в храм и попросил, чтобы мне дали литературу, прочитав которую, я понял бы каждое слово в Библии. Мне дали какие-то фолианты, и я совсем запутался – это чудовищно тяжело. Согласитесь, что это проблема: долгим путем привести человека к вере, чтобы он все понял. А в итоге все равно получится сократовский вывод: “Я знаю, что я ничего не знаю”, – потому что до Бога добраться невозможно.

Протоиерей Вячеслав: Нужна система. Вы смотрите на игру актера и видите в ней школу, по которой он учился. Неграмотный и неталантливый актер тоже может нравиться невзыскательной публике, но вы-то сразу поймете, что это – “чайник”. У нас, к сожалению, разрушена система духовного образования. Существует сверхъестественное откровение Бога людям, его надо изучать. Очень важный момент – историчность процесса познания Бога людьми. Ведь, нельзя, к примеру, вырвать ни одного дня из истории Вашей семьи: история Вашего деда уходит корнями в историю нашего государства. Точно так же и в процессе постижения Божества не было ни дня перерыва, никаких каникул и отпусков. И надо принять заслуги и плоды всех живших до нас, всех, кто не менее мучительно искал, и, найдя, многое нам оставил. И в этом деле, поверьте, есть авторитеты и помимо рационалиста Толстого.

Кронштадтский чудотворец и философ из Ясной Поляны

Михаил Боярский: Я читаю Толстого, а мне говорят, зачем ты взял его “евангелие”, это же самая мерзкая книга. Я прочел толстую книгу заметок Иоанна Кронштадтского, он пишет: “Толстой – дурак, неверующий, его нужно убить, казнить, потому что он дурак …” И ни одного аргумента! А Толстой был умным мужиком, он начал с того, что привел 20 значений слова “логос”. Я бы хотел найти такого человека, который бы сказал: милый Лев Николаевич, писатель Вы неплохой, но куда Вы сунули свое рыло? На самом деле это – так, а вот это – так. Но не было у него такого оппонента! Потому что он был глыбой!

Протоиерей Вячеслав: С этим согласиться совершенно невозможно. Очень здорово, что Вы соединили эти две фигуры, потому что я сам их часто соединяю, и тоже поражаюсь наивной аргументации, только не Иоанна Кронштадтского, а – Толстого…Кто будет всерьез оппонировать хоть и талантливому, но, простите, невежде? Евангельские изыскания Толстого не выдерживают никакой критики, и это даже обсуждать не стоит. Но отец Иоанн, хоть и не любил Толстого, но таких слов, которые Вы процитировали, никогда не писал – ни о нем, ни о ком-либо другом. У отца Иоанна есть очень жесткие слова о Толстом, но совсем другие – он говорит о колоссальном вреде толстовства. А вот Ленин очень любил Толстого и даже назвал “зеркалом русской революции”… И очень многие из разрушивших Россию и ее культуру подолгу прихорашивались у этого зеркала.

Михаил Боярский: Иоанна Кронштадтского тоже носили на руках! И столько написано про него, это что-то невероятное.

Протоиерей Вячеслав: Им самим написано немного, и, возможно, для кого-то все это не очень убедительно. Но он же не писатель, а священник. Можно читать все что угодно об актере, включая его собственные мемуары, но пока ты его не увидишь на сцене или на экране – все это бесполезно. То же самое и с Иоанном Кронштадтским. Ну что ему полемизировать с Толстым?! Толстой был хорошим человеком, он искал, но каковы результаты? У него было имение, образование, ресурсы, знакомства, авторитет и слава. И что? Мы знаем только, что он открыл одну школу в Ясной Поляне! И все! Ничего больше для России сделано не было. Он сам в своей “Исповеди” писал: “Что я, офицер, мог сказать России, жадно прислушивавшейся ко мне, когда я сам ничего не знал!”. Исповедовался и опять принялся учить тому, чего не знал. Да его опыты с греческим доступны любому семинаристу, и с головой выдают непрофессионала.

Михаил Боярский: Прекрасно, прекрасно. Я не спорю…

Протоиерей Вячеслав: У Толстого есть громадное преимущество – великолепный язык, он гениальный писатель. Но писатель – это не обязательно религиозный деятель, это даже не мыслитель. Были прекрасные писатели, которые писали о ерунде. В конце концов, тот, кто начинает кромсать Евангелие, выбрасывая из него все, что он не может объяснить, заслуживает звания “дурака”. А Пушкин, кстати, благоговел перед Евангелием. И жизнь его можно, условно, конечно, разделить на два периода: христианский – последние тридцать часов, и подготовительный – все остальное время. У Толстого (жаль, конечно!), не нашлось этих последних тридцати часов…
И после этого сравнивать Льва Толстого c Иоанном Кронштадтским, который из нищей северной глубинки приехал в Петербург и, не принадлежа ни к какому мощному клану или какой-нибудь “приличной семье”, блестяще окончил семинарию и академию и служил так, что пять тысяч человек каждый день приезжали к нему в Кронштадт! А когда этому “мужику” стали жертвовать огромные средства, он открывал на них бесчисленные больницы, богадельни, школы, раздавая землю и деньги нуждающимся. И он так говорил с народом, что люди со всей России ехали к нему, а не к Толстому за ответами. К Толстому ехал не народ, а запутавшиеся интеллигенты, книжники.

Михаил Боярский: Ну а кого сейчас пойти послушать? Кто так служит?

Протоиерей Вячеслав: Да дело не в том, кто как служит. Все служат Богу. Конечно, у всех священников разные темпераменты, таланты, харизма. Это не случайно. Господь так специально устроил, чтобы каждый человек мог найти своего духовника и свой приход. Главное – искать. Хотя в Церкви есть такое понятие: “красиво служить Литургию”. Красота службы в истовости, но без театральности, без приторности. Хотя найти грань между внутренним восторгом, который должен проявляться у предстоятеля перед престолом, и кажущейся театральностью очень сложно. Без религиозного восторга – “каждый раз как в последний” – священник вообще не может служить Литургию.
А в завершение хочу сказать: самое лучшее, что мне удалось в жизни, что было мечтой моего детства – это стать священником. Это полная реализация того, о чем я думал, мечтал, к чему стремился. Хотя по-прежнему остается огромная область поиска, да и общение с огромной массой людей, конечно, утомляет. Когда дома поздним вечером звонит телефон, ты с ужасом смотришь на него, понимая, что уже ничего не можешь выдавить из себя от усталости. Постом покупать мясо для приходской собаки приходится в другом районе: в своем меня знают и не поймут. То же самое с вином, кроме кагора: гости, не гости – отвечать в глазах людей за авторитет Церкви будешь ты… Идешь вечером по улице, а выпивохи кричат из темных подворотен: “Батюшка-а-а! Привет!”. Ты все время на виду. Так что в жизни священника очень много схожего с Вашей жизнью. Но быть верующим и тем более, служить Богу – это такое счастье!

Автор: Ирина ЛЕВИНА

Мне нравится ночь и мне нравится время,

Когда я закутавшись в теплый плед,

Могу насладиться Твоим Откровеньем,

Принять все на веру, как есть.

Мне нравится бурно оспаривать старцев,

Безгласно, безлюдно под свет фонаря.

Мне нравится время, когда за близких

Могу  беспрестрасно просить Тебя.

Чувством превосходят нас многие бессловесные животные (отыскивать причину этого теперь неуместно); но умом, разумом, знанием Бог поставил нас выше их. Упомянутое чувство в соединении с привычкой, которая имеет большую силу, может различать то, что подобным душам доставляет удовольствие, и может различать тем легче, что душа животных более привязана к телу, которому принадлежат эти чувства и которым она пользуется для жизни и удовольствия, получаемого ею от того же самого тела. Человеческая же душа посредством разума и знания, о которых у нас речь и которые несравненно превосходнее чувств, возвышается, насколько может, над телом, и охотнее наслаждается тем удовольствием, которое внутри нее; а чем более вдается в чувства, тем более делает человека похожим на скота.

От этого бывает, что и плачущие дети, чем более они чужды разума, тем легче различают чувством даже прикосновение или приближение кормилиц, и не могут выносить запаха других женщин, к которым не привыкли.

О бессмертии души/Блаженный Августин. - М.: Издательство АТС, 2004. - С.349

Еводий. Пока достаточно и этого. Теперь скажи, сколь велика душа.

Августин. В каком смысле ты спрашиваешь, сколь она велика? я не понимаю, спрашиваешь ли ты о ее широте, долготе, толщине, или обо всем этом вместе, или желаешь знать, какой она обладает силой. Мы имеем, например, обыкновение спрашивать, сколь велик был геркулес, т. е. скольких футов достигал его рост, равно и сколь велик был сей муж, т. е. сколь велика была его сила и доблесть.

Еводий. Я желаю знать о душе и то и другое.

Августин. Но первое не может быть не только разъяснено, но даже и мыслимо о душе. Ибо о душе никоим образом нельзя предполагать, чтобы она была или длинна, или широка, или как бы массивна: все это телесное, и душу в этом роде представляем мы лишь по аналогии с телами. Поэтому и в таинствах благоразумно повелевается, чтобы презрел все телесное и отрекся от этого мира (который, как мы видим, суть мир телесный) тот, кто желает явиться таким, каким он сотворен от Бога, т. е. подобным Богу, так как для души нет другого спасения, другого обновления, другого примирения с творцом ее. Поэтому сколько велика душа, — если исследовать ее в означенном направлении, — я сказать не могу, но могу утверждать, что она не длинна, не широка, не обладает массой и не имеет ничего, что обыкновенно определяется при измерении тел. Почему я так думаю? — я готов представить тебе, если угодно, все основания.

Еводий. Мне это угодно, и я сильно этого желаю: потому что мне кажется, что душа есть как бы ничто, если в ней нет ничего из сказанного.

Августин. Но может быть прежде я покажу тебе, что есть много вещей, о которых ты не можешь сказать, что они ничто, и в которых, однако же, нет тех измерений, каких ты ищешь в душе, так что ты увидишь, что душа не только не есть ничто из-за того, что в ней нет ни долготы, ни широты и проч., но, наоборот, тем ценнее и тем значимей, что ничего этого не имеет. а потом мы рассмотрим, действительно ли она ничего этого не имеет.

...

Августин. Я с самого начала предупреждал тебя и просил терпеливо отнестись к некоторой околичности наших рассуждений. Прошу и теперь о том же. Предмет исследуется немаловажный и нелегкий для познания, а мы желаем узнать его и овладеть им вполне. Ведь иное дело, когда мы верим авторитету, и иное — когда разуму. Вера в авторитет весьма сокращает поиски и не требует особого труда. Если она тебе нравится, ты можешь прочитать много такого, что об этих предметах написали, как бы из снисхождения, великие и божественные мужи, находя это необходимым для пользы, и в чем они требовали веры к себе со стороны тех, для чьих душ, более тупоумных или более занятых житейскими делами, другого средства к спасению быть не могло. Такие люди, которых в обществе всегда большинство, если желают постигать истину разумом, весьма легко одурачиваются подобием разумных выводов и впадают в такой смутный и вредный образ мыслей, что отрезвиться и освободиться от него или не могут никогда, или же могут, но только самым бедственным для себя путем. Таким полезнее всего верить превосходнейшему авторитету и соответственно ему вести жизнь. если ты считаешь, что это безопасней, я не только не возражаю против этого, а даже весьма одобряю. Но если ты не можешь обуздать в себе того страстного желания, под влиянием которого решился дойти до истины путем разума, ты должен терпеливо выносить многие и длинные околичные пути, чтобы вел тебя тот разум, который один только может быть назван разумом, т. е. разум истинный; и не только истинный, но и точный, и чуждый всякого подобия ложности (если только возможно для человека каким-либо образом достигнуть этого), так чтобы тебя не могли отвлечь от него никакие рассуждения ложные или истиноподобные.

 

Свет - это излучение или поток частиц, идущий в геометрической прогрессии радиально, от источника света... Может быть, это совсем и не так. Но это мое сугубо личное и только что сформировавшееся предположение. Когда я смотрю на свет, не на его источник, а просто на свет, на светлое небо, на светлое лицо моего друга, с моими глазами ни чего не происходит. Я могу абсолютно спокойно, без всяких для себя последствий, пристально и рассеянно, упрямо и лениво смотреть на плавно текущий, ни кому не мешающий, а мне помогающий сейчас рассмотреть то, что я вижу, свет. Но стоит мне только, коснуться взглядом источника этого света..как неизбежно, но к счастью появятся и тут же исчезнут темные пятна, там где был раньше ни кому не мешающий плавно текущий, все тот же мягкий, рассеянный свет. А если я долго, без остановки, тактично, эксперимента для, стану рассматривать два ярко пылающих, все освещающих уличных фонаря? Они расплываются, растекаются и занимают весь обзор. Постепенно теряются окружающие эти две яркие точки предметы: окна и даже забор. Заливается ярким светом то, что было недавно плавно приятным, прозрачным и четким. Сейчас я оторву взгляд и больше не увижу эту картину, как ниточки света, как хвост у кометы, желая дотронуться быстро и смело, разматывают клубки. Вот я и фонарь. И все же я отрываю взгляд.  Только черные пятна там где был плавный, обычный, вроде приятный, статичный, наскучивший, мягкий, рассеянный свет. Рискнуть, опять и насладиться этим таинственным единением с обычным предметом, а может не стоит тратить время на гон? Но все же я обещаю, когда-нибуть снова слиться въедино с уличным фонарем.