8 слушали 0 копий [+ в свой плеер]

РОЯЛЬ

Жалость легко спутать с нежностью, но это чувство более смелое и дальше идущее. Нежность боится слишком сильных движений, она хочет остаться с любимым в раю. Жалость не может не вспугнуть этой тишины и покоя, потому что хочет дать больше, чем способна дать нежность. Жалость – это новая тревога, уже не та, что сопутствовала желанию, не тревога неутоленности и неутолимости, а страх недодать, недоделиться. Жалость – это порывисто обыскивать себя и все свои владения в поисках того, что может срочно понадобиться любимому, чем можно ему помочь. Предмет жалости – это слабости любимого, его нехватки, боли, страдания, незнания, неумения. Очень опасно принимать жалость за любовь, но еще опаснее – исключать из любви чувство жалости. Любовь без жалости может быть страстной, вдохновенной, нежной, романтичной, очень сильной, но ей недостает той слабости любимого, в которую можно вложить эту силу.

Иногда можно услышать, что слабых любят больше, чем сильных, красивых, совершенных, что к слабым крепче привязываются, потому что главная потребность любви – давать, наделять любимого всем, что есть у любящего. Слабый больше нуждается, поэтому и любовная отдача сильнее. Но вряд ли эта теория верна. Иначе сильные оказались бы самыми слабыми и несчастными людьми – их никто бы не любил. Но мы знаем, что сильных тоже любят, и очень сильно, и это становится частью их силы и вызывает еще большую любовь. Конечно, любовь может начинаться с жалости, как может она начинаться с желания, или вдохновения, или нежности, продолжаясь и заканчиваясь всем остальным. Любовь, которая начинается с жалости, действительно, обращена к слабым. Но суть любовной жалости не в том, что любовь вызывается слабостью, а в том, что любовь находит слабость даже в самом сильном и, полюбив его, начинает жалеть. Жалость входит в самый состав любви.

Полюбив очень сильного, красивого, умного, удачливого человека, мы начинаем чувствовать в нем те точки слабости, которые даже ему самому могут быть неизвестны, или он скрывает их от себя. И самое горячее и любящее в нас постепенно приливает именно к этим точкам слабости, которыми любимый к нам прирастает. Его слабости обращены туда, откуда он не ждет подвоха и нападения, т.е. к любящему. И тогда начинается трудная работа любовной жалости, которая не отменяет ни желания, ни вдохновения, ни нежности, ничего из того, чем может быть любовь, но по-особому сплетается с ними, добавляет чуточку слезной соли и терпкости даже в сладость самого захватывающего слияния и поцелуя. Дело не в том, что у красавца могут быть какие-то тайные недуги, умница боится выступать перед большой аудиторией, а силача мучат детские страхи, то ли насекомых, то ли темноты. Нет совершенных, нет вполне защищенных. Но суть в том, что любовь не только находит готовыми эти слабости, она сама ищет их, нуждается в них, чтобы быть вполне любовью, чтобы жалеть, чтобы преизбыточествовать в давании и самоотдаче.

Если нет этой соленой капельки в объятиях и поцелуях, этого сдерживаемого плача хотя бы о смертности любимого, о неизбежной разлуке с ним, значит, у любви неразвитый вкус, она еще недостаточна солона, не пропиталась той кровью и потом, которыми не могут не делиться крепко прижатые друг к другу смертные существа. Если любящий не жалеет любимого – и самого себя – хотя бы лишь за то, что они оба обречены умереть и посмертные судьбы их неизвестны, встречи непредсказуемы, - значит, любовь еще не поднялась над временем желания, торопливым ритмом его возрастания/угасания. Главная слабость любимого, на которую непременно набредает любовь на самых дальних своих путях, – это его смертность. И чем теснее сплетаются двое, тем острее переживается разрывчатость этого сплетения. И чем больше нежности, чем больше рая в этом теплом пространстве, остановившем время, тем сильнее тревога о часах, которые неостановимо бьют над головой. Жалость – то из четырех любовных чувств, которое больше всего обращено к смертности и слабости любящих, именно потому, что сполна переживает вечное и сильное в самой любви. Одарить любимого собою, подарить ему то бессмертие, которое не суждено нам порознь, но которое есть между нами... Именно жалостью любовь вступает в состязание со смертью, пытается вырвать у нее жало.

139 слушали 14 копий [+ в свой плеер]

Saksafon-Saksafon-stariy dobriy Titanik

Из всех четырех свойств любви это труднее всего описать. Само слово «нежность» расплылось от тысяч воздыханий и заклинаний, где оно означает все и ничего. Нежность может возникнуть до желания и вдохновения, но по-настоящему она становится ощутима душой, уже набравшейся любовной силы, готовой не только брать, но и давать. Нежность – это имя самоотдачи, которая все, приобретенное любовью, теперь отдает любимому, стелется перед ним и вокруг него, охраняя каждый его шаг. Нежность – это имя мягкости, которая вдруг нисходит на душу, уже испытавшую и твердость желания, и полет вдохновения. Все, что судорожно билось в желающей душе, а потом расправляло крылья в душе творящей, теперь вдруг собирается в один комочек, подступающий к горлу при одной мысли о любимом. Хочется стать его домом, кровом, раковиной, скорлупой, охранять его от всего острого, шероховатого. В том числе – и это главное – охранять от самого себя, от своих покушений и приставаний, от диктатов и капризов своей страсти, от приступов несвоевременного желания, от смены своих настроений, от бытовых забот и неустроенности, от всего ранящего и царапающего. Любимое вдруг предстает во всей его беззащитности, как сплошная уязвимость, содранный кожный покров.

И в самом деле, любовь – это высшая степень обнаженности. И даже любовное желание, которое торопливо сдергивает эти покровы, бросает их на воздух, и любовное вдохновение, которое подхватывает эти воздушные покровы, расшивая их золотом и жемчугом, – они не отвечают на важнейшую заботу любви: сохранить это раскрывшееся тебе существо. Во всех порывах страсти и вдохновения, которые тебя сливают с ним, уносят в иное, не забыть о нем самом, вернуться к его хрупкой данности, которую любовь делает еще более уязвимой. Нежность – это имя бережности, которая закрывает любимое от всех щелей и сквозняков продувного пространства: закутывает горло, подтыкает одеяло, обнимает, лелеет, баюкает, сплетает из рук колыбель, из пальцев – защиту глазам, из губ – защиту ушам, чтобы только шептать, только прикасаться кончиками губ, только, оберегая слух, ронять редкие и тихие слова, как сад – янтарь и цедру, едва, едва, едва.... Это «едва-едва», эта легкость прикосновений, ступание на цыпочках, молчаливое ожидание пробуждения, горячий чай на ночь в постель и кофе по утрам, эти повадки слуги, вдруг вырастающие из хозяйских, привыкших брать и сжимать рук, – все это и есть нежность. Быть в услужении, быть защитой, одеждой, подставкой любимого существа, чтобы оно могло на тебя опереться всюду, куда встанет ее нога, куда потянется рука. Нежность – это «ласковые ласки», не такие, что вымогают еще и еще, выворачивают наизнанку, но такие, которые восстанавливают целость и неприкосновенность любимого существа, очерчивают прикосновением его границу, успокаивают его в нем самом. В нежности это любимое существо наконец становится «существом для себя», «целью в себе», а я становлюсь его средством.

Нежность почти ангелична и вместе с тем очень телесна. Это райская чувственность, которая не знает бурь желания, не ищет вторжения внутрь, овладения изнутри, пронзительных стонов, змеистых перевиваний и жалящих проникновений («виясь в моих объятиях змеей»). В раю нет деления на внутреннее и внешнее, плоть прозрачна, вся ее внешняя сторона есть и внутренняя сторона. Для нежности нет ничего желаннее, чем кожа, нет ничего сладострастнее, чем прикосновение, нет ничего горячее, чем теплота щеки, к которой прижимаешься щекой. Нежность – это накожная чувственность, которая бродит пальцами или губами по шее или по плечу и воспринимает любимое существо прежде всего как родное, вылепленное из своего же ребра. После всех бурь, долго носимые желанием и вдохновением, любящие могут наконец остаться в раю, куда вынесла их история их любви, и тихо прильнуть друг к другу. Они заслужили право на почти неподвижность, почти покой, которые прерываются легким шепотом, щекоткой, поглаживанием, шебуршением только для того, чтобы глубже ощутить это блаженство покоя, простого сопребывания в одном времени и пространстве, где каждый защищает другого собой.

Желание – это неутолимая потребность в другом, зависимость от его лица, кожи, рук, запаха, голоса, а также от выражения его лица, выражения глаз, от всего что выражается в нем, как неуловимость души, которую тебе нужно не поймать, но выйти с ней в такой путь, чтобы вместе стать неуловимыми. Желание – это болезнь другого, переполненность, беременность этим другим. Но где есть беременность, там не замедлят и роды. Вдохновение – это роды желания. Желая другого человека, вбирая его в себя, ты его заново рождаешь – уже из себя, чтобы он мог стать другим, чтобы на свет родился новый человек, созданный твоим вдохновением. И одновременно ты сам, желая стать любимым и посеять себя в другом человеке, заново рождаешься из него. Согласно Платону в «Пире», любовь – это «стремление родить и произвести на свет в прекрасном», поскольку только так смертное может приобщаться к бессмертию: оплодотворяя и беременея, производя, рождая себя из другого и другого из себя.
Для многих людей, если не для большинства, любовь оказывается единственным опытом вдохновения. Даже если он «червь земли», а не «сын небес», – этого полета у влюбленного никто не отнимет. И никакому «работнику вдохновения», художнику и поэту, не угнаться за ним в этом полете, оставаясь лишь жрецом своего искусства. Творчеству нужно нечто большее, чем слова и краски, ему нужна вся личность. Но именно поэтому оно не может происходить в одиночестве: личность есть только там, где есть отношение личностей. Можно быть одиноким творцом в литературе и не нуждаться ни в ком, кроме читателей (тоже сотворцов, но вторичных), – да и в них не нуждаться! Но нельзя быть одиноким в творчестве личности, оно возможно лишь как сотворчество. Потому что нет такой бумаги, где я могу записать себя как личность, кроме души другого человека. Нет таких красок или понятий, в которых я могу выразить себя, кроме ответных переживаний и мыслей другого человека. Любовь может возникнуть только между творческими личностями – не потому что они порознь занимаются какими-то видами творчества, а потому что они становятся творческими в самой любви.

Вдохновение – это взаимное преображение любящих. Не только условное, мечтательно-фантастическое преображение в глазах другого. У Стендаля любовь описана как «кристаллизация». Подобно тому как голая ветка, опущенная в насыщенный соляной раствор, быстро обрастает ослепительными кристаллами, так и подчас заурядное существо в представлении любящего наделяется всевозможными достоинствами...
Страсть, в отличие от любви, – это магнетизм без магии, это прикованность одного человека к другому без той внутренней свободы, которая дается вдохновением. Страсти нужно только то, что есть, ее гнетет действительность бытия, единственность того, что она нашла и без чего не может; она хочет повтора, чтобы «еще и еще, только это». Страсть обрекает на страдание, потому что ей нечем дышать, она не готова дать свободу любимому существу, боится этой свободы как неотвратимой измены. Любовь дышит воздухом возможностей, она нуждается в постоянном обновлении себя и другого. И она не боится свободы, в ее основании – вера, что любимое навсегда останется с тобой, потому что иначе не было бы и самой любви. Раз встретившись, можно уже ничего не бояться, потому что то, чем ты принадлежишь мне, не может принадлежать никому другому, оно только мое, только я могу его знать. И радостно бросать этот бумеранг на все четыре стороны света, зная, что из любой стороны он к тебе же и вернется, принеся с собой свежий ветер и заново подтвердив взаимную обреченность. Любовь любит отпускать любимое на волю, чтобы снова и снова встречаться с ним в неизвестности, на заранее не обговоренных путях, куда их может вынести только врожденная предназначенность. В этой неизбежности возврата из любой точки разлуки любовь заново справляет свое торжество. Страсть душит и тяготит, как иго; о любви можно сказать, что иго ее – благо, и бремя ее легко.

Четыре стороны любви
МИХАИЛ НАУМОВИЧ ЭПШТЕЙН
желание – это не только телесное влечение, но и душевная невозможность обойтись без другого. Душа испытывает почти телесное жжение, срочную, неутолимую потребность прикипеть к душе другого – и чтобы это длилось и длилось, чтобы можно было входить в нее бесконечно. Как и тело, душа все время хочет увеличивать меру своей близости с другой душой, и если позавчера еще можно было говорить о политике и литературе, а вчера о мистике и метафизике, то сегодня хочется говорить только о том, что составляет тебя и меня, только о нас, только о любви, о самом сокровенном, что есть ты и я в отношении друг к другу. Всякая иная предметность, возникающая между нами, начинает томить и раздражать, как преграда для внутренней близости. Лишь потом, когда произойдет прорыв и души начнут дотягиваться друг до друга хотя бы кончиками пальцев, предметность может вернуться и разлиться широко, на всех и на все, потому что оно уже не мое и не твое, а наше. Душа другого человека – вот главный предмет желания. Чтобы эта душа была мне открыта, ждала и изливалась мне навстречу – словами, чувствами, признаниями, вопросами, загадками, отгадками. День и ночь заполнены этим внутренним разговором, этой жаждой непрерывного душевного и духовного общения: как будто в другом открылась какая-то бездна, в которую тебя влечет, и все, что есть в тебе, может поместиться в этой бездне: она все поймет, охватит, объемлет, у нее нет границ. Все, что есть в тебе, обращается к этому человеку, рассказывает ему, спрашивает, отвечает на его вопросы и задает их себе от его имени. Все, что есть ты, все твои мысли, переживания, слова, образы, превращается в сплошной неостановимый поток, несущийся навстречу другому. И странное, порой страшное чувство охватывает тебя - что ты себе уже не принадлежишь, что есть только это неистовое исхождение из себя в надежде на то, что другой тебя примет и даст место в своей душе. А иначе тебе некуда идти, твой дом уже пуст, полуразрушен, брошен впопыхах, как при бегстве, и если другой не даст тебе прибежища, ты станешь странником, тенью, тебя просто не будет.

Сила душевного желания такова, что им можно все приобрести, но и все потерять: это ставка на бесконечность. Поэтому желание неотделимо от страдания, которое порой выступает даже как синоним целой любви: «он страдает по ней», т.е. ему больно, мучительно без нее. Душа влечется к душе, хочет подолгу быть наедине с ней, срастаться с ней в одно целое, образовывать андрогина – зверя с двумя спинами и одновременно многоочитого ангела, который смотрит на мир глазами двоих, в растущих гранях и призмах, которые образуются взаимным преломлением их взглядов. Такие ангелы изображаются в кн. Иезекииля, они имеют вид колес, ободья которых полны глаз. Вот так и душе, душке, дужке хочется стать одним колесом с душой другого и катиться, катиться, неведомо куда, по всей земле, а раскатившись, уноситься и в небо, исчезать там, где никто не может настичь и постичь их, двоих.

Дневник, для меня это что-то сокровенное. Тетрадочка, куда записываешь свои переживания, чувства, признания самой себе. То, что никому не расскажешь, а проанализировать и разложить по полочкам нужно. А записав все что хотелось, запрятать в дальний уголок письменного стола, чтобы не дай Бог, кто-то случайно не нашел и не прочел твои секреты. Спустя годы, берешься за стопку пожелтевших тетрадок, где хранится вся твоя жизнь: школьные любовные записочки, переписка с любимым человеком, капельки слез, растворившиеся в чернилах слов о душевных страданиях, боли, горе. Все это бережно храниться долгое время, и потом, спустя годы, как самая ценная реликвия , передается повзрослевшей дочери, которая читая, поймет: оказывается мама тоже была молодой, влюбленной, сумасшедшей, бесшабашной. Так моя мама отдала мне свои дневники. Так я отдам свои. Как хочу я, чтобы эта традиция не умирала!
И как же странно мне заводить дневник в интернете :) , Полностью с ног на голову переворачивая все представления о предназначении данного эпистолярного жанра :) Буду учиться, интересно.

15 слушали 0 копий [+ в свой плеер]

Sky Is Over, Serj Tankian